Риторики первой половины XIX в (стр. 7 )

Но может ли слово того быть могущественно, кто сам не убежден, в чем хочет убедить других? Истинный оратор никогда не будет основываться на таких доказательствах или мнениях, справедливостью которых сам не проникнут. Никто не бывает красноречивым, говоря противно мыслям своим, выражая не собственные свои чувствования. Одна только речь откровенная, один язык сердца нас убеждают. Высокое красноречие должно быть словом страсти или чувства самого живого. В них источники убеждения; они сообщают гению человека силу, которой не имеет он во всякое другое время. Напротив, сколь затруднительно положение оратора, когда он не чувствует того, что выражается словами; когда он высказывает чувства, которых не имеет.

Занимающиеся красноречием, для приобретения навыка говорить, при рассматривании какого-либо предмета, иногда с намерением поддерживают сторону менее основательную; они испытывают силы свои в преодолении трудностей. Но подобное упражнение не послужит к усовершенствованию оратора; можно даже опасаться, что оно приучит к пустым и ничтожным противоречиям. Это еще допускается в обществе, где не говорится ни о каком важном предмете и где обращают внимание на блестящий разговор. Гораздо лучше защищать мнение, в котором мы сами убеждены, и, для доказательства справедливости его, употреблять доводы истинные, которыми мы сами проникнуты. Таким только способом можно привыкнуть к размышлению основательному, к сильному и пламенному изложению мыслей. Там, где рассуждают о делах государственных, навык говорить не по убеждению может подать невыгодное понятие о характере; иногда игра ума покажет совершенное его отсутствие.

Предмет речей совещательных редко позволяет оратору заранее изготовлять их со всею подробностию; большею частию доказательства должны родится во время состязаний. Невозможно предугадать направление стороны противной, и тот, кто надеется на речь, прежде обдуманную, нередко отвлекается от избранных им положений. Главные мысли часто изменяются, а вместе с тем уничтожаются и доводы. Не без основания все предубеждены против обыкновения приносить в совещательные собрания наперед заготовленные речи. Они бывают полезны при наличии прения, потому что оратор вправе избирать и ограничивать свой предмет. Но по мере усиления прений и опровержений с противной стороны подобные речи теряют силу, обращаются в декламацию, имеющую целию блистать внешними красотами, а не сущностью дела: и могут ли они убеждать наравне с речами, изливающимися прямо из уст оратора, хотя и несовершенно обработанными?

Из этого, однако, не следует, что не нужно обдумывать предмет и приготовлять, то о чем надобно говорить перед собранием. Напротив, кто пренебрегает этою предосторожностью или полагается на свою готовность, тот непременно привыкает говорить слабо и не в порядке. Размышление или приготовление полезно, когда объемлет целый предмет, а не какую-либо часть предмета. Что касается до основания самого предмета, то надобно совершенно им овладеет и знать все, что к нему относится. Излишняя заботливость о словах и выражениях придает речи изысканность и искусственность. Оратор, неуверенный в присутствии духа, еще не повелевающий своими словом, что приобретается одним только навыком, пусть выучивает наизусть всю речь, которую произнести желает. С большею уверенностью в слове он придет в состояние говорить без приготовления. Тогда пусть письменно изготовляет вступление, чтобы начинать без замешательства; для остального исследования может довольствоваться главными положениями, на которых намерен останавливаться, не заботясь о словах — они родятся в пылу произношения. Такие указания, содержащие все основание речи в малом объеме, полезны для начинающих и в том отношении, что приучают к точности, которую оратор скоро утрачивает, будучи обязан говорить часто; они заставляют внимательнее рассматривать предмет и располагать мысли методически, в строгом порядке.

Во всех родах совещательного красноречия всего важнее ясный метод, соответствующий предмету. Под методом мы не разумеем правильных подразделений, как то бывает в проповеди: в совещательном собрании излишняя дробность разделения тягостна для слушающих, разве только в том случае, когда оратор пользуется особенною доверенностью или когда предмет, по своей важности, этого требует. Одно исчисление главных и подчиненных предложений пугает слушателей, предвещая длинную речь. Притом главное разделение не должно быть обнаружено, но ему необходимо следовать в развитии речи. Оратору нужно наперед распределить свои мысли и усвоить их прежде произношения: это вспомошествование памяти дает возможность говорить последовательно и без замешательства, которого не избегнет тот, кто не составил себе никакого начертания. Порядок необходим и в отношении к самым слушателям, если только хотим произвести на них желаемое впечатление. Он придает словам нашим силу и ясность, способствует нам следить ход речи и вполне обнимать доказательства оратора. Самое изящество речи требует порядка в ней, как и во всяком художественном произведении; без него оратор не достигает цели своей, и часто самое блистательное красноречие нимало не убеждает...

Что касается до слога, то он должен быть обилен и естествен; здесь изысканность неуместна: она препятствует убеждению. Этому роду красноречия приличествует слог сильный и мужественный, украшенный язык — все это производит поразительные впечатления. В метафорах блестящих, одушевленных, изобразительных слушатели оставляют без внимания некоторые неправильности, заметные в других сочинениях. В быстром разговоре блеск украшений поражает нас; тут не замечается и самая неточность.

Прилична ли совещательному красноречию более сжатость или обилие? В этом трудно определить границы. Обыкновенно предпочитают развитие предмета обильное. Но крайность и тут опасна: оратор часто теряет более в силе речи, нежели сколько выигрывает в ясности. Без сомнения, обращаясь к собранию, не говорят отрывистыми предложениями и краткими изречениями; необходимо развивать свои мысли, чтобы передать их другим. Часто это намерение употребляют во зло. Не забудем, что как бы приятно мы не передавали другим мысли свои, внимание слушателей утомляется; а как скоро слушатели почувствовали утомление, тогда бессильно красноречие. Речь слабая и многословная не может нравиться; лучше недосказать, нежели говорить слишком много; лучше мысль свою показать с одной какой-либо стороны в самом ярком свете, и при этом оставить слушателей, нежели представить ее во всех возможных видах, обилием слов утомить внимание слушателей и оставить их тогда, как они уже пресыщены и утомлены. Произношению пред собранием людей различного звания и различных характеров речь твердая и смелая наиболее приличествует. Надменность и самонадеянность отвращают от себя; не должно подавать даже мысли о подобных чувствованиях. Но убеждение имеет свой особенный тон, свойственный человеку самому скромному, уверенному в излагаемом деле: это более всего действует на убеждение других. Напротив, кто произносит слабо и с сомнением, обнаруживая, что и сам не вполне убежден в своем мнении, тот в состоянии ли передать его другим?

Вот условия изящества совещательного красноречия, основанные на началах психологических и наблюдениями над произведениями ораторов. Цель этого рода ораторской деятельности — убеждение, рождающееся от познания истины. Доказательства и развитие дела служат здесь основанием. Надобно быть проникнуту справедливостью мнения своего, выражать истинные чувствования, а не притворные. философский элемент речи, или рассуждение должно основываться на деле, а не на словах. Порядок и ясное расположение необходимы. Выражение требуется сильное и одушевленное; однако среди самаго пламени речи не надобно забывать приличий в отношении к слушателям. Слог пусть будет лучше свободный и легкий, сильный и изобразительный, нежели слишком обильный; в произношении нужна твердость и определительность. Наконец, оратор должен помнить, что впечатление, производимое речью щеголеватою и искусственною, кратковременно; напротив, действие ума точного и основательного сильно продолжительно...

. Учебный курс словесности (1843—1844)

Василий Тимофеевич Плаксин (1795—1869) — преподаватель и теоретик, писатель. Сын сельского священника, окончил рязанскую духовную семинарию в 1816 г., затем поступил в Главный педагогический институт в Санкт-Петербурге (1819 г.), откуда в 1822 г. был уволен “по неблагонадежности к учительскому званию”. На следующий год Плаксин был принят в Департамент народного просвещения канцеляристом. Начав педагогическую деятельность в 1827 г. в Морском кадетском корпусе по приглашению , Плаксин продолжал оставаться преподавателем русской словесности более 40 лет. Он “получил лекции” русской словесности и истории русской литературы в Артиллерийском училище (1828—1847), во 2-ом Кадетском корпусе (1829—1832), в Технологическом институте (1829—1838), в Академии художеств (1830—1839), в Школе гвардейских прапорщиков и кавалерийских юнкеров (1830—1839, 1855—1860), в 1-ом Кадетском корпусе (1835—1864 — “наставник-наблюдатель русской словесности”) и в разных пансионах и частных домах.

Сохранились многочисленные отклики о Плаксине как о преподавателе, умевшем заинтересовать учеников своим предметом, строго преследовавшим “долбню”, обращавшем особое внимание на сочинения, по поводу которых он часто устраивал в классе диспуты учеников. Плаксин был интересным собеседником; на вечерах у него собирались многочисленные ученики и ученые, например, , . и др.

известен рядом трудов по словесности: “Краткий курс словесности, приспособленный к прозаическим сочинениям” (Спб., 1832; 2-е изд. 1835); “Руководство к познанию истории литературы” (Спб., 1833; 2-е изд. 1846). В 1843—44 гг. вышли два тома его “Учебного курса словесности”.

Публикации из этого курса: Вступление; Введение в риторику; главу V Ораторские сочинения и несколько примеров ораторских речей.

Вступление

Определение словесности в разных значениях.	§1. Для чего человеку даны любовь, сострадание, соревнование? Потому он от детства и до старости не может преодолеть влечения узнавать то, что другие думают, и передавать то, что сам думает? Потому что Творец, для отличия от других животных, дал ему стремление к общежитию, желание быть в связи, в сношениях с подобными существами. Но сия потребность духа человеческого была бы нам в тягость, если бы природа не снабдила нас средствами для удовлетворения оной. Вот для чего мы имеем простое, но чюдное преимущество пред другими животными: способность вполне выражать внутренние движения души звукораздельным голосом. Эта способность называется словесностию, даром слова.
	§2. Другое, столь же существенное, отличие человека состоит в стремлении к совершенствованию самого себя, к улучшению своих способностей и действий, к распространению познаний, посредством которых он употребляет в свою пользу и силы самой природы. Следуя этой наклонности духа, человек, с помощью наблюдательности, собирает общие правила, и, связывая их в непрерывный последовательный порядок, составляет науки, из коих каждый определяет известный род истин. Таким образом составилась наука словесность, которая, объясняя законы дара слова, имеет целию усовершение дара сего или учит выражать внутренние движения души его словами, согласно желанию. Вот два разные значения словесности; но есть еще третие, — совокупность словесных произведений, в которых соблюдены правила науки, или лучше сказать, которые могут быть образцами для правил науки — литература.
Предмет и разделение науки.	§3. Хотя разность этих значений очень велика, однако в них есть много и общего, а именно: выражение мыслей и чувствований словами сообразно с целию. Следовательно, наука словесность должна говорить о мыслях и чувствованиях, о слове и сообразности речи с целию. Но как мысли и чувствования входят в состав других наук: логики и психологии, то здесь мы будем говорить об них в качестве предварительных познаний столько, сколько нужно для понимания нашей науки. Грамматика, излагая законы языка и употребления слов, должна составлять низший курс словесности; и потому здесь будут изложены только начала ее. Собственно высший курс словесности составляют риторика и пиитика: первая излагает законы применять речь к житейским целям и соображать ее с свойствами знаний; вторая определяет свойства и условия изящной речи, следовательно, она входит в курс другой науки: теории изящного, или эстетики.
Цель и предмет сей науки.	§4. Словесность, как наука, имеет целию усовершенствование речи, то есть: устроять речь так, чтобы она имела в душе читателя или слушателя то же самое, что думает и чувствует сам говорящий или пишущий. А как сие действие на душу другого совершается посредством слова, т. е. сочетания мыслей с звуками; то предварительно нужно знать происхождение мыслей, те силы, которые производят оную, свойства слов, сочетание их в речи, потом уже силу или власть слова над человеком и превосходство оного пред прочими способностями выражения мыслей. — Ибо человек, кроме слова, употребляет для сего и другие средства: телодвижение, живопись и проч...

Введение в риторику

Сила слова	§131. Таким образом, дар слова, будучи выражением внутренних движений души и связию общежития, составляет почти единственное средство нравственного и умственного усовершенствования человечества, ибо посредством слова мудрец сообщает нам свои глубокие размышления; в слове доходят до нас действия и знания веков минувших, и слово сохранит нашу жизнь, усилия наших умов в памяти позднейшего потомства. Оно вливает в душу возвышенные, смелые помыслы, воспламеняет и укрощает бурные порывы сердца, рождает нежные и благородные чувствования и склоняет к отважным подвигам.
	§132. Итак, дар слова, разливая просвещение, умудряет человека и, облагораживая чувствования, образует его. Первое в особенности есть дело науки, которая облекает в слово вековые опыты и наблюдения, в систематический порядок приведенные. Впрочем, и отдельное отрывчатое выражение знаний нередко достигает той же цели, как и наука, как мы увидим это после, при рассматривании каждого рода сочинений, проистекающих как из различных свойств знаний, так и из потребности общества. А второе выполняется произведениями так называемой изящной словесности, законы которой будут объяснены на своем месте.
Различие прозы и поэзии.	§133. Дар слова имеет два назначения: необходимое удовлетворение общежитию, житейским надобностям и свободное, бескорыстное удовлетворение чувству изящного; отсюда происходят две отрасли словесности: проза и поэзия, коих различие состоит в том, что первая, проистекая из рассудка и разума, говорит сим мыслящим способностям о мире действительном, о мыслях существенных, для пользы житейской или нравственной; а вторая, происходя из фантазии и чувств, действует на воображение и чувства посредством вымыслов, облеченных в изящные формы. прозаик, понимая природу, списывает ее; поэт, находя мир непонятным или несоответствующим его идеям, творит из него идеальный, чувственно-совершенный. Следовательно, проза есть выражение познаний; поэзия — выражение идей, спор с природою, творчество и свободное, изящное искусство.
	§134. Каждую из сих отраслей словесности можно рассматривать как простое действие врожденной способности и как искусство: первое бывает безотчетно, неопределенно; а второе есть плод наблюдений, соображений, поправок и выводов, сличаемых и повторяемых с удачными действиями людей гениальных и талантливых. Систематический свод таких наблюдений и выводов, подведенных под одно общее начало, называется наукою. Следовательно, всякое искусство требует особенной теории — науки; посему высшая словесность, как наука, разделяется на риторику и пиитику. Первая показывает способы излагать и располагать речь прозаическую, сообразно намерению писателя; а вторая — облекать вымыслы в прекрасные формы.
	§135. Хотя сущность речи, как выражения мыслей и чувствований, была одинакова во всех веках и у всех народов; но значение ее, относительно общественной деятельности, повременно изменялось не только у различных народов, но даже у одного и того же народа в различные периоды его жизни; и эти разности и изменения происходили и зависели от характеров обществ. А по мере изменения значения речи, как средства общественной деятельности, изменялось и понятие о словесном искусстве; потому что многие законы этого искусства изменялись. От того не должно удивляться, что определения риторики в разные времена были столь разнообразны, что нередко одно другому сильно противоречили.
Изменение понятия о риторике.	§136. Греки, называя грамматикою все части нашей словесности, подчиняли ей знания всех свойств и видоизменений языка, всех форм речи; они излагала общие начала нравственной философии и психологии, подробные наставления красноречия и, и определяла формы поэзии. Риторика составляла важнейшую часть ее; она определяла и преподавала правила красноречия. Греки имели только две отрасли словесного искусства: ораторство и поэзию; первое было средством политики и общественной деятельности; вторая делом религии; потому ораторство и поэзия, а следовательно риторика и пиитика, почитались у них чрезмерно высоко. Но самая эта важность риторики давала ей много условного и частного; так что на не могла иметь общего начала и характера науки; отсюда входили в нее то частные или случайные, то произвольные толкования; а это в свою очередь дало возможность софистам превратить риторику в особое искусство составлять хитросплетенные речи, которые, запутывая слушателя, играли вниманием его и волею.
	§137. Римляне учились всему у греков в то время, когда риторика их смешалась с софистикой; потому они никогда не имели истинной риторики; так что величайший оратор и учитель красноречия, Цицерон, живший в цветущее время ораторства, определял риторику, по нашим понятиям, очень странно, говоря, что “риторика есть искусство говорить хорошо, красиво (украшенно), обильно и мудро”. Так как у римлян ораторство составляло единственную отрасль прозаического искусства и так как Цицерон увлекал своими речами гениально-софистическими, то учение его о красноречии или риторические правила остались неизменны, и перешли к народам нового мира.
	§138. Новоевропейские народы заимствовали свое учение от римлян и греков; то и риторика древняя оставалась во всей своей силе дотоле, пока она составляла достояние школ. Но когда ученость слилась с народною жизнею, когда ее сделали средством общественных и общежитных удобств, тогда между прочим стали думать и об изменении риторики; только с одной стороны по общему закону всех преобразований, с другой по недостатку определенного направления ума, одни совсем отвергают ее существование; другие, допуская пользу и необходимость ее, не хотят признать ее наукой; третьи думают, что риторика есть особого рода сочетание логики с психологиею; иные почитают ее приложением эстетики к прозаическому искусству и т. п. Сообразно этим мнениям дают риторике различные определения, называя ее то наукою, то искусством. Обилие речи или многословие в наше время только тот почитается достоинством речи, у кого душа пуста. В XVIII столетии, когда мы едва только научились говорить связно, когда только образовался чистый и выразительный язык, щегольство многословием и обширным блестящим выражением было весьма естественно.
Отличие риторики от других наук.	§139. Ежели допустим, что риторика учит выражать мысли ясно, правильно, красиво, — приятно — хорошо; то смешаем сию науку с логикой, грамматикой и эстетикой. Сверх того, красота и приятность суть следствия согласия и других свойств речи; да и может ли проза иметь эти свойства конечною причиною? Это только средства, в некоторых случаях ведущие к цели, предполагаемой сочинителем. Конечно, риторика имеет много общего с логикой, грамматикой, пиитикой и эстетикой; но от всех сих наук отличается тем, что или касаясь их предмета, или употребляя одинаковые с ними средства, или приводя к той же цели она всегда и везде говорит только о том и для кого, чтоб изложение и расположение речи совершенно соответствовало намерению говорящего; о чем ни одна и сих наук не говорит непосредственно. Слово же хорошо не имеет определенного значения, следовательно, не может ничего определять.
Красноречие.	§140. Нельзя также допустить и того мнения, что риторика учит только красноречию. Нет сомнения, что красноречие, принимаемое в значении искусства, составляет предмет ее; однако же можно писать, как должно, выполнять все требования речи, относительно назначения оной, и вместе с тем некрасноречиво, ибо это не всегда нужно писать; и притом для красноречия недостаточно только одной науки; для этого нужно иметь дар природы, который достается в удел немногим. Следовательно, красноречие относится к риторике, как отрасль искусства к общей науке; и отличается от словесности вообще, как часть от целого; оно посредством слова управляет волею и читателя или слушателя. Красноречию можно противоположить просторечие, которое состоит в простом выражении мыслей или знаний, не только не имеющем, да и не предполагающем никакого отношения к воле и решимости читателя. Оно, сообщая мысль, не хочет ни увлекать, ни убеждать.
Разделение красноречия.	§141. Всякая наука имеет две главных части: теоретическую и практическую; следовательно, и риторика, ежели примем ее за отдельную науку, также разделяется на две части: первая теоретическая или общая риторика, по общему закону всякой теории излагает общие свойства и законы речи прозаической, отношения составных ее стихий, т. е. мысли и слова, главные роды ее, проистекающие из разности самых значений, выражаемых прозою; впрочем, это рассмотрение речи и законов ее во многом может быть приложено и к самой поэзии. Практическая риторика, или частная, рассматривает употребление речи прозаической, приложения ее к общественным потребностям и житейским отношениям и частные видоизменения каждого рода ее.

Глава V

Ораторские сочинения, или речи

Определение речи.	§252. Ораторская речь всегда пишется для убеждения; следовательно в ней соблюдаются все правила убеждательной прозы. Убеждение тогда только может быть совершенно и решительно, когда все способности души согласно увлекают волю; посему речь есть такое сочинение, которое при изустном произношении, научая ум, возбуждая чувства, воспламеняя воображение и фантазию, склоняет волю слушателя согласно с желанием сочинителя. Следовательно успех убеждения зависит от применения речи к образу мыслей, вкусу, наклонностям, страстям, характеру и образованности слушателя. От того ораторское искусство подчинено многим условиям временным и местным: каждая страна давала ему свой характер, потому что ораторство не составляет особенной потребности духа человеческого или естественного стремления его наружу, и не изображает неизменной внешней природы; оно всегда было и будет средством общественных видов и почерпает материал из того же нравственно-гражданского мира, а этот мир бесконечно изменчив. Вот почему ораторство имеет два рода законов: одни в природе человека, другие в характере общества; первые всегда одинаковы; вторые зависят от духа времени и от общества.
Разность древнего и нового ораторства.	§253. В древнейших государствах Азии, по духу организации их, нельзя искать ораторского искусства; оно там принадлежало лицам, а не обществу; общественное ораторство родилось в Греции и в Афинах взошло на высочайшую степень. Там ораторство было главною причиною общественной деятельности; все правительственные должности достигались и поддерживались красноречием, даже полководцы управляли войсками посредством красноречия; и потому оно имело у них характер чисто политический. Это политическое направление послужило причиною изобретения нового ложного искусства софистики, которую часто употребляли вместо истинного красноречия люди, не имевшие высокого ума и сильной воли, необходимых для оратора; они многословным хитросплетением обольщали слушателей. Такое злоупотребление высокого, благороднейшего искусства послужило поводом положить началом ораторского учения правило нравственно прекрасное, но в искусстве ложное: только муж испытанной добродетели может быть красноречив. То же самое повторилось в Риме. По понятиям древних народов о добродетели у них это правило имело вид истины, потому что сила характера и мужество составляли главнейшую их добродетель (virtus). Без чего, конечно нельзя быть оратором, особенно народным. С падением древнего мира, все изменилось, изменилось и ораторство. И мы можем сказать: только добродетельных людей надобно допускать до ораторства.
	§254. Софистика была источником и другого правила: Поэтом надобно родится, а оратором можно сделаться (poetae nascuntur, oratores vero fiunt). Первая половина этого правила, безусловно справедлива; а вторая более нежели сомнительна. Конечно, где можно было невежественную толпу взволновать и увлечь хитросплетенным многословием, там можно было научиться ораторству. Но истинное ораторство — искусство владеть и располагать умом, волею и страстями слушателей — требует столько же даров, сколько и учения. В самом деле, что может сделать словом своим человек холодный, вялый, нерешительный, равнодушный, без творческого ума, без страстей и воображения, неспособный приходить в поэтический восторг, при защите истины и добродетели?
Свойства речи и оратора.	§255. В речи точно так же, как и рассуждении, сначала истина объясняется и доказывается; но рассуждение, объясняя и доказывая истину, выводит из мрака неведения и утверждает известность ее; оно, не ограничиваясь ни лицом, ни временем, говорит для всех и навсегда; а речь соглашает разум с чувствами известных слушателей, в определенное время, для решительного склонения воли их, не столько ясностию доводов, сколько силою красноречия, т. е. верным приспособлением речи, как вообще к свойствам сердца человеческого, так в особенности к духу и наклонностям слушателей, показывая им предмет убеждения тою стороной, которая им нравится. От философа и вообще рассуждающего требуется только совершенное знание предмета и спокойствие в размышлениях, строгая связность и благородство в выражении мыслей. Оратор, сверх знания предмета должен быть сам убежден в истине, или по крайней мере, казаться таким и чувствовать всю необходимость и важность убеждения; сверх быстроты и важности ума, должен иметь сильные и высокие чувствования, пламенное воображение; сверх телесных совершенств: — наружного благородства, живости, гибкого и выразительного голоса и проч. должен иметь сильный, решительный характер, непоколебимую волю; должен иметь свободу и силу располагать направлением чувствований, должен владеть даром слова, как орудием своего дела...
Разность речей.	§264. Некоторые писатели находят существенное различие красноречий духовного или церковного, военного, академического и судебного; но, допустив отдельное существование сих родов красноречия мы должны будем по необходимости допустить многие нелепые заключения о подразделениях и науках этих красноречий. Посему мы удовольствуемся допущением только некоторой разности речей, как например: речи духовные, политические, академические, воинские, судебные, похвальные, приветственные и т. д. Все они разделяются между собою частию по целям, частию по слогу и по некоторым условным и случайным свойствам, которые наука не может определить.
Духовное ораторство.	§265. Духовное ораторство есть принадлежность собственно мира нового, христианского. Религиозность древнего мира обнаруживалась в поэзии; область христианского благочестия несравненно обширнее; она разливается на всю жизнь и потому объемлет все роды выражения словесного и вещественного; но ораторство, как высшее развитие слова есть преимущественное средство распространения веры нашей; ибо источник и предмет ее — высочайшая истина, источник вселенной. Потому целый мир проповедует нам сию высокую веру в Высочайшее Существо: бури, громы и разрушительные землетрясения внятно говорят нам о его грозном могуществе; стройный ход планет и тончайшая организация малейших насекомых ясно говорят нам о бесконечной и всеблагой премудрости Его: Небеса поведуют славу Божию. Оратору остается только раскрыть пред нами и объяснить эту книгу, которую человечество читает в продолжении многих веков и будет вечно читать. Первое толкование этой книги и первая проповедь веры — непосредственное откровение Творца человеку; потом Он говорил устами Пророков избранному народу; это учение было грозно; оно относилось к юному человечеству. Настало время благодати; люди, примеренные с разгневанным Божеством, услышали слово небесной любви и благости сначала от самого Богочеловека, а потом из уст его учеников и Апостолов и наконец от Боговдохновителей учителей церкви.
Обязанности проповедника.	§266. Итак, духовный оратор, кроме общих свойств, средств и пособий, имеет много частных и особенных, которые с одной стороны облегчают его дело и призвание, а с другой затрудняют его. Проповедуя славу и благость Божию, он в каждом явлении, в каждом действии и произведении природы находит истинные доказательства, незыблемые основания своих мыслей, и все это подкрепляется силою слова Христа Спасителя и Его Апостолов. Ежели он имеет хотя слабую способность воодушевляться и приходить в восторг, то один взгляд на прекрасную, стройную природу приведет его в благоговейнейший восторг; но для этого он должен изучить внешнюю, физическую природу и внутреннюю природу человека, изучить взаимное их соотношение, и систематически изучить не только книги Св. Писания и догматы веры, но и сказания и правила св. отцов. Главное искусство его состоит в том, чтоб словом своим действовать на разум, сердце и воображение человека, гражданина и христианина.
Предмет духовных речений.	§267. Круг деятельности духовного оратора чрезвычайно обширен. Хотя главная и прямая обязанность его есть борьба с маловерием и утверждение истинного благочестия, однако, как блюститель духовного достоинства человеческого, он нередко должен бывает сражаться и с другими пороками своего общества; требования веры не только не возбраняют, но даже обязывают его возбуждать любовь к отечеству, стремление к чести, к правосудию, прямодушию, мужеству, миролюбию и к другим гражданским нравственным добродетелям. Каждая из этих целей требует особых частных средств, которые предполагают знания природы, человека физического, нравственного и гражданского и умение владеть и пользоваться сими знаниями и обстоятельствами: так например, хотя природа человека всегда и везде одинакова, но развитие его и образование различно; потому-то проповедь или поучение для простолюдина и для образованного человека должны далеко между собою различаться. Притом, ежели проповедник имеет дело с человеком сильно верующим, то он прямо говорит ему именем оскорбленной или торжествующей церкви; а ежели слушатели проповедника слабы в вере, то прежде всего нужно действовать на смысл и сердце для утверждения веры, для воспламенения сего божественного чувствования; потом уже силою веры, сего источника всех благ он возбуждает любовь к той или другой добродетели. Итак, духовные речи и проповеди пишутся по большей части слогом сильным и высоким; ибо предмет и цель оных суть: высокие понятия о вере, о делах Бога и его святой церкви; часто слова и выражения заимствуются из языка Богослужебного. Впрочем, если проповедник поучает паству свою делам общежитейтским, исправляя их нравы, то может и обязан доходить до языка простого, но никогда до грубого и низкого; он должен быть образцом всего благородного и высокого.
Сельские проповеди.	§268. Хотя всякая первая обязанность всякого оратора состоит в том, чтоб разлить знание в жизни практической; хотя всякий проповедник должен внушать слушателям, что вера требует добрых дел, но обе эти обязанности преимущественно лежат на сельском проповеднике: он благим знанием дает значения дара Божия, и верою освящает все труды и работы поселянина. Так например, весной, перед начатием полевых работ он поучает слушателей своих радостно и весело приниматься за новые труды, с верою и упованием засевать ниву свою; доказывает, что эта вера познается по мере ревности в труде. По окончании жатвы обильной проповедник вразумляет селянина, столь щедро награжденного за труды свои, чтоб и он был щедр к бедным и неимущим — это лучшая благодарность Богу! По окончании жатвы скудной он утешает его, утверждая в вере; объясняет этот случай как наказание Божие ленивым и как испытание трудолюбивым и т. п. Все это должно быть сказано просто, коротко, и мысли и язык должны быть сообразны с понятие крестьянина; все это объясняется примерами библейскими или из жизни святых.
Светские речи.	§269. Слог речей светских вообще должен соответствовать предмету и цели: политические речи излагают дела управления государственного; посему слог оных должен быть краток, силен, благороден. В речах академических или ученых, ежели в них излагается определенная какая-либо истина, употребляется слог и вообще способ изложения тот же самый, как и в рассуждениях, кроме приступа и заключения, в которых требуется та же сила и возвышенность слога, как и вообще в речах; а ежели речь касается общих каких-либо истин, то слог ее бывает возвышеннее, нежели в частных случаях.
Похвальное слово.	§270. Панегирики или похвальные речи и слова требуют самого возвышенного, самого торжественного красноречия. Но возвышенность выражений есть слишком бедная дань для великих душ, которая заслуживает похвальное слово; ибо только тот достоин панегирика, кто жизнею и делами может возбудить в нас высокие помыслы. Средство изображать величие героя заимствуются не из одного размышления, но и преимущественно из истории; подвиги и труды, подъятые им на пользу человечества, изображаются живо и сильно; здесь является сила красноречия во всем своем могуществе, дабы расположить в пользу героя не только слушателей, но и отдаленное потомство. Панегирик сходствует с биографиею и с характеристикой, и тем только отличается от них, что имеет цель определительнее, теснее — возбудить удивление, уважение, а иногда и умиление к герою; а посему он изображает только одни заслуги, добродетели. И притом предметом характеристики может быть человек с великим духом, хотя бы он ничего особенного не сделал; а похвальное слово требует от лица, изображаемого в нем, не только обыкновенных заслуг, которыми довольствуется жизнеописание, но дел великих, оставляющих по себе глубокие следы улучшения человечества в каком-либо отношении.
Судебные речи.	§271. Речи судебные в изложении требуют точности и ясности; а в заключении — живописного изложения картин, потрясающих сердца слушателей, ил чувством негодования или чувством сожаления к подсудимому.
Воинские.	§272. Речи воинские более всего нуждаются в быстроте воображения, в силе, отважности мыслей и чувствований; слог в них должен быть жив, быстр, краток и силен. Оратор-воин должен пользоваться всего обстоятельствами и случаем; так чтобы слова только указывали на предметы, которые близки к сердцам воинов и которые говорят красноречивее всякого ораторства, воспламеняя дух; предметы речей воинских: отечество, вера и церковь, прах предков и слава их, счастие и радость или ужас семейств, доверенность к полководцу, прежние победы, слава победителей, стыд быть побежденным и многие частные обстоятельства, для памятования которых необходимо присутствие духа; для успешного действия нужны простота и внезапность; а личный пример храбрости есть лучшее заключение. Впрочем, иногда воинский оратор убеждает — иметь великодушие к побежденным; тогда напоминает он о любви христианской, о сладости прощать. Все прочие краткие речи во многом сходствуют с сими, кроме того, что уступают им в быстроте живости; в обращениях к воину часто бывает нужно в одну минуту ему напомнить в сильных словах все, что может довести его до самоотверждения. Краткая речь вообще, а следовательно и воинская, всегда состоит из двух частей: в первой излагается причина речи, т. е. то, что заставляет говорить; а во второй — желание оратора.

Примеры ораторских речей