ВКЛАД М. В.ЛОМОНОСОВА В СТАНОВЛЕНИЕ ВСПОМОГАТЕЛЬНЫХ ИСТОРИЧЕСКИХ ДИСЦИПЛИН
Несмотря на признание больших заслуг в деле развития российский науки, в отечественной историографии довольно широко распространена уничижительная оценка его трудов как историка[1]. Исторические работы Ломоносова оказались как бы в тени изысканий его современников: , Г.-Ф. Миллера, и . В значительной мере это было обусловлено тем, что в ходе острой полемики со сторонниками норманистской теории происхождения древнерусского государства Ломоносов далеко не всегда был корректен в отношении своих оппонентов, ему порой изменяло чувство историзма. Допущенные им вольные и невольные ошибки позволяли критиковать его за непрофессионализм, отрицать какой-либо существенный вклад в историческую науку. Однако представляется, что данное мнение ошибочно. В частности это касается того нового, что Ломоносов привнёс в становление вспомогательных исторических дисциплин.
К моменту начала научной деятельности учёного, вспомогательные дисциплины, равно как и историческая наука, находились ещё в стадии оформления. В первую очередь это касалось методологии и методики исследований. Многие теоретические вопросы приходилось решать в ходе непосредственного сбора и изучения исторических источников.
Следует отметить, что зачаточные познания в области вспомогательных исторических дисциплин Ломоносов получил ещё в ранней юности. Два года он провёл в знаменитой старообрядческой Выговской пустыни, где, безусловно, познакомился с так называемыми «Поморскими ответами», составленными А. Денисовым и М. Петровым. Ими была разоблачена составленная по заказу правительства фальшивка, направленная против старообрядцев и известная под названием «Соборное деяние». По мнению , «Поморские ответы» явились первым в России источниковедческим, палеографическим и лингвистическим трудом, «который предвосхитил своими наблюдениями, методикой и выводами достижения последующей историко-критической мысли»[2]. Так что Ломоносов не был дилетантом, когда позднее обратился к более систематическим занятиям историей.
Хотя стараниями , Г.-Ф. Миллера и начался регулярный сбор и введение в научный оборот русских летописей, актового материала и т. д., тем не менее, ко времени деятельности Ломоносова практически ни один из крупных источников по отечественной истории ещё не был опубликован. Поэтому летописеведение находилось в самой начальной фазе зарождения. Историки плохо представляли, что собой являли летописи как исторический феномен, как создавались летописи и летописные своды, в чём состояло различие между различными редакциями и т. д. Считается, что основы летописеведения уже после смерти Ломоносова разработал . Но следует заметить, что приглашённые в Россию историки-иностранцы плохо знали современный им русский язык, не говоря уже о древнерусском. За это их справедливо критиковал Ломоносов, настаивавший на необходимости в совершенстве знать «общий российский и славенский языки» и «сверх сего... все провинциальные диалекты». В этом он видел залог правильного понимания и интерпретации извлечённых из летописей сведений. Более того, существует мнение, что, изучив Никоновскую летопись, Ломоносов отметил позднейший характер переработок её ранних известий, заявив, что это есть «искажённая летопись Нестора»[3]. Но ведь именно на этой посылке построил в дальнейшем свою концепцию летописания Шлёцер.
Изучение летописных известий в связи с этногенезом славян и окружающих народов, позволило Ломоносову дать существенный импульс к развитию ономастики. В первую очередь это касается антропонимики, топонимии и этнонимии. Лингвистический анализ извлечённых из летописей фактов позволил сделать ему вывод о генетическом родстве венгров и финно-угорских народов России. Филологическая наука к этому пришла только в XIX в. Попутно Ломоносов сделал ряд ценных наблюдений в области исторической географии.
Наиболее заметных успехов Ломоносов достиг в генеалогии. Необходимо учитывать, что для средневекового общества с его сословностью, в котором большую роль играл принцип наследственной передачи социального и имущественного статуса, власти и других общественно-политических функций, прав и привилегий, генеалогия являлась важной компонентной общественных и властных отношений[4]. К середине XVIII в. старинные русские родословицы – «Степенная книга», «Бархатная книга», «Титулярник» и прочие – существенно устарели. Они уже не могли удовлетворить текущих потребностей, особенно в связи ростом политического значения династийных браков российской царствующей фамилии с европейскими правящими домами. Примечательно, что сама Екатерина II упражнялась в составлении генеалогических таблиц и смотрела на это дело, как на «поверку истории и хронологии». Однако предпринимаемые ещё с петровских времён отечественными и зарубежными авторами попытки создать новые генеалогические таблицы российских государей содержали много неточностей и фактических ошибок. Настоящий скандал вызвало составленное в 1747 г. историком-любителем П. Крекшиным «Родословие великих князей, царей и императоров всероссийских», отличающееся массой вымыслов и неприкрытой политической конъюктурщиной. Участвуя в специально созданной по этому поводу Академической комиссии, Ломоносов настаивал, чтобы генеалогические построения строились на истинных доказательствах. Они, в свою очередь, должны базироваться на записях в достоверных российских родословных книгах и установлении подлинных линий родства внутри фамильных ветвей. Данные идеи легли в основу написанного Ломоносовым и изданного в 1760 г. «Краткого Российского Летописца», к которому прилагался «Хронологический список царствующих в России великих князей до Петра Великого с краткими жизнеописаниями» и родословные таблицы русских государей от Рюрика до Елизаветы Петровны включительно с указанием матримональных союзов с иностранными дворами. Этот труд Ломоносова «облегчал пользование грамотами, летописями и другими историческими памятниками, при разборе которых большую роль играли встречающиеся в них и упоминаемые родственные и династические отношения»[5]. О значимости «Краткого Российского летописца» говорит тот факт, что за короткий срок он выдержал три издания на русском языке, дважды вышел на немецком языке и был переведён на английский.
Ломоносов одним из первых осознал значимость разработки исторической иконографии и эпиграфики. В 1760 г. им был представлен в Канцелярию Академии наук проект собрания «российской иконологии бывших в России государей обоего пола и всякого возраста...». С этой целью специально посланные в старинные русские города художники копировали бы по церквям портретные изображения не только для сохранения, но и потому, «ибо выданныя прежде всего в печать родословныя грыдорованныя листы не токмо не достаточны, но и ни какого сходства между собою в лицах не имеют». Одновременно он предлагал с могил правителей «обоего пола и всякого возраста, списать верно надгробныя надписи и при том взять точныя копии с их описаний, каковы в церквях имеются, а ежели таковых описаний нет, то выписав из поминалных по родительским субботам книжиц все, что есть известия о почивающих там старинных княжеских особах, прислать немедленно в Академию наук. Ибо без таких известий невозможно сочинить полнаго родословия российских государей...»[6]. Через академическую канцелярию удалось добиться от Синода разрешения снимать копии с хранящихся в храмах и монастырях портретов русских князей и царей.
Таким образом, деятельность и выдвинутые Ломоносовым идеи давали дополнительные стимулы для оформления вспомогательных исторических дисциплин в самостоятельную отрасль исторической науки.
[1] См. об этом: Фомин : Гений русской истории. М.: Русская панорама, 2006. С. 9-10.
[2] Козлов фальсификации. 2-е изд. М.: Аспект Пресс. 1996. С. 27.
[3] Фомин . соч. С. 134.
[4] Введение в специальные исторические дисциплины. М.: Изд-во Московского университета. 1990. С. 3.
[5] Морозов . 5-е изд. М.: Мол. гв. 1965. С. 328-329.
[6] Билярский. Материалы для биографии Ломоносова. Спб.,1865. С. 463-465, 464.
