Зинаида Рихтер
Алдан
Отпечатано в полном соответствии с текстом, опубликованном в газете «Алданский рабочий» - № 93 от 01.01.01 г., № 94 от 01.01.01 г., № 96 от 01.01.01 г., № 98 от 01.01.01 г.
Эту крохотную, в 48 страничек, книжицу я разыскал в антикварном отделе одного из букинистических магазинов Киева. Вышла она в 1928 году в Москве, в серии «Библиотека Огонька» (№ 000).
Современный читатель почерпнет из нее немало любопытных сведений по истории промышленного освоения нашего края. Автором запечатлены яркие картины быта и нравов Алдана 60-летней давности.
Сегодня мы начинаем публиковать этот очерк. Вас ожидает порою не очень приятное чтение. Суровая правда жизни времен становления первенца золотопромышленности Якутии, без купюр и без прикрас, без «белых пятен» и без лакировки действительности, - существенный вклад З. Рихтер в будущую летопись Алдана.
Киев-Алдан.
Виктор Хохлачев.
Ночь в зимовье
От станции Невер Амурской железной дороги до приисков по тайге около восьмисот верст. Едут на лошадях или оленях.
У самой дороги лохматые лапы застывших белых сосен, а над ними призрачная в лунном освещении цепь сопок. По всему небу рассыпаны крупные северные звезды. Начиная почти с Невера и Ларинского поселка, дорога идет вдоль реки по разрезу полузаброшенного, когда-то богатого, прииска. Китайцы, давно поселившиеся в этих местах, продолжают разработку. Изрытая земля, чернеющие почти у самой дороги ямы ночью производят жуткое впечатление.
Мороз крепкий, не спасают тулуп, заячьи сапоги и валенки. То и дело приходится соскакивать и бежать рядом с дровнями, притаптывая и хлопая руками в рукавицах. В лесной чаще слышен малейший шорох, даже сломившаяся за версту ветка...
Молодой парнишка-кучер, повернувшись ко мне обрамленным пушистым инеем лицом, с нависшими седыми бровями и ресницами, рассказывает о татарине-бандите, по прозвищу Султан, наводившем страх в здешних местах. Султан служил в милиции, был уволен и решил стать таежным Степаном Разиным, подобрав себе шайку. Появление на дороге Султана и его шайки всегда было эффектно обставлено. Султан грабил лишь богатых купцов и приисковых служащих с казенными деньгами. Рабочих он не трогал, наоборот, всегда угощал и предлагал денег. Этим Султану удалось добиться известной популярности среди таежного населения. Страх, внушаемый Султаном купцам, был очень велик, при встрече с ним ни один из них не думал о сопротивлении. Стоило Султану назвать свое имя, и поднятый для защиты револьвер моментально опускался... Перепуганный до смерти купец сам спешил достать деньги. Убит Султан почти случайно. Султан остановил проезжавшую почту. Почтальон был навеселе, в том состоянии, когда человеку море по колено. Видя, что кто-то стоит на дороге, он выстрелил... Султан был убит наповал. Почтальон, узнав, что убил Султана, от страха даже протрезвел. Теперь брат Султана, занявший его место в шайке, поклялся мстить за брата всем почтальонам.
Далеко за полночь в стороне от дороги приветливо замигал огонек зимовья.
Возле бревенчатого сруба с плоской крышей в беспорядке стояли порожние дровни и привязанные к деревьям лошади. Переступив порог зимовья, я остановилась, удивленная не совсем обычным зрелищем, которое представилось моим глазам. Висячая керосиновая лампа слабо освещала прокуренную низкую избу с нарами вдоль стен, пылающей железной печью, грязным залитым столом, уставленным штофами и захватанными стаканами. В глубине, прижатый к самой стене, стоял, вытянувшись во весь рост, человек в кожаной куртке и с сумкой почтальона через плечо. На него наступали с поднятыми кулаками и табуретами человек пятнадцать в меховых оленьих сапогах и таких же куртках. Почтальон, зорко следя глазами за каждым жестом наступавших, ощупывал пояс и карманы, как бы ища оружия. Зимовщик с отталкивающим лицом и пожилая растрепанная женщина, жена его, с грудным плачущим ребёнком на руках, растерянно бросались то к одному, то к другому из нападавших.
В стороне от всех, потягиваясь со сна и равнодушно улыбаясь, стояла красивая девушка, таежная чаровница Настя, дочь зимовщика, из-за которой разыгралась ссора. Почтальон неожиданно первым переходит в наступление и, схватив ближе стоявшего к нему за воротник рубахи, разорвал ее донизу. Здоровенная затрещина валит почтальона с ног. В общей свалке видны лишь спины да поднимающиеся и опускающиеся кулаки...
Зимовщик, забежав сзади и улучив удобную минуту, втаскивает почтальона за перегородку. А догадливая хозяйка спешит поставить на стол непочатый штоф водки. Здорово поработавшие кулаками и уставшие возчики набрасываются на водку. К моему удивлению, вскоре к ним присоединился почтальон. Все чокаются с почтальоном и пьют мировую.
Хозяйка увела меня к себе за перегородку, где семейная кровать, а на полках водочные штофы, хлеб, копченый балык, весы, как в мелочной крестьянской лавке. Из-под невыразимо грязного ватного одеяла выглядывают сонные детские рожицы.
Почтальон поминутно забегает за перегородку и шепчется с хозяйкой. Старая мегера делает вид, будто сердится на него, но прячет за пазуху монету, сунутую ей почтальоном.
- Отстань, дьявол, не дам я тебе нож... Сто раз повторять, что ли...
Почтальон куда-то исчезает. Возчики тоже, распив штоф, разъезжаются. Зимовье опустело, в избе остаются всего два человека. Один из них направился к выходу, сказав, что надо засыпать лошадям овса. Почти следом за его уходом снаружи раздается крик о помощи, и он снова вбегает в зимовье, прижимая обе руки к боку, из которого сочится кровь...
- Убил... убил меня почтарь...
Рана оказалась неглубокой и неопасной. Пришлось промыть ее спиртом и перевязать. Почтальон подстерег его, спрятавшись за дровнями, когда тот подошел к лошади, чтобы засыпать овса.
Товарищ раненого вскочил на первую попавшуюся лошадь и ускакал догонять уехавший вперед обоз, пригрозив вернуться вместе с другими и расправиться с семьей зимовщика, давшего почтальону нож.
Перепуганный сковородинский паренек потащил меня из зимовья.
- Едем скорее, вернутся – беда будет, ни за что пропадем...
Торопливо отвязал лошадь и погнал, оглядываясь назад и озираясь по сторонам... Вокруг была та же тайга, и стояла особая настороженная тишина.
Заночевали мы в соседнем зимовье, верстах в двух от первого. Зимовье битком набито проезжим приисковым народом. В невыразимо тяжелом спертом воздухе, пропитанном испарениями просушивающихся над железной печью валенок, шерстяных чулок, рукавиц, острого запаха какого-то варева, бурлящего в котелках на огне, и табачного дыма, - спят вповалку на нарах люди. За столом кончают ужин приехавшие позднее: два китайца, женщина в мужских ватных стеганых штанах и с папироской, возчики, несколько рабочих корейцев, которых за их горячность зовут таежными испанцами.
После всех волнений ночи, основательно промерзнув, я моментально засыпаю, примостившись на сложенных у стены дровах, покрытых инеем.
Яблоновый перевал
В глубине долины, изрытой ямами и буграми, приютился небольшой приисковый поселок с деревянной церковью.
Здесь была резиденция золотопромышленника Ларина, владельца когда-то богатейших приисков.
В деревянном доме, где жил миллионер Ларин, теперь контора районного дорожного управления, которым начата постройка колесной дороги Невер – Незаметный - Якутск.
По склонам, поросшим ярко-рыжим на солнце кустарником, разбросаны глиняные домики китайцев. Ворота из чистых двориков, по случаю китайского нового года, украшены флажками и оригинальными фонарями изо льда.
Снизу, из долины, поднимаются дымки костров, - китайцы оттаивают ими мерзлую почву. Мимо по тракту движутся обозы, проходят караваны верблюдов. Двугорбые, в мохнатых шубах, верблюды с особо гордым видом тащат за собой сани с алданским золотом в кожаных мешках.
Бродя по разрезу, взбираясь на горы по замерзшим ключам, встречаешь китайцев и корейцев с рогульками за спиной и примитивными орудиями таежных золотоискателей – кайлом и деревянным лотком.
Дорога от Стрелки идет, спускаясь и поднимаясь, то лесом (чахлая лиственница и березняк), то руслами рек между скалистых берегов. Впереди синеют далекие воздушные вершины Алданского хребта. У самой почти дороги чернеют ямы и дымятся костры, - китайцы добывают золото.
Если верить китайцам, добываемого ими золота едва хватает на пропитание, но факты говорят другое. К своему новому году китайцы выписывают изысканнейшие деликатесы китайской кухни, о коих бедные кули на их родине не смеют даже и мечтать. У большинства из них в харбинских и шанхайских банках крупные вклады.
В начале тракт оживлен: почтово-телеграфные станции, кооперативы, зимовья с дощатыми перегородками – «отдельными кабинетами», носящими характер кабачков на большой проезжей дороге.
Профессиональные зимовщики в течение нескольких десятков лет обслуживают этот тракт и расположенные поблизости прииски Верхне-Амурской компании.
В период колчаковщины некоторые из них были в армии, дослужились до чина прапорщика, а после окончания гражданской войны снова вернулись к своему зимовью, торгуют водкой и девушками или шулерничают, не брезгуют и другими темными делишками.
Дальше, за перевалом Яблонового хребта, начинается дикая тайга, обрываются телеграфная и телефонная связь. Там нет никаких дорог, а лишь оленьи тропы...
Большая поляна: на снегу отчетливо вырисовываются два каравана – верблюдов и оленей. Длинный караван верблюдов, запряженных в сани с каким-то грузом, выступает под красным флагом. Поникшие горбы свидетельствуют о длинном и тяжелом пути. Уступая им путь, олени сбились со своими нартами в снег и пугливо косят черные глаза на чужестранцев.
Редкое зрелище – встреча северного оленя с обитателем знойной пустыни.
Верблюды, привозимые из монгольских степей, выживают в тайге, но не размножаются, часто гибнут от холодов, отмораживая себе ноги. Грустно смотреть, когда могучее животное, лежащее, как бы отдыхая, на снегу у дороги, провожает сознательными, полными слез глазами удаляющийся караван. По всему Алданскому тракту из-под снега виднеются трупы и скелеты лошадей и верблюдов, павших от истощения или непомерного переутомления. Орочены отрубают у трупов заднюю часть для приманки зверей и кормления собак. Остальное поедают волки.
На морозе опасно заснуть, но голова невольно клонится книзу.
- Приехали, зимовье! – кричит кучер Гавриил Васильевич.
В зимовье по потолкам, на особых жердях, развешаны мокрые обмотки, рукавицы, ушастые шапки, меховые сапоги и ичиги. На железной пылающей печке оттаивают промерзшие, ставшие как камень хлебы. В большом медном закоптелом чайнике заварен кирпичный густой черный чай. В деревянной кадке – куски льда, который здесь заменяет воду.
Орочены, сидя вокруг низкого стола, достают руками из общей миски большие куски мяса, подносят ко рту и, зажав в зубах, отрезают острым, как бритва, ножом у самых губ. В один присест орочен съедает несколько фунтов мяса.
В настоящее время по тракту нет недостатка в пище. Но два года назад, в период золотой лихорадки, здесь доходили до людоедства.
Поужинав и напившись чаю, укладываемся на нарах поспать часа два-три.
Гавриил Васильевич несколько раз встает, чтобы дать Абдулке сена, овса. Абдулка, благодаря хорошему уходу, выглядит бодрым и идет отлично.
Начался медленный подъем на Яблоновый хребет, отдельные вершины которого достигают десятки тысяч футов. По мере того как мы поднимаемся выше, редеет тайга, деревья становятся ниже, постепенно переходя в карликовый кедровый стланик. Ближе к вершинам и на самом перевале – голый камень. Постепенно дующие ледяные ветры сметают снег. Перевал через самую вершину очень крут. Окованные железом полозья кошовки с большим трудом тащатся по голым мерзлым камням. Из ноздрей Абдулки показалась кровь. Мороз свирепеет при сильном, обжигающем ветре. Ни на одну минуту нельзя открыть лицо или снять перчатку.
Накануне на перевале замерз старик-китаец. Сын китайца ушел на несколько шагов вперед и не видел, как старик, споткнувшись, упал, а когда он вернулся за ним, то нашел уже окоченевший труп.
Совсем стемнело, когда мы достигли вершины перевала.
Сейчас же за перевалом, у северного подножья хребта – зимовье Якут, а возле него разбросано еще несколько домиков. Это последний жилой пункт, здесь кончается проезжий тракт, телеграфная и телефонная связь. Здесь – исполком, недавно переданный с выработанного уже прииска «Лебединого», почта, телеграф, кооператив.
Пересекаем многочисленные притоки Тимптона.
Тимптон – горная река с бешеным течением, изобилующая подводными камнями, – считается несудоходным. Но в прошлом году Малиновский, капитан с Амура, попытался спуститься по Тимптону от Якута до Алдана, построив для этого особое судно с плоским дном и высокими бортами.
Туземцы-таежники говорят, что плаванье Малиновского было далеко не таким удачным, как он его потом описывал. Они говорят, что Малиновский уцелел только по счастливой случайности. Вообще таежники, изучившие Тимптон и его особенности, крайне скептически относятся к попыткам сделать эту реку судоходной.
За Яблоновым хребтом особенно уродливые, причудливо изломанные лиственницы. Чахлые северные сосны и ели. Бурелом. Тайга здесь становится совсем дикой и мертвой.
Все чаще на деревьях встречаются затесы с надписями, стихотворениями, от которых веет таежной жутью. Вот одно из этих изречений:
«Здесь проходили такого-то числа, месяца два архаровца, идущих на прихватку косачей. Лозунг наш: «Золото добыть или в Якутске (тюрьме) быть».
«Косачами» или «горбачами» в тайге называют старателей, идущих с приисков с рогулькой за спиной и с золотом. Таежные «архаровцы» относятся за «косачами»...
Навстречу нам довольно часто попадаются «горбачи», идущие с приисков. Запомнились двое, слишком не по сезону одетые и в порванных ичигах, особенно пристально оглядевшие нас...
После перевала пошли зимовья, арендуемые зимовщиками у «Алданзолота». Эти зимовья значительно хуже, грязнее и темнее, чем зимовья частных зимовщиков. Вместо стекол оконца, затянутые коленкором, и только в середине вставлен «глазок» - подобранный где-нибудь осколок стекла.
За Алданом, по Таанаринскому тракту, в зимовьях и юртах уже ледяные окна.
Со Свериканского перевала открывается редкой красоты панорама. Позади туманные гряды постепенно скрывающегося из глаз Яблонового хребта. Впереди вырастают золотоносные сопки Алдана.
На вершине Свериканского перевала нам встретился тунгус в остроконечной матерчатой шапке-капоре, опушенной беличьим мехом. Тунгус вел верблюда за повод, продетый в ноздрю. В красно-бронзовом горбоносом лице его чувствовалось что-то родственное американским индейцам.
Кончились последние отроги Яблоновых гор. Начался трёхчасовой спуск по реке Горбыляку.
Еще в Якуте мы слышали о горбылякской наледи. В самые сильные морозы поверх льда на Горбыляке появляется вода. При сорока градусах мороза река кипит. Миновать Горбыляк, объехать его – невозможно. Вокруг непроходимая девственная тайга, глубокие снега.
Первые версты мы ехали по Горбыляку отлично, но дальше поплыли. Местами вода доходит лошади до живота. Стоит лошади остановиться, кошовка вмерзает так, что ее невозможно сдвинуть с места. Вокруг нее сейчас же образовывается ледяная корка.
Гавриилу Васильевичу каким-то образом удалось благополучно провезти воз с имуществом, миновав самые опасные и глубокие места. Но мы вмерзли прочно. Гавриил Васильевич выпряг лошадь и, сев на нее верхом, поспешил нам на помощь. Старому партизану пришлось долго повозиться, прежде чем удалось высвободить кошовку: в сорок градусов, по пояс в воде, он выгребал лед из-под кошовки голыми руками.
Я в это время стояла на льдине, досадуя, что со мной нет фотографического аппарата. Но вдруг льдина треснула, и я очутилась в воде. Валенки моментально покрылись коркой и перестали пропускать воду - это меня спасло.
После больших трудов и мучений нам удалось выбраться на более твёрдый лед. До первого зимовья Оланро, где бы можно было обогреться, нам, измокшим, пришлось ехать еще несколько часов.
К концу восьмых суток тяжелого пути Абдулка стал часто останавливаться: устал. Но нам во что бы то ни стало хотелось к ночи добраться до Незаметного. Решаем оставить Гавриила Васильевича с его возом и Абдулкой до следующего утра, а сами, наняв оленей, немедленно тронуться дальше.
После долгих поисков нам удалось найти и подрядить русского возчика.
И снова тайга, звезды вверху, быстрый бег и снежная пыль в лицо...
Вот и огни прииска Орочен. Не останавливаясь – дальше.
Тропа вьется то между высокими стволами сосен, - запрокинув голову, едва вижу кончики вершин, - то по руслу какого-то ключа с каменистыми высокими берегами.
Ныряем, взлетаем и опять куда-то скатываемся...
В бешено быстром беге звезды сливаются в ослепительное сияние.
Мороз жгучий, не меньше сорока пяти градусов.
Глубокой ночью добрались до Незаметного.
Городок крепко спал, закрывшись ставнями, в глубоком снегу. Только кое-где низко над самой землей мигали керосиновые запоздавшие огоньки.
С громким лаем набросились на нас собаки.
Незаметный
Городок Незаметный, административный центр Алданских приисков, еще далеко не достиг благоустройства таких золотопромышленных городов Северной Америки, как Ном или Фербенкс. Но в Незаметном имеются все необходимые учреждения: Совет, комитет партии, профорганы, нарсуд, банки, почта и телеграф (с Якутском), даже радиостанция и нардом.
В этой таежной своеобразной столице свои часовые мастера, портные, ювелиры, промышляющие брелоками и кольцами из алданского темного золота, фотограф-кореец, китайские чайные домики, у входа которых качаются фонари с бахромой из разноцветных лент, харчевня «Тайга», притоны азартных игр... Одноэтажные деревянные домики стана вытянулись в два ряда на правом берегу ключа Незаметного. По ту сторону занесенного снегом разреза виднеются еще несколько домиков, и на площадке берега, обсаженной стройными елями, высится одно из лучших строений в стране – красноармейского дивизиона, получившего почетное знамя за борьбу с бандитизмом в районе приисков.
Вокруг снежные пологие склоны гор; таежный лес, покрывающий их, ближе к стану вырублен, остались лишь пни, да кое-где торчит высохшая пирамидальная сосна.
По главной, единственной улице стана, по сторонам которой поднимаются снежные стены и крыши карликовых домов, тяжело ступают верблюды, с гиканьем проносятся на узких нартах орочены... Редкие пешеходы – преимущественно рабочие и старатели в меховых шапках с ушами и ичигах. Во все глаза смотрят они на нового человека, особенно, если это женщина. На Алдане на шесть тысяч мужского населения приходится не больше шестисот женщин, преимущественно артельных «мамок». Появление новой женской фигуры отмечается приискателями особым вниманием.
На высоком частоколе, окружающем исправдом, красуется стенная газета красноармейцев пограничного отряда, в которой не без остроумия отражены все злобы алданского дня. Тут карикатуры на начальника горного надзора, большого любителя собак и кошек, которыми он постоянно окружен, но почти никогда не заглядывающего на прииски и драги «Алданзолота». Изображена сцена в зимовье. Возчик за столом читает в газете заметку о том, что «Алданзолото» выписало трактора и горестно почесывает в затылке. Другой возчик, стоящий рядом, утешает его:
- Не горюй, паря, нам же придется трактора перевозить, все лишний заработок.
На базаре – палатки китайцев, пришельцев с берегов Хуанхэ и великого Янцзы-Цзяна. Китайцы тайно торгуют кокаином и скупают золото. За базаром – глиняные юрты тунгусов, туземная часть городка.
В магазинах «Алданзолота» можно видеть туземных модниц, медно-красных плосколицых тунгусок, выбирающих яркие материи, ленты и бусы. В Незаметном находятся покупательницы даже на шелковые комбине и пудру Коти: «мамки» временами очень хорошо подрабатывают. Впрочем, это не должно служить оправданием заготовительному отделу, «затоварившему» подобными вещами свои склады.
В магазинах «Алданзолота», где большой выбор городского мужского верхнего платья, тонкого кружевного белья, туалетного мыла и духов, - недостаток в гвоздях, скобах, горных лопатах. На приисках большая нужда в охотничьих ружьях и рыболовных снастях, которых нет у «Алданзолота».
В Алданском районе рыбная ловля является большим подспорьем для туземного населения.
Заведующие приисками нередко должны обращаться за самым необходимым к частным торговцам.
- К нам пришли-сь, – злорадствует торговец: - У «Алданзолота» не нашлось?
Но, несмотря на все эти крупные ошибки, алданзолотовским хозяйственникам все-таки удалось достигнуть некоторых положительных результатов.
В последнее время на Незаметном повели энергичную борьбу с курением опиума, азартными играми и т. п. Большинство притонов закрыты, но замаскированные все-таки существуют. Одна из самых азартных игр на Алдане состоит в следующем: собираются игроки, в полном молчании рассаживаются вдоль стен, входит хозяин, молча отвешивает поклон, садится за стол и пишет определенное число каких ему вздумается слов. Пишет он долго и сосредоточенно. Написанного никому не показывает. Свернув листок, оставляет его на столе у всех на виду, а сам удаляется. После ухода хозяина игроки должны отгадать хотя бы одно из написанных хозяином слов. Думают долго, сосредоточенно, как бы ища указания свыше. Обычно пишут названия предмета, явления, мелькнувшего во сне или особенно поразившего их в этот день. Листки сворачиваются с аптекарской аккуратностью и кладутся стопкой.
Снова появляется хозяин, читает написанные им и игроками слова. Игроки, отгадавшие хотя бы одно из написанных хозяином слов, выигрывают увеличенную в несколько раз ставку. Но если никому не удалось угадать слов, написанных хозяином, все деньги в банке забирает последний.
Казалось бы, что эта своеобразная рулетка должна обогатить содержателя притона, но благодаря ограниченности таежного и туземного лексикона он часто оказывается в проигрыше.
Размах кутежей широкий. Старатель в веселой компании в каком-нибудь притоне заказывает гармонисту сыграть «Алданку» и бросает на стол мешочек с золотым песком, достающийся той из присутствующих, которая, протанцевав танец, остается с ним на ночь.
Мимо домика, рядом с хозяйственным отделом, где я живу, проходят верблюды; с самого раннего утра слышатся их захлебывающиеся вопли.
Обстановка комнаты - до потолка рукой достать, - состоит из стола, кровати, двух стульев работы приискового столяра и оленьей шкуры, заменяющей ковер. Стулья – наискось поставленная доска, подпертая другой поменьше, с узким сиденьем. Эти стулья занимают немного места и очень легки, очевидно, рассчитаны на горячий нрав приискателей, нередко пускающих в ход все, что подвернется под руку.
По утрам со стороны Орто-Салы из лесной чащи доносятся гудки парового бура Кийстон.
К месту разведок во время работ посторонним приближаться воспрещается.
Возле пыхтящего бура, сложного сооружения, почти достигающего высоты окружающих его сосен, священнодействуют рабочие-разведчики. В качестве механика и истопника у этого бура работает сын инженера Подъяконова, горный студент-практикант.
Алмазное сверло бура проделывает в мерзлой земле скважину любой глубины – 25-30 саженей (глубина скважины Эмпайр 7-10 саженей, шурфа – 140 четвертей). Рабочие, в большинстве из золотоискателей, живо заинтересованы в работе. Добытые пробы – комки черной, смешанной с камнями земли и жидкой грязи – тут же промываются или в плетеных корзинах отсылаются на Верхний Незаметный, где имеется специальное помещение для промывки проб. В промывальной избе на полу грязные лужи; большую часть помещения занимает вашгерд – золотопромывальный прибор, проще – выдолбленное из целого дерева корыто. Пробы поступают с «паспортом»: точным указанием места разведки, номера шурфа, глубины и т. п. Здесь их взвешивают и регистрируют.
Пробу вываливают в вашгерд. Рабочий, вооружившись скребком, промывает золото, передвигая скребок против воды. Вода течет в вашгерд по желобу снаружи (в нескольких саженях от промывальной избы колодец, из которого вода добывается посредством ручной помпы - насоса).
После тщательной промывки на дне вашгерда остается лишь черный шлих с крупинками золота. Затем промытые золотые пробы отсылаются в контору треста. Здесь золото отделяют от шлиха и «отдувают», то есть освобождают от посторонних песчинок. Обязанности отдувальщика требуют большого опыта и ловкости. После этого золотой песок взвешивают и подсчитывают количество крупинок.
Золотой песок различной величины – иногда попадается на одну копейку сто золотинок, но бывает, что одна золотинка – в 400 рублей.
По виду золотого песка опытный глаз сразу может определить, с какого оно прииска-ключа. На одних приисках песок более крупный, на других – более мелкий. Ниже, в долинах, золотины окатанные, обглоданные водой, обтертые камнями. Но чем выше, тем мельче, острее золотинки.
В конторе, на основании поступающих с мест разведок проб, составляются чертежи, планы разрезов, определяются глубина, ширина, содержание россыпей.
***
Алданский район занимает площадь в 15000 квадратных верст, куда входит почти целиком безымянная небольшая гольцевая цепь, лежащая в стороне от основного массива Станового хребта, за обширным болотистым плоскогорьем. С этих гольцов берут начало наиболее значительные реки района: Нимгер с притоком Томмот, Нимгеркан, Селигдар с притоками Орто-Сала и Куранах, Якокут, Элькон и Ыллымах с притоком Джеконда. По впадающим в эти речки ключам, вблизи отрогов гольцевой цепи и расположены группы приисков: Ороченская, Незаметнинская, Турукская, Удачно-Найденная, Золотая, Джекондинская.
Границы Алданского района определены в геологическом отношении не совсем правильно, по рекам Алдану и Тимптону, не захватывая правых притоков Ыллымаха и левых Нимгера, составляющих неразрывную часть золотоносного района. Отдельно организовать эксплуатацию этого незначительного участка не имеет никакого смысла. По условиям золотоносности и в целях геологической цельности необходимо на юг расширить границы района.
Алданский район окружен приисками других богатых золотопромышленных районов – Ленского и Амурского, на восток лежит обширная неисследованная область, простирающаяся до самого Охотского моря, несомненно, тоже богатая золотом. Характер алданских россыпей другой, чем в знаменитом когда-то Ленском районе. Там золото сконцентрировано в одно мощное широкое русло, а здесь оно залегает отдельными гнездами.
Геологи объясняют это тем, что алданское золото еще сравнительно молодое и мало подверглось обогащающему действию водных потоков. Горные речки, стремясь вниз, уносят вместе с разрушающими породами золото в долины. Таким образом, в течение многих-многих веков золото собирается в глубине долины, и образуется богатая залежь. В Алданском районе золото залегает неглубоко, почти на месте образований, и в одной долине нередко можно встретить два-три гнезда.
Старатели называют алданское золото «дурничкой», «хальным». Алданское золото высокого качества, без всяких примесей. Среднее содержание песков 36-40 золотников на кубическую сажень, но случается, что местами куб породы дает 70-80 и даже до 150 золотников золота. Алданский район по производственному плану должен давать 500 пудов в год, но в текущем году количество добытого золота превысит этот план. Перед союзным трестом встает задача обследовать район, выявить его запасы и промышленное его значение. Из всего Алданского района в 15000 квадратных верст одна треть более и менее разведана.
Пока относительно запаса золота в районе можно только гадать. Побывавшие на Алдане партии геологов-разведчиков (Калинин, Зверев и др.) приходили к самым противоречивым выводам. Разведки района рассчитаны на три года и носят систематический характер; в каждом бассейне обследуется не только самая главная река, но и все впадающие в нее ключи. Это даст полную картину золотоносности района. Разведки производятся посредством буров, шурфов, ям и проморозки (искусственно река промораживается до дна, и это дает возможность исследовать дно реки без отвода воды). В распоряжении треста имеются буры различных систем, но самыми практическими оказались для данного района буры Эмпайр, которые приводятся в действие лошадьми, и паровой Кийстон на гусеничном ходу. Но в основе разведывательных работ лежит самый простой и дешевый способ – шурфы (буровая скважина стоит 24 рубля метр, шурф – 16 рублей). Промораживание отнимает довольно много времени: рубят прорубь и ждут, пока борта замерзнут, чтобы идти дальше.
Существующий на Алдане старательский способ добычи золота, имеет свои достоинства и недостатки.
Хозяйские работы требуют, прежде всего, большого капитала, постройки жилищ, заведения всего оборудования, соблюдения в отношении рабочих правил охраны труда и т. д. Старатели же сами заботятся о себе, приносят с собой собственные горные инструменты, сами строят себе жилища, сами заботятся о продовольствии, в случае необходимости и сами делают взносы на организацию медпомощи. На собственный страх и риск они производят колоссальные подготовительные подземные работы и бродят по тайге в поисках золота, забираясь в самые глухие места, куда геологи не скоро попадут. Поистине жизнь и труд старателя можно назвать добровольной каторгой. Старатель проводит весь день на морозе и в воде, не считаясь ни с чем.
С хозяйской точки зрения, главный недостаток старательской системы состоит в том, что старатели обрабатывают только наиболее богатую часть россыпи, так называемую струю, оставляя значительную часть золота нетронутой. Неизбежным результатом старательских работ является выхватывание из района наиболее богатых участков и неполное извлечение имеющихся запасов золота.
Все добываемое золото старатели обязаны сдавать в контору треста, который платит им по 4 р. 50 к. за золотник.
Золотник золота обходится самому тресту в 4 р. 47 коп., следовательно, на каждом золотнике добытого золота он несет убыток в 3 копейки. В конечном счете, старательская система является убыточной для треста. Однако, перейти на хозяйскую систему трест в настоящее время не в состоянии, так как для этого потребовались бы колоссальные суммы. Трест старается возместить убытки, которые он несет на добыче золота, путем торговых операций по снабжению старателей, торговлей вином и т. п. и взиманием со старателей арендной платы, так называемого «положения» на право добычи золота.
Вожак
До прииска Золотого, самого оживленного в эту зиму, верст двадцать пять тайгой. Тропа, начиная с самого Незаметного, все время идет лесом, крутыми спусками и подъемами.
Низко нависли над головой мохнатые лапы сосен: между высоких золотисто-рыжих стволов, освещенных косыми закатными лучами, дикая поросль уродливых, перекрученных, изломанных, покрытых зеленоватой плесенью лиственниц.
Изредка попадаются навстречу старатели с рогулькой за спиной, направляющиеся пешком в Незаметный за покупками и по другим артельным делам. Отступив в глубокий снег с узкой тропы, пропуская нас, они с интересом оглядывают нового человека.
В стороне от дороги, в чаще, на дне снежной балки вспыхнул огонь костра. Должно быть, расположились старатели-золоторазведчики.
- Да, это разведчики, - говорит, всматриваясь, сопровождающий меня конторский служащий, худощавый бледнолицый молодой человек, в пыжиковой шапке с ушами, меховой куртке и в галифе. – Знакома мне эта жизнь. Сам старательствовал, целую зиму по тайге скитался с золотодобытчиками.
- Вот как! – с невольным удивлением вырывается у меня. – Но ведь вы...
- Бывший краском, партиец... Вы ведь это хотели сказать? Да, да!.. Но, несмотря на все это, представьте, старательствовал... Спросите у любого из здешних пионеров – старателей, и они вам расскажут об артели краскомов. В то время это была самая дисциплинированная, организованная артель... Называлась она «Артель краскомов» в честь организаторов, но, кроме меня и двух моих товарищей фронтовиков, все остальные члены артели были самых различных профессий. Пристали к нам даже двое артистов с женами... Вас интересует, как могло случиться, что красный командир, партиец пошел по стопам героев Джека Лондона и попал на Алдан?.. А вот послушайте... Впрочем, сначала давайте обгоним вот тот обоз, а то всю дорогу придется тащиться за ним шагом.
Обогнать обоз или разъехаться с встречным на узкой тропе всегда трудно. И это отнимает у нас много времени. Наконец, нам удается выбраться на тропу впереди обоза, порядком извалявшись на снегу.
Стоя в санях с натянутыми вожжами, сдерживая рвущуюся вперед лошадь, мой спутник продолжает рассказывать:
- Гражданскую войну я провел на фронтах, побывал на польском, Украине и в Сибири... А как кончилась блокада, фронты, пришлось сражаться с мешочниками – обходил с отрядом битком набитые поезда, отбирал муку, соль. Вонь, вши, ругань, бабьи вопли... Сами, должно быть, помните, какое было время... Потом получил новое назначение – коменданта продовольственного поезда, перебрасывали то на Кавказ, то в Сибирь... Это было все-таки интереснее, приходилось видеть и слышать много нового, сталкиваться с массой людей...
Во время одного маршрута на Дальний Восток ко мне в теплушку напросился какой-то человек, представившийся больным. Разговорились. Оказалось, что он возвращается с Алдана. Если верить тому, что он говорил, то этот человек вынес с приисков из тайги двадцать фунтов золота, но все, до последнего золотника... проиграл в ближайшем городе. Насказал нам этот человек с три короба всяких чудес об Алдане, о его несметных богатствах, о своих приключениях и золотоискательной жизни. Всю дорогу до самой Москвы мы с товарищами слушали его, разинув рот.
Надо вам сказать, что, разъезжая в поездах, я и мои товарищи, все зеленая молодежь, пристрастились к чтению приключенческих повестей и рассказов Джека Лондона и О’Генри. Старатель с Алдана встретил в нашем лице самых благодарных слушателей. Почва для его рассказов была блестящая. «В самом деле, - рассуждали мы, - отчего бы нам не попытать золотоискательское счастье?» Но, уверяю вас, в наших мечтах и планах не было ничего шкурнического, нас не прельщало лично обогащение... Мы видели себя открывателями новых богатейших залежей золота, несметных богатств, которые дадут возможность советским республикам поднять промышленность, сельское хозяйство, ускорить мировую революцию... Позднее я мог убедиться, что мы рассуждали тогда, как малые ребята, вообразившие себя рыцарями из сказки о заколдованном кладе. Мы были готовы вступить в единоборство с любыми чудовищами... Намерение пробраться на Алдан крепко засело в наши головы, а тут вскоре подоспела и демобилизация.
В Москве я с товарищами накупил книжек о золотопромышленности, часами простаивали перед витринами специальных магазинов, мысленно выбирая для себя горные лопаты, кайлы и прочее. Поговорили-поговорили мы и решили толкнуться в соответствующие учреждения со своими полуфантастическими планами относительно Алдана и поисков новых золотых россыпей.
Нам пошли навстречу, как демобилизованным из Красной Армии, дали даровой проезд и небольшой кредит на приобретение необходимых инструментов, продовольствия... Совершенно неожиданно мечты осуществились. Мы сами едва смели этому верить. Отправлялось нас на Алдан трое: я и двое близких, испытанных моих товарищей. Стали проситься к нам в компанию разные люди и, между прочим, двое безработных, прогоревших на гастролях в Сибири, артистов с женами, с которыми мы познакомились и подружились в одной из маршрутных поездок. Но мы колебались брать с собой артистов, особенно смущала нас жена одного артиста, провинциальная балерина, хрупкое, прозрачное существо. Ну как такая выдержит путешествие по дикой тайге и тяжелую приисковую жизнь? Но артисты так упрашивали нас взять их с собой, что мы не выдержали и сдались.
В сибирском скором поезде - у нас ведь был бесплатный проезд - мы заняли целое отделение в жестком вагоне. Настроение самое радужное. Строим разные планы. Артисты разошлись – поют, декламируют... Какой-то человек, по виду рабочий, все время прохаживается мимо нашего отделения и поглядывает то на нас, то на наши горные инструменты... Впрочем, он недолго нас интриговал, скоро подсел к нам и отрекомендовался, даже вытащил из-за пазухи какие-то потрепанные бумажонки... Он – рабочий с Ленских и Амурских приисков, опытный старый старатель, таежный волк. В революцию прииски заглохли, а его самого швырнуло куда-то совсем в другую сторону. Теперь заветная мечта его попасть на Алдан, но нет ни копья денег. Робея и конфузясь, он предложил нам взять его с собой, он надеется быть нам полезным, как опытный старатель, кроме того, может варить обед и исполнять всю черную работу.
Вопрос был серьезный, денег у нас было в самый обрез, и лишний рот мог быть нам только в тягость, но, обсудив и взвесив все обстоятельства, единогласно порешили принять копача в свою компанию. У него не было денег, но были опыт и умение, которых не хватало нам. Копач годился каждому из нас в отцы, но мы прозвали его «сынком». Бородатый приемный «сынок» впоследствии оказался незаменимым помощником во всех случаях, руководил работами, умел разбить палатку, быстро развести костер, никто быстрей его не мог лепить пельмени...
Путь наш по тайге было бы слишком долго описывать. Шли мы больше месяца, еле вылезая из глубоких снегов и таща на горбу свои вещи и продукты...
Нам, испытанным фронтовикам, приходилось туго, а каково же было слабым женщинам... На Незаметном благодаря нашим удостоверениям и письмам, которыми мы запаслись, нам дали хорошую деляну. Очень скоро мы убедились, что на практике добыча золота гораздо труднее, чем это описывают романисты. Ничего-то мы не умели. Везешь по доске тачку, наполненную породой, а она – набок, и нагружай сначала... Приходилось учиться всему с самого начала: копать ямы-шурфы, промывать золото... К вечеру так, бывало, устанешь, что едва дотащишься до палатки. Женщины наши работали почти наравне с мужчинами, приходилось только удивляться им.
Понемногу, упорным трудом, преодолели все затруднения и под конец так втянулись в работу, что по вечерам участвовали в спектаклях в Нардоме, ухитрялись даже ставить классические комедии. Но что это были за спектакли! Зрительный «зал» битком набит копачами-старателями в ушастых шапках и драных ичигах. Обмороженные и перепачканные землей лица и руки, воспаленные глаза, изъеденные дымом землянок... За кулисами мы, артисты, наскоро сбрасывали намокшие грязные ичиги и облачались в самодельные тряпичные костюмы, преображаясь из старателей в шекспировских герцогов и злодеев. Наградой нам бывали искренние одобрения неизбалованных зрителей... После спектакля ужинали у себя в палатке на разостланной оленьей шкуре. Так за день устанешь, что не успеешь поднести кусок ко рту, как засыпаешь. Как сейчас помню, ужинаем после спектакля, я не выдержал – задремал, слышу сквозь сон артист говорит жене: «Видишь, как устал бедняга!» Нежная женская ладонь с сестринской лаской касается моей щеки... Чистым хорошим воспоминанием остается эта хрупкая и мужественная женщина. Отношение в артели к женщинам у нас было самое товарищеское. Я рассказываю вам обо всем этом, чтобы вы лучше могли представить себе нашу жизнь. Бывали у нас и неудачи. Один из артистов упал с доски в яму и сломал ногу – долго пролежал в постели. В это время мы уже недурно зарабатывали и потому могли отказаться в его пользу от своей платы за участие в спектаклях.
Наша артель была единственной, сдавшей золото все полностью в контору. К концу лета у каждого из членов нашей артели скопилось по нескольку тысяч рублей. Казалось бы, можно было приступить к разведкам... Мысль найти новые богатейшие залежи золота не покидала меня, но товарищи соскучились по дому, по женам, тяжелая старательская таежная жизнь успела поприесться им – они решили уехать.
Артель распалась. В это время, оставшись один, я встретил «вожака»... Не знаю, приходилось ли вам на приисках слышать о профессиональных «вожаках», по большей части – авантюристах, которые умеют убедить старателей, будто знают такое место, где есть золото. Собирается артель. Закупают продовольствие на последние деньги, за «вожаком» ухаживают, угощают водкой. Иногда «вожаку» удается таким образом месяцами водить артель по тайге, усыпляя подозрение обещаниями, что золото близко. В критический момент вожак исчезает... Прожившая и проевшая все артель возвращается с пустыми руками. Но если вожаку не удается вовремя скрыться, над ним учиняют жестокий самосуд.
Так вот мне суждено было стать жертвой такого вожака... Старик необыкновенно правдоподобно рассказывал, будто он нашел никому не известный золотой ключ. Он был в тайге один, и у него не было с собой продовольствия, поэтому он должен был вернуться в стан, чтобы собрать артель. Старик уверял, что хорошо запомнил дорогу и обещался проводить к этому ключу.
Доверившись этому старику, я купил оленей, двух коров и продовольствие, подобрал подходящих людей. ...Больше месяца старик водил нас по глубокому снегу в жестокие морозы. Ел, пил и сочинял сказки о золотом кладе, якобы открытом им. Делал это он так талантливо, что никто не мог его заподозрить. Всем казалось вполне естественным, что старик не может сразу найти заповедное место, где он был летом... Старику всячески старались помочь, ухаживали за ним, как за малым ребенком... В конце концов, нам пришлось съесть корову, потом принялись за оленей, а потом дошло и до древесной коры... По вечерам, когда все собирались у костра, старик продолжал вдохновенно врать, но ему уже не верили.
...Я стал замечать, что старатели о чем-то перешептываются, по ночам настороженно следят за стариком, чтобы не сбежал. Взгляды, которые старатели бросали на старика, не предвещали ничего доброго... А старик будто бы ничего не замечал или, может быть, его вовсе не пугала угроза самосуда... Со мной был постоянно заряженный револьвер, и только благодаря этому удалось спасти жизнь старику... Старатели решили во что бы то ни стало повесить старика. Однажды они уже вздернули было его на сук, но я, пригрозив им револьвером, отнял жертву... Потом оказалось, что старик был маньяком и искренне верил в то, что сочинял...
Рассказчик замолчал.
Начинался продолжительный спуск... Должно быть, близко Золотой...
Золотой
В синем небе ослепительно сияют снеговые вершины. В глубине долины, вдоль ручья, лепятся бревенчатые избы с плоскими крышами. Скрипят, вытягивая длинные шеи журавли, звенят кайлы, ударяясь о мерзлоту; с характерным шумом, напоминающим морской прибой, перекатываются в бутарах булыжники, попадающиеся в промываемых песках... Курятся трубы железных печек, установленных в прорубях, - таким оригинальным способом старатели зимой согревают речную воду. В развороченном разрезе копошится старательский муравейник. Одни работают в шахтах, другие на поверхности, у журавлей и бутар.
Журавлями подают из шахт в плетеных корзинах породу. Из плетеных корзин пески поступают в бутары, где их промывают скребками. Воду для бутар накачивают посредством примитивного насоса или черпают из вырытой в земле ямы. Старатель скребком сгребает камни и выбрасывает их из бутар. Каким-то чудом золото остается и не уплывает со шлаком. Золото в бутаре попадает на «грохот» - своеобразное решето, и оседает на подложенный под него коврик, который потом вынимается или промывается в деревянном лотке. Требуются большой опыт и искусство при промывании золота. Лучше всех это делают корейцы.
Один кореец показал мне ловкий фокус с самородком. Он провел даже зорко наблюдавших за ним нарядчиков. Кореец промывал в лотке золото, сидя на корточках у мутной лужи. Особыми покачиваниями лотка он подогнал золотину к самому краю, и... она оказалась у него во рту... Он так ловко подбросил и поймал золотину, что никто этого не заметил.
В первый раз, когда я появилась на Золотом в сопровождении приискового инженера Михаила Ивановича, на меня поглядывали косо. Суеверные старатели не допускают женщин в шахты. Однако, артель, в шахту которой я спустилась, вечером сдала в контору много золота. В следующие дни меня встречали в шахтах более дружелюбно.
По приставной обледеневшей лестнице спускаешься на дно колодца. От главного штрека идут боковые просечки. По выработке просечки закладываются камни. С потолка в виде сталактитовых кристаллов свисает морозный иней.
Михаил Иванович поднес зажженную свечу к стене, в которую мы уперлись, и осветил золотоносный пласт. На первый взгляд, самый обыкновенный суглинок. Но старатели без пробы и даже ночью на ощупь узнают, есть ли в породе золото.
Часто старатели в течение нескольких месяцев производят на свой страх и риск колоссальные земляные работы. Они обязаны провести бортовые канавы и капитальную канаву вдоль всего разреза. При открытых работах и неглубоком залегании золота капитальная канава перерезает поперек все участки, давая сток всей воде; при более глубоком залегании, после прорезки бортовых каналов и отвода воды, старатели на каждой деляне пробивают шурф и проводят вдоль всего разреза один общий водоотводный штрек. Затем из шурфов идут просечки к бортам. Деляна отрабатывается столбами. Все подземные работы идут сплошным креплением.
На приисках работают русские, кавказцы, буряты, китайцы, корейцы...
Добывают и зарабатывают артели неравномерно. Одна артель сразу нападает на золото, другая в течение нескольких месяцев работает впустую. Голодают, уходят на другую деляну, а нередко старатели разбредаются по другим артелям.
Обходим прииск в обеденное время.
Полутемная бревенчатая изба с пазами, проконопаченными мхом, нары с грязными подстилками, железная печь и самая необходимая утварь – вот жилище таежных «золотых королей». Семья «мамки» помещается тут же, в лучшем случае, за обрывком ситцевого полога. На стенах различные фотографии. Эти фотографии напоминают копачу, что там, за тысячами верст непроходимой тайги и болот, остались сердечные привязанности – родные и знакомые.
В одном зимовье артель сидит за столом над дымящейся миской с пельменями. Тут и водочка, и пряники. Сразу видно, что артель «моет».
В соседнем зимовье полощут желудки кирпичным чаем, закусывая черным хлебом. Эти еще не добрались до золота...
Особенно сильное впечатление произвела на меня голодающая артель китайцев... Деляну этих китайцев залило водой. Они не выходят на работу и ждут, когда их посредник – компрадор, одноглазый хитрый Индо, выхлопочет им у администрации другую деляну. Китайцы лежат на нарах, посасывая трубки. У них нет ни крошки хлеба, ни горстки муки... Голодают они уже третий день.
От голодающих китайцев мы отправились к Индо. Одноглазый Индо, ловкий плут, проводит и сородичей, и администрацию. Все работающие на приисках китайцы в его руках. Индо закупает продовольствие для артели, сдает за всех золото, получает в конторе деньги. Индо – очень богатый человек. В Пекине и Шанхае в банках у него большие деньги. Неграмотные, непонимающие часто по-русски, китайцы не могут обойтись без Индо.
В его доме мы видели деликатесы китайской кухни, свежую зелень, капусту и зеленый лук...
Под вечер на Золотом слышен характерный металлический шелест промываемого золота... Нарядчики зорко следят за тем, чтобы золото не укрывали. Собственно говоря, укрывать золото в настоящее время старателю нет никакого смысла, так как в конторе дают цену не ниже, чем на стороне. Но старатели любят золото само по себе и, скрепя сердце, расстаются с ним.
У возвращающихся с Алдана старателей нередко отбирают припрятанное золото. Старатели пускаются на всякие хитрости, наполняют алданским мелким песком пустые полозья дровней, прячут слитки в гриву и хвост лошади.
Один старик, переправляясь в лодке через реку, утопил несколько караваев хлеба. Отчаяние его было беспредельно. Хотел топиться, несколько раз вынимали из петли. Оказалось, в ковригах было запечено золото. В конце концов старика пришлось отправить в Якутск, в психиатрическую больницу.
В Якутске в психиатрической больнице находится немало копачей, помешавшихся на алданском золоте. Один больной уверял меня, будто под крыльцом больницы зарыто золото, что у него в тайге золотые дома и автомобили. По секрету он мне сообщил, что собирается улететь из больницы на золотом аэроплане.
Под наблюдением нарядчика добытое за день артелью золото тут же взвешивается. Вечером в контору прииска является доверенный артели сдавать золото и получать взамен деньги. На плечах лохмотья, на ногах мокрые ичиги, облепленные грязью, за пазухой бархатный малиновый или васильковый мешочек с золотым песком.
Доверенные по очереди подходят к окошечку кассы и протягивают мешочки с золотом. Заскорузлые в земле пальцы, отдавая золото, неохотно разжимаются, точно когти ястреба, схватившего цыпленка. Приемщик высыпает песок из мешочка на стол и проводит по нему магнитной подковой, очищая от шлиха. Затем золото взвешивается, ссыпается в круглое отверстие в столе.
- Кто сдает?
- Пятьдесят первая деляна.
- Получай деньги. Следующий...
- Почему так мало сдаешь?
- Слабые пески. Штрек идет не по золоту. Золото в стороне...
У корейцев невозмутимые каменные лица, в зубах трубки.
Ночью на Золотом, как в старину в Иванову ночь, всюду горят костры. Накаливают буты – большие камни, которые потом опускают в шахты, чтобы проталить породу.
После окончания работ захожу в зимовье какой-нибудь артели потолковать.
По виду зимовья сразу можно определить, кто в нем живет – ленцы или амурцы.
Ленцы – народ основательный, лучшие старатели; они приехали сюда в большинстве на лошадях или оленях с достаточным запасом продовольствия, инструментов и одежды. За их возами шли коровы... Не спеша, строят они себе основательное просторное зимовье.
Амурцы явились в худых ичигах с рогулькой за спиной и живут в тесноте и грязи.
Просторное зимовье артели, состоящей преимущественно из ленцев. Пестрый полог отделяет семейную постель. Молодая красивая «мамка» лепит на особом лотке тесто; кроме нее в зимовье еще пожилая женщина, жена старшего в артели. Старатели, уставшие после работ, с угрюмым видом валяются на нарах в ожидании ужина. На стол появляется водка и дымящаяся миска с пельменями, старатели постепенно оживляются и становятся разговорчивыми. У каждого из них есть про запас много интересных случаев из приискового быта.
Ко мне близко подсел невзрачного вида, изрытый глубокими морщинами старатель, старый таежный копач и «хищник». Забравшись в хозяйскую шахту, роясь в земле, как крот, он месяцами не видал дневного света, проползал на животе по самым узким проходам, таща за собой привязанную к ноге «баржу» с породой... Случалось, шахту заливало водой, тогда ему приходилось спасаться вплавь, обернув голову мешком, чтобы не захлебнуться. Спал и сушился под землей на «самосоне» - каменная плита, снизу подогреваемая горящими стеариновыми свечами... Администрация, выследив копача, заваливала все выходы, за исключением какого-нибудь одного, у которого устраивала засаду. Копач ни в коем случае не хотел попасться в руки казаков – охранников, так как это грозило не только тюрьмой, но и долгим изгнанием из приискового района. Копачу не раз удавалось, несмотря на, казалось бы, безвыходное положение, удирать от казаков.
У приискателей особая мораль, особая этика. Украсть тряпку или свернуть голову чужой курице у них считается позором. Но забраться в хозяйскую шахту, украсть золото, провести надсмотрщиков – даже похвально. Этими «подвигами» приискатели любят хвастаться.
От воспоминаний былых нравов, порядков, существовавших при золотопромышленниках Сибиряковых, Карзухиных, Базилевских и других, беседа переходит к современным, более близким темам.
По словам старателей, за годы войны и революции приисковый быт совсем изменился. Тип старого приискателя вырождается. Появился случайный элемент – служилые люди и крестьяне, которых раньше на приисках не было. Слишком большой наплыв старателей вызвал безработицу, вместе с тем появились и нищие, которых раньше на приисках не видали.
Старатели находят, что правление «Алданзолота» ставит их в слишком тяжелые условия. Ничего решительного не давая, оно взимает высокое «положение» (поденную промывочную плату) и вмешивается в артельные дела; насильно, по своему усмотрению заведующий прииском добавляет в артель рабочих, когда все предварительные работы уже закончены. Таким образом, их ставленники приходят на готовое и пожинают плоды других.
После мне удалось выяснить, что правление не в праве пополнять артель, если та может собственными силами отработать имеющийся участок. Во всяком случае пополнение производится только с согласия членов артели и на определенных условиях. Но заведующие приисками иногда поступают против установленных правил. В Незаметном в нарсуде много подобных дел.
До сих пор еще не решен вопрос о том, может ли старатель входить в союз и в какой именно. Горняки не приняли их, а самочинно образовавшийся союз старателей взимает только членские взносы, не принося никакой существенной пользы.
На прииски крайне редко попадают газеты, не передаются даже радиотелеграммы РОСТА, которые получаются на Незаметном. Почти единственным источником информации являются редкие письма от родных, получаемые иногда с опозданием на год и больше.
Старатели в настоящее время тревожатся о какой-то якобы предстоящей войне с поляками и почти ничего не знают о событиях в Китае. Многие из них никогда не слышали имен Калинина, Рыкова... Политическая просветительная работа среди старателей почти не ведется. На приисках партийные ячейки состоят из одного-двух комсомольцев или кандидатов. Более подготовленные докладчики с Незаметного на приисках не показываются.
В субботу на Золотой привезли 7000 ведер спирта. В конторе случайно в этот день не было денег для расплаты со старателями, и администрация решила взамен денег за золото выдавать желающим... ордера на спирт. Спирт моментально расхватали до последней бутылки, и на следующий день фельдшеру было много работы. Все перепились, один старатель кайлом проломил голову другому, было еще несколько менее значительных ран, переломов и вывихов. В амбулатории фельдшер говорил мне:
- Сравнительно счастливо обошлось, можно было ожидать худшего...
На Золотом, благодаря неограниченной торговле спиртом, ни одно воскресенье не проходит без пьяных ссор и членовредительства. А по понедельникам много старателей больны и не выходят на работу.
- У тебя много сегодня работы? – спрашивает у нашей «мамки» другая, забежавшая к ней из соседнего зимовья. – А то приходи ко мне, одной не справиться.
Разговор касается обслуживания «сынков», торговли телом, ведется он в самом деловом тоне громко и откровенно.
- Моя бутара без сносу, - хвастают «мамки», пользующиеся особым успехом (при промывке золота в бутаре, часть его уплывает с водой): - «мамка» хочет сказать, что все добываемое артелью золото попадает в ее карман.
«Мамки» получают с артелью 250-300 рублей, кроме того подрабатывают на торговле вином и собственным телом. В Незаметном в Госбанке можно видеть «мамок», которые перевозят на родину по тысяче и более рублей.
Артель «Знание»
«Одни моют, другие воют», говорят старатели. В золотоискательном деле самое главное суметь продержаться, не падать духом при неудачах, голодать, сидеть на черном хлебе, но не бросать работы.
Образцовым примером стойкого организованного труда является артель «Знание» на прииске Пролетарском. Эта артель состоит из людей самых разнообразных профессий: бодайбинских горняков и амурских копачей, фармацевта, присяжного поверенного, штейгера, счетовода железной дороги и т. д. и т. п. Одно время в артели работали два американских золотоискателя. Артель выработала особый устав. Председатель артели должен выходить на работу наравне со всеми прочими, за опоздание и прогул взыскивается штраф. Если наблюдается систематический прогул – совсем исключается из артели. В результате артели «Знание» удалось поставить работу по НОТу. Выходят члены артели ровно в 6 ч. 15 м., через каждые 30 м. пятиминутный отдых по команде:
- Закурива-ай!
Строго распределены роли: на подземных работах 9 чел., наверху: на вороте (подземный вал) – 2 чел., на бутаре – 4, на помпе – 1, на гальке – 2, остальные заняты на подготовительных лесных и земляных работах.
Вначале артели сильно не везло. Артель явилась на Алдан с хорошим запасом продовольствия и деньгами, но постепенно таяло то и другое. Артель питалась черным хлебом. Работали «ящиками», креплениями с боков и снизу, - иначе засыпало. За сутки удавалось пройти не больше трех аршин.
Администрация, заведующий ороченской группой приисков Рападский, вместо того, чтобы поддержать артель, явился с выговорами:
- Медленно работаете... Никогда вам не справиться с такой работой. Бросайте, дам вам другую деляну...
Старатели тоже подтрунивали над ними. А канава, правда, очень медленно, но все-таки продвигалась.
Чтобы осушить участок, пришлось вырыть канаву в 90 саж. Начали с нуля, перешли в подземный штрек, глубиной до 4 саж. Канава обошлась артели в 30 тысяч рублей. Они работали над ней 6 месяцев. И все-таки добились до золота. Напластование оказалось средним. Стали углубляться дальше, пробили скалу и напали на второе, более богатое напластование золота.
Вскоре артель расплатилась со всеми долгами, возместила все свои убытки.
Мы застали артель в дни полного благополучия.
Лучшие зимовья на прииске принадлежат артели «Знание». Сами строили. В зимовье организатора артели Краснобрыжева – городская мебель, сработанная собственноручно, на полках узорные подзоры и красивые чашки. Много книг, столичные газеты и журналы. К чаю было печенье, айвовое варенье, выписанное с Кавказа.
Помимо хозяйственных разведок, производимых «Алданзолотом», допускаются и вольные. «Алданзолото» выдает разрешения на право искания золота каждому подавшему заявку.
При открытии золотого ключа старателю предоставляется право получить деляну в 30 саж по долине ключа и во всю ширину россыпи, на которой он в течение определенного срока может работать, не уплачивая никакой аренды («положения»). Для разработки разведчиком может быть собрана артель. Золоторазведчиками – старателями найдено золото на ключе Рябиновом, впадающем справа в Якокут, в глуши тайги, ими же открыто золото на речке Элькон, впадающей справа в Алдан, невдалеке от Укуланской резиденции. Золотоносность этой речки раньше геологами подвергалась сомнению.
На Куранахе я ходила к разведчикам из старателей, собравшимся в арчел.). В течение двух месяцев эта артель производила разведку по Куранаху с плотов черпаками. Речка мелководна и камениста, к тому же ее забивало льдами, которые приходилось расталкивать баграми. Черпаками со дна брали песок и тут же промывали. Так исследовали они всю речку и установили ее золотоносность. В течение всего этого времени им приходилось скверно питаться, и все они переболели цингой.
Разведка дала блестящие результаты, и они уже мечтали, что разбогатеют, намоют по нескольку фунтов золота и двинутся на юг на курорт... Но счастье неожиданно изменило разведчикам. По условию, открыв золото, они получали право выбрать любую деляну по разведанному ключу. Облюбованная ими деляна оказалась... пустой. Мечтам о курорте не суждено было сбыться.
Тесно и невыразимо грязно в зимовье разведчиков. Опухшие, больные, они производили тяжелое впечатление.
Один из разведчиков с проломанным носом, цинготный больной, лежа на нарах, гнусаво вставлял в общий разговор едкие замечания и острые словечки, напоминая горьковского героя из «Бывших людей».
Джеконда
Джеконда – отдаленный, заброшенный прииск, где разработка ведется самым примитивным способом – ямами.
Мы тронулись от Золотого сравнительно поздно и только в полночь добрались до вершины Шамана. Дорога все время идет в гору. Ночь сильно морозная, светлая, звездная.
Совсем близко в лесу светятся волчьи глаза. Вот два волка перебежали дорогу... Вскоре встретилось кочевье тунгусов. Разбуженные нами, спавшие у костра тунгусы схватились за винтовки и бросились из палатки на защиту оленей.
Услышав русскую речь, один из дремавших у костра поднял голову. Бледное лицо, голубые глаза и длинные русые усы. Я обратилась к этому человеку с каким-то вопросом, не сомневаясь, что он русский и поймет меня. Но человек покачал головой и сделал вид, что не понимает.
- Кто он, по-вашему? – спросила я шепотом у своих спутников.
- Конечно, русский. Усы офицерские.
На обратном пути днем мы еще раз встретили этого странного «тунгуса» с драгунскими усами. Он шел за оленьим обозом... Позднее, на Незаметном, мне говорили, что это действительно русский офицер из рассеянной белогвардейской банды, кочующий с тунгусами в качестве погонщика оленей...
Нередко наша лошадь оступалась и с головой уходила в снег. Приходилось общими усилиями, глубоко проваливаясь, распрягать ее.
Все чаще по узкой тропе нам попадались длинные оленьи обозы, выпряженные оленьи нарты с мешками и ящиками.
Застигнутые темнотой обозы, какая бы ни была погода, останавливаются ночевать у подножья вершины. Ни один тунгус не рискнет переправиться через вершину в полночь: гора Шаман считается у них священной. Верстах в 20-25 от этой горы когда-то находился большой тунгусский улус с базаром. На вершине Шамана было становище шаманов, которые управляли всем тунгусским населением. Переправляясь через Шаман, тунгусы оставляют на ветвях в дар тадепциям (духам) лоскуты от своей одежды и конские хвосты.
Ближе к вершине подъем становился все круче и круче. Таежный бор сменился карликовыми зарослями. Лошадь часто останавливалась. Пришлось выйти из кошовки и с трудом карабкаться по крутому обледенелому скату горы. Добравшись наконец до вершины, мы увидели темневшую в горе пещеру, а над ней полуразрушенные бойницы. Здесь было разбойничье гнездо и в свое время разыгрался настоящий бой.
Белый полковник Буганов собрал банду и засел с нею на Шамане, чтобы в удобный момент напасть на прииск Джеконду и завладеть золотом. Но об этом узнал один рабочий и вовремя предупредил милицию. Четыре раза бандиты пропустили караван с золотом, рассчитывая на более богатую поживу. В ночь, когда бандиты готовились напасть на кассу прииска, их окружил отряд милиции. Произошла перестрелка, во время которой был ранен начальник отряда милиции, было убито несколько бандитов, остальные разбежались...
После перевала начался пологий спуск в Ясную Поляну. Впереди засветились огни прииска Трудового. Мы совсем закоченели, очень устали и решили заночевать в первом попавшемся нам зимовье.
На Джеконде не было разведок. Золотоносные ключи – Перебуторный, Привлекательный и Зевок – открыты старателями. Первым был открыт ключ Перебуторный якутом Ромкой Петровым.
Контора. Служащие помещаются в довольно хороших, высоких и светлых домах. Из окон открывается живописная панорама долины, поросшей девственным лесом, окруженной белыми, ослепительно сияющими на солнце сопками.
Здесь сопки выше, а природа еще первобытнее, чем на Золотом.
Инженер-практикант, одетый с ног до головы в оленьи меха, повел нас показывать работы. Подъемные работы мы уже видели на других приисках, и поэтому нас больше интересовали ямные. На Джеконде золото добывается самым примитивным способом. Вырывают глубокую яму и выбирают пески, рискуя вызвать обвал. Ямные работы очень опасны, и нередки несчастные случаи. Оказывается, на Джеконде ни разу не был ни заведующий горным надзором, ни заведующий техническим отделом «Алданзолота». На прииске очень на это сетуют.
С Джеконды видна вершина очень высокой сопки. За этой сопкой лежит долина Тырканды.
Прошлой осенью на Тырканде разыгралась трагедия, стоившая многих жизней. Компания якутских купцов, в которую вошли штейгер, бывший конюх золотопромышленника Опарина и другие лица, задумала произвести чужими руками разведку. Они отправились на Джеконду, где рассчитывали найти золото, чтобы привлечь туда старателей и рабочих, распустили заведомо ложные слухи, будто там найдены богатейшие россыпи. Посланный ими штейгер объезжал прииски и всюду выступал с докладами, рассказывая чудеса про тыркандинское золото и показывая якобы тыркандинский песок и самородки.
Слухи о тыркандинском золоте взволновали старателей, и со всех приисков туда двинулся народ. Путь оказался необыкновенно трудным. Дороги никто не знал, шли наугад по засекам. К концу месяца пути продовольствие у всех вышло, питались павшими дорогой оленями да куропатками, если удавалось застрелить, без хлеба и соли. Перед большой сопкой навстречу толпам старателей стали попадаться одиночки, возвращающиеся с Тырканды с пустыми руками. Возвращавшиеся останавливали идущих туда.
- Нас обманули. На Тырканде нет ни золота, ни продовольствия. Возвращайтесь, а то погибнете.
Более благоразумные повернули назад, но большинство, думая, что их хотят обмануть, чтобы потом, запасшись продовольствием, самим снова вернуться за оставшимся золотом, продолжали путь. На Тырканде не было ни продовольствия, ни золота. Волна приискателей хлынула обратно. Возвращение было еще тяжелее. Люди были окончательно истощены. Ни продовольствия, ни денег.
Разлились горные реки. Плоты из цельного строевого леса, с переправлявшимися на них людьми, лошадьми, быками, переворачивало – и все шли ко дну. Путь преграждали скалистые отвесные сопки. Измученным путникам приходилось цепляться за выступы скал и кустарника израненными, окровавленными руками...
Очень, очень немногим удалось выбраться из Тырканды.
На прииске Джеконда я встретила старика конюха из копачей, побывавших на Тырканде. Соблазнившись баснями про Тырканду, он отправился туда со старухой-женой. На Тырканде их ожидало, как и других, полное разочарование.
На обратном пути, при перевале через Ыллах, старуха утонула. Старик поплелся дальше с партией. Голодал. Питались белым мхом, от которого люди медленно умирают в страшных муках. Жили надеждой напасть на какую-нибудь падаль или встретить заблудившегося оленя. Расходились, перекликались, в разные стороны в поисках пищи. Старик настолько ослаб, что не мог идти дальше и, не желая задерживать спутников, упросил последних его оставить.
На вершине горы он разбил палатку и стал ожидать смерти, в полном одиночестве, окруженный золотоносными сопками и таежной природой. Ослабевшего, умирающего старика нашел проходивший мимо со стадами оленей орочен. Несколько недель старик кочевал со стадами орочен. Теперь он служит конюхом на Джеконде.
Мне рассказывали о другом старателе, бросившем на пути из Тырканды жену с ребенком. Жена погибла в тайге от голода, а ребенок был подобран тунгусами. Теперь полупомешанный старатель бродит за тунгусами, иногда ночами подползает к кочевью, чтобы взглянуть на своего ребенка, но, боясь, как бы тот не спросил его о матери, снова убегает в тайгу.
Штейгер, который распустил на приисках ложные слухи про тыркандинское золото, был найден вместе со своей женой убитым на одном зимовье.
