Маруся Светлова
Одна надежда на любовь…
(рассказ)
Он сотворил их шариками - совершенными по природе. Круглыми и легкими, свободными передвигаться, лететь, парить в пространстве. Жить, исходя из импульса, желания двигаться туда, куда влечет их течение жизни, их собственные чувства. Они и были шариками – души их были круглыми, легкими, ярким чистым ореолом светились они вокруг тел.
Он выпускал их потоком. Он сотворил механизм этого чуда - рождения человека. И каждую секунду на планету выпускались новые люди, новые свободные, совершенные по своей природе люди - как потоки воздушных пузырьков - свежих, полных Божественного света и любви.
Он сотворил их, людей, шариками - и видел их шариками, пока они не становились кубиками.
А они становились кубиками - потому что были неудобны, будучи шариками.
Были неудобны другим кубикам, которые тоже когда-то были шариками, но стали кубиками, прочными, основательными, тяжелыми в своей основательности, неповоротливыми, застывшими рамочными кубиками.
Их сделали такими - потому что их так легко было складывать, они так хорошо вкладывались в рамки, ячейки, клетки. Из них легко было складывать все, что угодно.
Не то, что шарики, которых не сложишь, из которых не сложишь, которых не засунешь в жесткие рамки. Поэтому их обтесывали, загоняли в рамки, их сжимали и давили, придавая им удобную форму, лишая их естественности, их свободы быть собой - свободными, легкими шариками, достаточными, довольными, полными радости и любви.
И с удивлением, с изумлением наблюдал Он, как новые и новые потоки эти легких и свободных шариков - исчезали, терялись между стройных рядов жестких, сформированных, правильных кубиков. Как шарики эти - веселые, радостные, начинали под прессом кубиков, под их давлением, под их обтесыванием тоже становиться рамочными, правильными, жесткими, неподвижными.
Наблюдал он, как живые еще шарики, в ком еще оставалась жизнь, любовь, пытались жить, свободно выражать свои чувства, позволять своим желаниям или страсти существовать. Но - недолог был их полет. Недолог был их век...
…Он капризничал и не хотел есть, и она стояла над ним с ложкой, требовательно говоря:
- Никаких «не хочу»! Открывай рот. Надо кушать!..
И он, давясь, глотал эту ненавистную, ненужную ему кашу. И проглотив ложку, делал еще глоток, другой – просто, чтобы заглушить желание вывернуть эту кашу наружу. И головой качал несогласно, отстраняясь от очередной ложки.
Но каждый раз, когда он пытался ей противоречить, с чем-то не соглашался, отстаивая себя, свое желание – он видел это недовольство, жесткость во взгляде. И взгляд этот жесткий – как будто останавливал его, как будто что-то обрезал в нем, ограничивал его чистую детскую сущность.
- «Хочу - не хочу» – не тебе решать, - говорила ему мама.
Или:
- Мало ли что ты хочешь? Хотеть не вредно!
И этим как приговор ставила его желанию.
И сколько раз он оставался в недоумении оттого, что его «хочу» или «не хочу» – вызывали такую непонятную мамину реакцию, как будто что-то плохое он делал уже только тем, что хотел чего-то или – не хотел.
Так было, когда он, с замиранием в сердце держал на ладони маленького лягушонка, заглядывая ему в маленькие глазки-бусинки, в которых отражался сам, и тот, казалось, тоже с замиранием сердца смотрел на него с таким же удивлением – вот это встреча!
Но мамин крик был резким, и движение рук ее жестким, и боль от удара по ладони была неожиданной и сильной. И лягушонок этот, сброшенный ударом маминой руки куда-то в траву – не шевелился, тоже испугался, наверное, как и он сам. А может быть, ему тоже было больно, даже больнее, чем ему, он же такой маленький!
И пока мама тащила его к крыльцу, выговаривая на ходу, что он бестолочь, что он непослушный, что он всякую дрянь в руки берет, что будет теперь с головы до ног в бородавках ходить – он, несмотря на боль в ладошке, несмотря на полное свое непонимание – почему нельзя ему было с лягушонком этим маленьким познакомиться, - все головой вертел, чтобы высмотреть, увидеть – где он, лягушонок этот, ускакал, или так и лежит в траве, оглушенный ударом, и жаль ему было лягушонка, и маму он не понимал.
Понял он только одно – так делать нельзя. А почему нельзя? Он, чистое Божье создание, еще соединенный с природой в одно целое, искренне любящий все, с чем встречался, это понять не мог. Мог только маме подчиниться - а что ему еще оставалось делать?
Он и подчинялся – и одно ограничение следовало за другим. Одно правило за следующим. И от детскости его светлой, от легкости и свободы его Божественной – не оставалось ничего…
…Это был бесконечный процесс - появление новых легких, круглых, свободных людей с Божественными душами. Процесс, задуманный Им, Творцом, как бесконечное пополнение планеты любовью и светом.
Но ни легкости, ни света, ни любви на планете как не бывало.
Виделось Ему с высоты – темное рамочное поле. Ячейки и клетки. Структуры и правила. Клетки и решетки - одна жесть.
И все было четко, разграничено, выверено, спланировано.
И все было мертво.
И ряды кубиков жили в ячейках своих квартир. Ездили в коробках своих машин. Работали в квадратах своих офисов. Жили в рамках своей зарплаты. Любили в границах правил и приличий.
Хотя - разве можно было назвать любовью эти отношения, ограниченные правилами приличия, нормами общежития, правами собственности друг на друга?!
Разве любовь - свободное чувство, естественное желание, полет страсти - могла выжить в этих рамках, правилах, нормах и стандартах?
И смотрел Бог на планету фальшивых правил, и не было на ней ни свободы, ни радости, ни любви…
…Она не хотела его. Она не любила его. Она поняла это давно, почти сразу после свадьбы. Просто поняла, что сделала глупость, что совсем не знала его и сейчас, прожив с ним совсем недолго, поняла, что не любит его, и не уважает его, и такого, какой он есть - не полюбит и не зауважает. И все, что ей по-настоящему хотелось - это уйти от него. И это было так правильно, честно - она чувствовала это.
Но - и мать, и тетка, навалились на нее всем скопом:
- Ты что, с ума сошла? Чего тебе еще надо? Мужик как мужик, не лучше и не хуже других! Хорошо, что такой есть. Стерпится-слюбится. Мало ли, что ты хочешь!..
И подруги, все как одна, твердили:
- Ты чего, совсем сбрендила – от такого мужика отказываешься? Он у тебя не курит, и не пьет почти, и деньги домой несет, тебе еще чего надо? Чего ты с жиру бесишься?
И она только в ответ головой крутила несогласно и готова сказать была, что много ей еще надо. Надо ей любить, и чтобы ее любили, и чтобы она это чувствовала, чтобы любовь эта была явной, видимой, чтобы это главное для них было, а не то, что он деньги в дом приносит.
И она пыталась было об этом говорить, но, казалось ей – никто ее не слышит, не понимает: любовь какая-то, чувства какие-то, - напридумывала себе!
- Живи проще! – говорили ей. – Спустись на землю.
А ей совсем не хотелось на нее спускаться, она хотела высоты, хотела парить, радоваться, хотела, чтобы рядом был человек такой же – высокий, парящий. Но, все чаще и чаще после разговоров этих с подругами, с родней, чувствовала она себя действительно приземленной, но – правильной, такой, как, наверное, и нужно было быть. Какими были все вокруг нее.
И она, еще совсем недавно бывшая уверенной в том, что правильно, честно – уйти от мужа, быть одной, искать свою любовь, - как-то незаметно для себя стала эти правила менять.
И все чаще - смотря на мужа трезвым каким-то, холодным взглядом, думала:
- И вправду, мужик как мужик – чего мне еще надо…
- Да ладно - стерпится-слюбится…
…Одно поколение рассказывало другому поколению все эти правила, что можно, что нельзя, какими быть, как жить, что делать, что не делать, что прилично, что неприлично. И все правила эти, сонм их, сводились к одному – быть как все и не быть собой, таким, какой ты есть.
Потому что быть таким, какой ты есть – это значит быть другим, особенным, уникальным - а это было опасно для кубиков – одинаковых, похожих один на другого. Так и до свободы можно было докатиться – свободы быть собой, свободы жить своей жизнью, свободы делать то, что хочешь делать и не делать того, чего не хочешь. Так можно было и до вседозволенности докатиться – это было уже просто невозможно допустить!
И одно поколение пугало другое поколение страшной этой вседозволенностью, мол, ты представляешь, что будет, если только разрешить каждому делать то, что он хочет? Это что же тогда произойдет!
И запуганные страшной этой перспективой – забывали они, что были они изначально наполнены Божьим светом, Божьей любовью, были они Божьими душами. И разреши они себе быть собой и жить своей жизнью, и делать то, что хочется и не делать того, что не хочется, - руководствовались бы чистой своей Божественной душой – и разве могла бы она плохое им посоветовать, к плохому их привести?!
Они, если бы только слушали ее и поступали исходя из нее – жили бы истинно своей жизнью, идя в Пути своем истинном.
Но так крепко одни кубики вбивали в голову другим кубикам, что они, настоящие, плохие, что только дай им волю, они такого натворят, - что начисто отбивали в них такое естественное желание проявлять себя настоящих. И храмы, построенные кубиками, чтобы других кубиков держать под контролем, еще глубже их загоняли в темные ячейки ограниченности и вины, мол, грешен ты изначально, раб ты Божий, и никогда тебе не быть другим. И ни слова не было в их проповедях о свободе, о Божественной сущности каждого, о том, что в каждом живет Бог, что и смысл-то всей жизни – проявить Его, позволить Ему течь. Проявить себя тем, кто ты есть в действительности - созданной по образу и подобию Божьему прекрасной сущностью, совершенной по природе.
И количество кубиков росло.
Под давлением кубиков, под их контролем и требованием соблюдать нормы, правила их рамочной жизни - шарики теряли свою округлость, становились жесткими, правильными, чинными - и мертвыми.
И смотрел Бог с высоты на рамочный этот правильный и мертвый мир - и понять не мог - как, почему его высочайшую Божью волю - любить, любить, быть любовью - так жестоко разрушали люди.
Почему его Высшую волю, данную человеку - быть свободным, быть собой - загоняли в мелкие рамки и правила?
И недоумевал Он, и поражался - как из свободы этой воли, из потоков этой любви, которую вкладывал Он в каждого человека - творя его изначально свободным и круглым шариком, полным света и любви - формировался мелкий, маленький кубик, занимающий свое место в отведенной ему мелкой ячейке.
И казалось Ему иногда, что мир этот, кубический, ограниченный – уже ничто не может поколебать, разрушить. Что вся эта круглая планета, созданная Им круглой, гармоничной, застроенная их квадратными и прямоугольными ячейками - скоро и форму свою потеряет, и в этом волю Его нарушив.
Казалось Ему иногда – что и сладу теперь не будет с этими кубиками.
Но шарики, все же еще существующие шарики – давали Ему надежду.
Потому что шарики эти, одним только существованием своим разрушали весь этот рамочный мир.
Потому что шарики - свободные, легкие и радостные в парении своем, в свободе быть собой, петь свои песни, смеяться, когда хочется смеяться, любить, радоваться жизни, живущие не по правилам, а по сердцу – были столь притягательны, так завораживали, что сбивали кубиков с их ритмичного шага, иногда - с ног.
Когда пролетал мимо такой шарик – в свободном парении – останавливались кубики, головы задирали вверх, чтобы следить за ним, другим, за яркостью его, непохожестью.
Останавливали движение своих рамочных машин, чтобы с удивлением рассматривать их – пару велосипедистов с рюкзаками на плечах, свободных двигаться куда угодно, вне дорог и перекрестков, девочку с дредами на голове в ярких гольфах – среди серой толпы, музыканта, играющего на гитаре на улице – погруженного в свою музыку, выделяющегося лицом своим одухотворенным среди мертвых этих правильных лиц.
И живость этих людей, их свобода быть собой, выражать себя, не соответствовать никаким рамкам и правилам – были как удар под дых, как мгновенное возвращение в себя, в того себя, каким ты и был на самом деле когда-то – таким же свободным, таким же радостным и легким. Собой.
И свобода других – вырывала их из клеток. Отзывалась в них их спрятанной свободой. И та – вырывалась наружу, вырывая их из их рамок и ограничений. И кубик – становился шариком. Хоть на время, хоть на мгновение – но шариком.
И еще - любовь вырывала их из клеток.
Любовь вырывала их из их ячеек. Потому что любовь – позволение любить, любить всем сердцем, без границ ума и чужих правил – была наивысшей свободой. И если встречался кубик с таким шариком – свободным любить, любить ярко, сильно, свободно – куда было деваться кубику – как не вырваться на свободу?!
Многие кубики, испуганные такой непривычной, без рамок - свободой чувств - пытались затолкать себя обратно, вернуться в рамки своих привычек, простроенной, нормальной жизни. Пытались затолкать любовь в рамки правил, приличий, долга, обязанностей.
Но разве можно любовь - Божье проявление - куда-то затолкать? В чем-то закрыть?
И снова – любовь вырывала их из привычных их, ограниченных, рамочных жизней, и они становились свободными, легкими, парящими – самими собой, проживали минуты, часы или дни счастья, истинной своей жизни, жизни легкого Божественного шарика.
…Он любил ее. Он чувствовал. Он знал. Он был в ней – мыслями своими, чувствами он весь был в ней - в улыбке ее, в запахе ее волос. И все, что хотел он - это быть с ней, жить с ней, просыпаться рядом с ней. Но жена - глядя на него жестким каким-то, нелюбящим, даже враждебным взглядом, говорила ему:
- Я тебе все равно не дам уйти из семьи. Я тебе всю жизнь испорчу. Я тебе с ребенком видеться не дам. Я тебе всю карьеру твою поломаю…
И он, как бы теряя под жестким этим напором все свои чувства и желания, говорил только:
- Зачем? Зачем тебе нужно меня удерживать? Ты же не любишь меня. И не любила никогда. Ты же сама говорила, что выбрала меня из нескольких претендентов, как самого делового, надежного. Ты себе мужа выбирала как делового партнера. Но даже партнерство у нас не получилось…
- Это ничего не значит, - мертвым голосом говорила жена. – Меня все вполне устраивает. У меня должен быть муж, у ребенка должен быть отец. И я не собираюсь перед людьми выступать в роли брошенки, - говорила она с ненавистью в голосе.
- Но зачем нам быть вместе? Просто – ради приличия? Зачем ребенку видеть эту ложь? Разве это правильно, разве это хорошо?! Я всегда буду любить его, буду рядом с ним, и всегда вас поддержу. Мы можем договориться жить по-другому…
Но она, как робот, жестко и ненавидяще отвечала:
- У нас семья, как у людей. Ты – мой муж. И я тебе не дам семью ломать…
И он опять терялся, - как объяснить ей, что семья – это, прежде всего, любовь, уважение друг к другу, это желание быть вместе, жить вместе, и если это потеряно – осталась лишь ложь…
Но правила, эти правила – лишали его слов. И он сам думал обреченно - что поделаешь, я женат, не суждено мне быть с любимой… И сам не замечал, что слово это «женат» - звучало как приговор, как ярмо.
И друзья его, жившие такой же жизнью, в которой не было любви, говорили:
- Эк, ты – чего захотел?! Любовь ему нужна! Любовницу себе заведи помоложе – и будет тебе любовь! Делай, как нормальные люди делают…
И он весь как будто мертвел от этих разговоров, и жил как заведенный, решив для себя, жить как все и соответствовать этим правилам, чтобы виной не мучиться. Ведь если не живешь ты по чужим правилам – всегда начинаешь себя виноватым чувствовать.
Но и отказаться от своей любви он не мог. Она жила в нем. Она не давала покоя. Она приходила к нему во сне, она приходила в мыслях. Имя ей было – имя его любимой. Оно – было в его губах, оно было написано в ветках дерева, растущего в его дворе. Она – образ ее - проплывал в облаке, запах ее чувствовался в воздухе. Она – любовь его - звала его, ждала его. Как мог он устоять?!
И душа его – живая, светлая - рвалась к ней, и он снова вырывался из жесткой этой, будничной правильной жизни, и мчался к ней, к своей любви. И сам – любил, любил, любил – и не было лучше мгновений в его жизни.
И это была самая большая истина. Самая большая правда.
Это была Его жизнь.
Это был Его путь.
Это был он сам – настоящий, Божественный шарик, каким ему и надлежало быть.
Это была любовь – суть всего. Смысл всего...
Это была высота.
Это был полет.
Это был Бог - в нем…
И как хотелось ему быть таким. Жить таким – свободным быть собой, свободным любить – открыто и полноценно.
И он жил, был, любил – пока какой-то из кубиков не обрушивал на него свой пресс, желая загнать его в мертвые правила и рамки…
И смотрел Бог с высоты на планету эту, на людей, какими они стали.
На кубиков, тоскующих в границах своих квартир, живущих под тяжестью своих долгов и обязанностей, в рамках своих страхов и ограничений.
На шариков, парящих в вышине, вырывающих кубиков из рамок их правильной мертвой жизни.
Смотрел - и думал:
- Одна надежда на любовь…
- Одна надежда на любовь…
- Одна надежда - на любовь…
