Голос и феномен (стр. 8 )

35 См. об этом: Происхождение геометрии и предисловие француз­скому переводу, р. 60—69.

[73]

зависит от возможности актов повторения. Она консти­туируется этой возможностью. Ее «бытие» пропорцио­нально силе повторения, абсолютная идеальность — это коррелят возможности бесконечного повторения. Поэто­му можно было бы сказать, что бытие определяется Гус­серлем как идеальность, т. е. как повторение. Для Гуссер­ля исторический процесс всегда имеет как свою сущност­ную форму конституирование идеальностей, чье повторе­ние и, стало быть, традиция были бы гарантированы ad infnitum, где повторение и традиция являются трансмис­сией и реактивацией начал. И это определение бытия как идеальности является, собственно, оценкой, этико-теоретическим актом, который оживляет выбор, основавший философию в ее платонической форме. Гуссерль порой это признает; то, чему он всегда противостоял, так это обще­принятому платонизму. Когда он утверждает несущество­вание или нереальность идеальности, то это всегда для того, чтобы признать, что идеальность есть путь бытия, который не сводим к чувственному существованию или эмпирической реальности и их вымышленным двойни­кам36. Определяя ontos on как eidos, и сам Платон утверж­дал ту же мысль.

Теперь (и здесь опять комментарий должен найти свою опору в интерпретации) определение бытия как иде­альности парадоксальным образом является определени­ем бытия как присутствия. Это происходит не только по-

36 Утверждение, предполагаемое всей феноменологией, таково, что бытие (Sein) Идеального есть нереальность, несуществование. Это пред­определение является первым словом феноменологии. И хотя идеаль­ность не существует, она есть все, что угодно, но не небытие. «Любая попытка трансформировать бытие того, что идеально (das Sein des Idealen), в возможное бытие того, что реально, очевидно должна потер­петь неудачу по той причине, что сами эти возможности являются иде­альными объектами. Возможности, как минимум, могут быть обнару­жены в реальном мире, как вообще могут перечисляться или измерять­ся» (Логические исследования, Второе исследование, Гл. 1, § 4; ET, р. 345). «Естественно, что это не просто наше желание ставит бытие того, что идеально, на уровень бытия-мысли-о, которое характеризует вымыш­ленное и абсурдное (Widersinnigen)» (ibid., § 8; ET, p. 352).

[74]

тому, что чистая идеальность есть всегда такой идеаль­ный «объект», который стоит напротив, который явля­ется на-стоящим перед актом повторения (Vor-stellung, бу­дучи общей формой присутствия как близости обозре­ния), но также потому, что только темпоральность, опре­деленная на основании живого настоящего как своего истока (теперь как «точки-источника») может обеспечить чистоту идеальности, т. е. открытость для интуитивной повторяемости Того же самого. Так что же фактически обозначает феноменологический принцип принципов? Что обозначает ценность изначального присутствия для интуиции как исток смысла и очевидности, как a priori a prioris? Прежде всего, он означает конкретность, само идеальное и абсолютное, ту универсальную форму вся­кого опыта (Erlebnis) и, следовательно, всей жизни, кото­рая всегда была и будет настоящим. Всегда есть и будет одно настоящее. Бытие есть присутствие или модифика­ция присутствия. Отношение к присутствию настоящего как полной форме бытия и идеальности является движе­нием, с помощью которого я перехожу границы эмпири­ческого существования, фактичности, случайности, мира и т. д., прежде всего, моего собственного эмпирического существования, фактичности, случайности, мировости и т. д. Думать о присутствии как об универсальной форме трансцендентальной жизни это значит раскрывать себя знанию, что в моем отсутствии, за пределами моего эм­пирического существования, до моего рождения и после моей смерти есть настоящее. Я могу освободиться от все­го эмпирического содержания, вообразить абсолютное ниспровержение содержания любого возможного опыта, радикальную трансформацию мира. У меня есть стран­ная и уникальная убежденность в том, что эта универ­сальная форма присутствия, так как она не касается ни­какого определенного бытия, не будет испытывать его влияния. Отношение к моей смерти (к моему исчезнове­нию вообще), таким образом, таится в этом определении бытия как присутствия, идеальности, абсолютной воз­можности повторения. Таким образом, возможность зна-

[75]

ка есть это отношение к смерти. Определение и унич­тожение знака в метафизике есть сокрытие этого отно­шения к смерти, которое, тем не менее, вырабатывало значение.

Если возможность моего исчезновения вообще долж­на быть так или иначе пережита, чтобы возникли отно­шения с присутствием вообще, то мы не можем больше говорить, что опыт возможности моего абсолютного ис­чезновения (моей смерти) влияет на меня, происходит с я есть и изменяет субъект. Я есть, переживаемое только как я есть настоящий, само предпосылает отношение к при­сутствию вообще, к бытию как присутствию. Явление я для самого себя как я есть является поэтому суть отноше­нием к своему собственному возможному исчезновению. Следовательно, я есть по существу означает я смертен, Я бессмертен — невозможное утверждение37. Мы можем пойти и дальше: в качестве лингвистического утвержде­ние «я есть тот, кто есть» является признанием смертного. Движение, которое ведет от я есть к определению моего бытия как res cogitans (a значит, как бессмертия), — это движение, которым утаиваются подлинные присутствие и идеальность в каждом присутствии и идеальности, ко­торые оно делает возможными.

Вследствие этого стирание (или деривация) знаков пу­тается с редукцией воображения. Позиция Гуссерля, ка­сающаяся традиции, оказывается здесь двусмысленной. Несомненно, что он основательно обновил проблему во­ображения, и та роль, которую он сохранил для вымысла

37 Используя различия из «чисто логической грамматики» и Фор­мальной и трансцендентальной логики, эта невозможность должна быть выражена следующим образом: это предположение, конечно, имеет смысл, оно конституирует интеллигибельную речь, оно не sinnlos, но внутри этой интеллигибельности и по указанной причине оно «абсурд­но» (абсурдностью противоречия — Widersinnigkeit) и a fortiori «лож­но». Но так как классическая идея истины, которая ведет эти различия, сама вышла из такого утаивания отношения к смерти, эта «ложность» есть сама истина истины. Отсюда она есть и в других, совершено раз­личных «категориях» (если такие мысли все еще можно так классифи­цировать), в которых эти движения должны интерпретироваться.

[76]

в феноменологическом методе, ясно показывает, что для него воображение — это не просто одна способность сре­ди других. И все же, не упуская новизны и строгости фе­номенологического описания образов, нам, несомненно, следовало бы осознать их происхождение. Гуссерль по­стоянно акцентирует то, что, в отличие от памяти, образ является не «полагающей», а «нейтрализующей» репрезен­тацией. И хотя это дает ему привилегию в феноменологи­ческой практике, они оба — образ и память — классифи­цируются под одним общим понятием «репрезентации» (Vergegenwärtigung), т. е. репродукции присутствия, даже если продуктом является чисто вымышленный объект. Это вытекает из того, что воображение — это не про­стая «модификация нейтралитета», даже если оно явля­ется нейтрализующим («Мы должны здесь себя оградить от слишком навязчивой путаницы, а именно между ней­тральной модификацией и воображением» [Идеи 1, раз­дел III, §111; ET, p. 309, modified]). Его нейтрализующее действие модифицирует полагающую репрезентацию (Vergegenwärtigung), которая является памятью. «Точнее говоря, воображение вообще есть нейтрализующая моди­фикация, обращенная к "полагающему" воспроизведению (Vergegenwärtigung) и, следовательно, воспоминанию в ши­роком смысле термина» (Ibid). Следовательно, даже если он является хорошим инструментом феноменологической нейтрализации, образ не есть чистая нейтрализация. Он сохраняет первичную референцию к изначальной презен­тации, т. е. к восприятию и полаганию существования, к вере во всеобщее.

Вот почему чистая идеальность, полученная через нейтрализацию, не является вымышленной. Эта тема воз­никает очень рано38, и она будет постоянно подпитывать полемику с Юмом. Но не случайно и то, что мысль Юма все больше и больше очаровывала Гуссерля. Сила чисто­го повторения, которая открывает идеальность, и сила,

38 См., в частности, Логические исследования, Второе Исследова­ние, гл.II.

[77]

которая высвобождает образную репродукцию эмпири­ческого восприятия, не могут быть чужды друг другу, не могут их производить.

В этом отношении Первое исследование остается рассогласованным более чем в одном направлении:

1. Выразительные феномены в своей выразительной чистоте с самого начала берутся как образные репрезен­тации (Phantasievorstellungen).

2. Во внутренней сфере, таким образом, независимой от этого вымысла, коммуникативный дискурс, который субъект время от времени может адресовать себе («ты не прав»), называется «вымышленным». Это приводит к мысли, что чисто выразительный и некоммуникативный дискурс может действительно иметь место в «одинокой ментальной жизни».

3. Кроме того, предполагается, что в коммуникации, где действуют те же самые слова, те же самые выразитель­ные сущности, где, следовательно, чистые идеальности необходимы, можно провести чистое различие между вы­мышленным и действительным, между идеальным и реаль­ным. А значит, предполагается, что действительность под­ходит выражению как эмпирический и внешний покров, как тело душе. И Гуссерль действительно использует эти понятия, даже когда он настаивает на единстве души и тела в интенциональном оживлении. Это единство не наносит ущерба сущностному различию, так как оно всегда оста­ется единством композиции.

4. В чисто внутренней «репрезентации», в «одино­кой ментальной жизни», какие-то качества речи действи­тельно могут иметь место как действительно репрезен­тативные (что было бы случаем выразительного языка и, мы уже можем уточнить, языка с чисто объективным, теоретико-логическим характером), в то время как ка­кие-то другие оставались бы чисто «вымышленными» (эти, находящиеся в вымысле, вымыслы могут быть ак­тами указательной коммуникации между собой и собой, между собой, взятым как другой, и собой, взятым как сам, и т. д.).

[78]

Однако если же признается, как мы пытались пока­зать, что каждый знак по происхождению относится к какой-либо структуре повторения, то общее различие меж­ду вымышленным и действительным применением знака оказывается под угрозой. Знак изначально произведен вы­мыслом. С этой точки зрения относительно как указатель­ной коммуникации, так и выражения, не существует на­дежного критерия для отличия внешнего языка от внут­реннего, действующего языка от вымышленного. Но для Гуссерля такое различие оказывается необходимым, что­бы доказать, что указание является внешним по отноше­нию к выражению, со всеми вытекающими отсюда послед­ствиями. Объявляя это различие незаконным, мы заранее имеем в виду всю цепь этих важнейших для феноменоло­гии последствий.

То, что мы только что сказали относительно знака, захватывает к тому же акт говорения субъекта. «Но, — как говорит Гуссерль, — в подлинном смысле коммуни­кации в таких случаях нет никакой речи. Нельзя сказать себе что-нибудь, можно просто представить себя (man stellt sich vor) говорящим и сообщающим» (LT, 8; ET, p. 280). Это подводит ко второму предложенному аргументу.

Между действительной коммуникацией и репрезента­цией себя как говорящего субъекта Гуссерль должен пред­положить такое различие, чтобы репрезентация самого себя могла только лишь налагаться на акт коммуникации условно и извне. Но первичная структура повторения, которую мы только что выявили в знаках, должна управ­лять всеми актами значения. Субъект не может говорить, не давая себе репрезентации своего говорения, и это не случайно. Мы можем вообразить действительную речь без помощи саморепрезентации не больше, чем мы можем вообразить репрезентацию речи, не обращаясь к действи­тельной речи. Эта репрезентация, несомненно, может быть модифицирована, усложнена и может быть отражена в первичных формах, которые изучаются лингвистами, семиологами, теоретиками литературы или искусства, или даже философами. Они могут быть вполне первичными,

[79]

но они все предполагают изначальное единство речи и репрезентации речи. Речь репрезентирует себя, она есть репрезентация самой себя. И даже больше, речь есть сама репрезентация самой себя39.

В более общем смысле Гуссерль полагает возможным, что субъект, как он есть в своем действительном опыте, и субъект, какой он есть в репрезентации самого себя, мо­гут быть просто посторонними друг для друга. Субъект может думать, что он с собой говорит и что-то себе сооб­щает, но в действительности он не делает ничего подоб­ного. Поэтому там, где сознание полностью охвачено ве­рой или иллюзией говорения с самим собой, иллюзией полностью фальшивого сознания, возникает соблазн зак­лючить, что истинный опыт находится на уровне бессоз­нательного. Напротив, сознание есть самоприсутствие живого, Erleben, переживаемого. Так понятый опыт явля­ется простым и в своей сущности свободным от иллюзии, так как он относится только к себе самому в абсолютной близости. Иллюзия говорения с собой должна держаться на поверхности опыта как пустое, периферийное и вто­ричное сознание. Язык и его репрезентация накладыва­ются на сознание, которое является простым и просто при­сутствующим для себя или, во всяком случае, для опыта, могущего отражать свое собственное присутствие в без­молвии.

Как Гуссерль скажет в Идеях I, § 111 :

39 Но если ре - этой репрезентации не означает простого — репетитивного или рефлексивного — повторения, которое постигает простое присутствие (которое является тем, что всегда означала словесная реп­резентация), тогда то, к чему мы здесь продвигаемся или подступаем, рассматривая отношения между присутствием и репрезентацией, долж­но достигаться в других терминах. То, что мы описываем как первич­ную репрезентацию, может быть временно обозначено этим термином только в закрытии, чьи границы мы здесь отыскиваем, чтобы пересту­пить, ставя и демонстрируя различные противоречия внутри них, пы­таясь, следовательно, ввести некий род ненадежности и вывести ее на­ружу. Это можно осуществить только изнутри.

[80]

...всякий опыт, как правило (всякий реально переживае­мый опыт, так сказать), является опытом в соответствии с модусом «бытийствующего настоящего». Он должен принадлежать самой его сущности, чтобы быть способ­ным подвергать сомнению эту самую сущность, в кото­рой он необходимо характеризуется как бытийствующий, конкретный и настоящий (ET, p. 310, modified).

Знаки оказываются чуждыми этому самоприсутствию, ко­торое является почвой присутствия вообще. А раз знаки являются чуждыми самоприсутствию живого настоящего, то их можно назвать чуждыми присутствию вообще (что теперь входит в моду) в интуиции или восприятии.

Если репрезентация указательной речи в монологе является ложной, то это потому, что она бесполезна; это является последним основанием аргументации в этом раз­деле (8) Первого исследования. Если субъект ни на что са­мому себе не указывает, то это потому, что он этого не может, а он этого не может потому, что в этом нет нужды. Так как живой опыт непосредственно самопредставлен в форме несомненной и абсолютной необходимости, то ма­нифестация самого себя самому себе через представитель­ство или репрезентацию указательного знака оказывает­ся невозможной, ибо она не нужна. Она была бы, во всех смыслах слова, лишена основания, таким образом, не име­ла бы причины. Беспричинна, поскольку бесцельна: zwecklos, говорит Гуссерль.

Эта Zwecklosigkeit40 внутренней коммуникации есть неотличие, неразличие идентичности присутствия как са­моприсутствия. Конечно, это понятие присутствия не только вплетается в загадку бытия, возникающего в аб­солютной близости к себе, оно также обозначает темпо­ральную сущность этой близости, которая не служит раз­гадыванию загадки. Самоприсутствие опыта должно быть представлено в настоящем, взятом как Теперь. А это как раз то, о чем говорит Гуссерль: если «ментальные акты» не объявляются себе через посредничество Kundgabe, если

[81]

они не должны быть информированы о себе через посред­ничество указаний, то это потому, что они «оживляются нами в одно и то же мгновение» (im selben Augenblick). На­стоящее самоприсутствия было бы таким же невидимым, как мигание глаза.

40 Бесцельность (нем.). — Прим. Перев.

[82]

5. знаки и мигание глаза

Сила этого доказательства полагает мгновение как точку, идентичность переживания, которое мгновенно себе представлено. Самоприсутствие дано в неразделимом единстве темпорального настоящего так, чтобы ничего нельзя было для себя обнаружить посредством знаков. Такое восприятие или интуиция самого себя в присутствии было бы случаем, где «значение» вообще не только не могло бы произойти, но обеспечивало бы, кроме того, все­общую возможность первичного восприятия или интуи­ции, т. е. незначения как «принципа принципов». Позже везде, где Гуссерль захочет сделать упор на смысле пер­вичной интуиции, он будет повторять, что она есть опыт отсутствия и бесполезности знаков41.

41 Например, все шестое исследование постоянно указывает на то, что между интуитивными актами и содержаниями, с одной стороны, актами значения и содержаниями — с другой, феноменологическое раз­личие «непреодолимо» (см., главным образом, § 26). И все же возмож­ность «смешивания» здесь допускается, что вызывает вопросы. Вся Фе­номенология внутреннего сознания времени основывается на радикаль­ном разрыве между интуитивной презентацией и символической репрезентацией, «которая не только репрезентирует предмет незаполненно, но репрезентирует его "посредством" знаков или образов» (Цит. по: Фе­номенология внутреннего сознания времени. М., 1994. Прил. II. С. 112— 113). В Идеях I мы читаем, что «между восприятием, с одной стороны, и символической репрезентацией посредством образов или знаков, с дру­гой, существует непреодолимое эйдетическое различие». «Мы впадаем в нелепость, когда, как это обычно делается, мы смешиваем эти виды презентации с их сущностно различными конструкциями» (Ideas I, § 43 ET, p. 136—37). А то, что Гуссерль говорит относительно восприятия чувственных материальных вещей, также относится и к восприятию во­обще, а именно, что через бытие данное именно в присутствии, оно яв­ляется «знаком для себя» (Ideas I, § 52; ET, p. 161). В этом смысле «в то же мгновение», когда он воспринимается, опыт является знаком себя, представленным себе без указательного обхода.

[83]

Доказательство, которое сейчас нас интересует, было тщательно разработано до его лекций по Феноменологии внутреннего сознания времени; по причинам, которые на­столько же исторические, насколько систематические, тем­поральность опыта темой Логических исследований еще не была. Но, тем не менее, мы не можем уклониться от того, что известное понятие «теперь», понятие настоящего как точечности мгновения дискретно, но решительно санкци­онировало всю систему «сущностных различий». Если точечность мгновения — это миф, пространственная или механическая метафора, унаследованное из метафизики понятие или все это вместе, и если настоящее самоприсут­ствия не является простым, если оно конституируется в первичных и нередуцируемых синтезах, то вся гуссерлев­ская аргументация несет для себя угрозу в самом своем принципе.