Восхождение в научную элиту

Г. ЦУКЕРМАН

Научная Элита

НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ АМЕРИКИ

______________________________________________________________________________

ГЛАВА 5

ВОСХОЖДЕНИЕ В НАУЧНУЮ ЭЛИТУ

Как это верно для любой области человеческой деятельности, вопреки популярному мифу, лишь немногие ученые вырвались из неизвестности и пробились в ультра-элиту. На данный момент самым молодым лауреатом был английский физик , который поделил премию со своим знаменитым отцом, , когда ему было 25 лет. Но даже в этом раннем возрасте, он приобрел определенную общественную значимость в физике в глазах публики в процессе нескольких лет совместной работы со старшим Брэггом над прогрессивным проектом рентгеновской кристаллографии. Точно также, наиболее молодые американцы, получившие премию – Джошуа Ледерберг, Ц. Ли, Ч. Янг и Джеймс Уотсон, например – уже были широко признаны благодаря своей работе. Большая часть тех, кто получил премию в более позднем возрасте – такие как Джордж Бидл, , Лайнус Полинг, Ричард Фейнман и Эуген Вигнер – к моменту получения премии несомненно уже несколько лет были признанными членами научной элиты.

Таким образом прослеживая восходящую мобильность лауреатов начиная со времен их ранних исследований и первой работы, доходя до написания принесшей премию работы и, наконец, вплоть до момента самой Нобелевской премии, мы скорее всего встретим мало сюрпризов. Их восхождение в ультра элиту проходит по практически одному и тому же сценарию. Будущие лауреаты начинают свою карьеру работая много и долго над своим исследованием. В результате, они проделывают большую часть работы. Специалисты их области исследования высоко оценивают эту работу, считая, что она высшего качества, и в итоге они приобретают всё возрастающую репутацию в более широком сообществе ученых, которые полагаются на подобные оценки, т. к. сами произвести оценку специализированной работы не могут. Возрастающее признание приносит больше возможностей для исследования, лучших студентов и коллег, которые уже включены в социальные сети через которые передается научная репутация, и еще другие дополнительные преимущества. Все это, в свою очередь, помогает ученым работать больше и лучше. Эта глава, пытаясь понять как какая-то группа научной элиты приходит к получению Нобелевской премии, исследует способы аккумулирования этих взаимодействующих друг с другом преимуществ.

ИСПОЛНЕНИЕ РОЛИ НА РАННЕМ ЭТАПЕ

Практически с самого начала их карьеры в качестве работающих ученых, поведение этих будущих лауреатов, сделавших свое принесшее премию исследование в Соединенных Штатах, отличалось от среднего поведения коллег их возраста. Большинство из них с самого начала активно занималось публикацией научных работ. Еще в возрасте от 20 до 30 лет, они опубликовали в среднем 13,1 работ, что поразительно превышает средний уровень публикации работ, характерный для общей популяции ученых, и равный 3,5 работ (Price, 1963, p.45). Когда мы сравниваем их не с обычными учеными, многие из которых практически ничего не публиковали, а с отборной группой относительно продуктивных ученых того же возраста, взятой из работы Американские Люди Науки[1], мы обнаруживаем, что в этом раннем возрасте будущие лауреаты опубликовали примерно в два раза больше, чем эти довольно продуктивные их сверстники. Как мы увидим, позднее это разрыв увеличивается.

Будущие лауреаты опубликовали больше других ученых уже в раннем возрасте частично потому, что они начали публиковаться раньше. В среднем им еще не было 25 лет, когда они опубликовали свои первые работы, в то время как в сравниваемой с ними выборке, возраст во время первых публикаций был около 28 лет. Но хотя средний возраст первых публикаций отличается на значимые 3 года, диапазон возрастов не различается. Самым молодым среди «американских» лауреатов был Карл Кори в возрасте 19 лет и самым взрослым Андре Курнан в возрасте 35 лет – это не сильно отличается от диапазона возрастов в сравниваемой выборке, там он составил 21-35 лет. Но, как мы увидим далее в этой главе, в противоположность общей уверенности в том, что основные открытия являются диcпропорционально продуктом вполне молодых ученых (Lehman, 1953), только в очень немногих случаях эти ранние опубликованные работы отражали исследования, которые в дальнейшем приносили их авторам премию. Тем не менее, факт остается фактом – будущие лауреаты писали гораздо больше работ и эти работы, согласно оценке их последователей в то время и позже, были гораздо лучше того, что создавали в то же время другие их продуктивные сверстники, попавшие в сравниваемую выборку.

РАННИЕ ПУБЛИКАЦИИ: ИНДИВИДУАЛЬНЫЕ И СОВМЕСТНЫЕ

Ранняя продуктивность в терминах публикаций, демонстрируемая будущими лауреатами, может быть во многом объяснена их работой под руководством ученых, которые сами были продуктивны. Как мы видели в главе 4, их мастера служили для них ролевыми моделями и начальниками, и это в чем-то повлияло на усвоение таких образцов (моделей) работы, которые в итоге приводят к проведению значимого исследования. Ученики Энрико Ферми, ставшие лауреатами, например, постоянно ссылаются на его колоссальную энергию, интенсивную концентрацию на исследовании и значимые научные результаты (смотрите Holton, 1974 для описания римской группы Ферми). Говоря немного о другом, сотрудники энергичного изобретателя циклотрона и лидера научных команд, Ернеста Лоуренса, фокусируются на его стиле «завершения работы»[2], стиле, который адаптировали многие их них. И хотя некоторые будущие лауреаты отмечают, что они обучились искусству «пренебрежения правилами», они также обычно отмечают, что были предупреждены о санкциях за слишком поспешную передачу в печать рукописи, имеющей только полу-подготовленные, сырые идеи.

Лауреаты извлекали другие, более непосредственно заметные, выгоды от своих ранних связей с учеными первого ранга. Одна из них, как уже отмечалось, имела форму публикаций в соавторстве с их мастерами. Отмеченные различия в ранних публикациях между учеными из сравниваемой выборки и лауреатами, во многом являлись результатом такого сотрудничества: имена лауреатов появились в 7,9 совместно написанных работах когда им еще не было 30 лет, по сравнению с 2,9 в сравниваемой выборке.

Выдающиеся мастера применяли модель noblesse oblige[3] (положение обязывает) не только в том, что удлиняли библиографии своих молодых коллег (давая им возможность совместного авторства), но часто и в том, что повышали уровень видимости своих молодых напарников в проведении исследования, устраивая так, чтобы их имена появились первыми в списке авторов[4]. Как отмечают лауреаты, иногда их наставники даже удаляли свои имена из исследовательских публикаций так, чтобы дать многообещающим молодым ученым лучший шанс получить признание (хотя это и несло определенный ущерб для мастера в виде снижения его собственной заметности для научной аудитории). В отсутствии данных относительно раннего сотрудничества ученых из сравниваемой выборки, мы предполагаем, что в среднем там учителя реже помогали увеличить количество и качество публикаций своих молодых помощников подобным образом. Так как эти старшие ученые были предположительно менее продуктивными, чем мастера лауреатов, описанные в главе 4, и так как их положение в области исследования было предположительно менее высоким и защищенным, они вероятно не испытывали такого большого желания поделиться авторством со своими молодыми сотрудниками, не очень хотели давать им первые места в последовательности упоминания имен при совместном авторстве и еще меньше желали полностью отдать им авторство. В результате, будущие лауреаты вероятно получили за свою работу в эти ранние года большее в пропорциональном отношении признание, чем многие из их коллег того же возраста.

В отличие от значимой разницы в числе совместных работ, различие между средним числом индивидуальных опубликованных работ у будущих лауреатов, не достигших 30 лет, и продуктивных ученых из сравниваемой выборки не очень велико: 5,2 и 4,3 соответственно. Такое чисто количественное различие было определенно не достаточным, чтобы быть отмеченным специалистами, не говоря уже о большем сообществе ученых. В определенном смысле, не сам факт различия в числе ранних работ, опубликованных двумя группами, требует объяснения, а то, почему это различие так мало. Ответ может скрываться в более суровой социализации и социальном контроле, через которые прошли будущие лауреаты. Как мы наблюдали в главе 4, они подвергались воздействию стандартов своих мастеров, говоривших о том, что стоит публиковать и что нет – требовательных стандартов, которые укорачивали список публикаций, возможный в иных условиях, но увеличивали влияние того, что в итоге публиковалось. Так, биолог Сеймур Бензер, обладаго кресла, описывает как Макс Дельбрюк настаивал на том, чтобы Сеймур перестал так много публиковаться, этот дружественный совет был в итоге передан жене Бензера в этом письме:

Дорогая Дотти, пожалуйста скажите Сеймуру, чтобы он перестал писать так много работ. Если мне придется уделять им столько внимания, сколько его работы заслуживали ранее [вероятно когда Бензер не писал так много], это займет все мое врем. Если он должен продолжать, скажите ему делать то, что Эрнст Майр попросил делать свою мать в её длинных каждодневных письмах, а именно, подчеркивать то, что важно (Benzer, 1966, p.157).

Помня об этом, мы должны предположить, что количественное различие в публикациях между будущими лауреатами и их вполне продуктивными двойниками было бы даже большим, если бы лауреаты не сдерживали себя, чтобы улучшить качественную ценность своего исследования. Это и есть доказательство, поддерживающее данное предположение. Значимость или качество научной работы может быть измерено в терминах степени, в которой ученые извлекают из неё выгоду, и грубым измерением такой выгоды может быть количество цитирования, которое получают их работы.

Измеренная таким образом, значимость ранних работ, опубликованных лауреатами, была гораздо выше значимости работ даже наиболее продуктивных ученых из сравниваемой выборки, не говоря уже о работах всех других ученых. Ранние работы лауреатов были достаточно интересны в научном плане, чтобы быть активно используемыми достаточно продолжительное время. Например, если мы рассмотрим тех лауреатов, которые получили свои премии в 1965-69 гг., то увидим, что работы, опубликованные ими, когда им еще не было 30 лет, все еще цитировались в научной литературе и спустя примерно 30 лет после даты опубликования, например в 1965 году они цитировались в среднем 8 раз. Это в 16 раз превышает среднее цитирование других работ того же возраста, написанных учеными из сравниваемой выборки (их цитирование составляет 0,5). Их относительно нечастое использование наталкивает на мысль, что эти ранние работы не-лауреатов были менее весомыми, важными или пережили свою пригодность, которую они когда-то имели.

Стоит подчеркнуть, что подсчитывая цитирование ранних работ лауреатов, мы включаем только те случаи цитирования, которые возникли до получения премии. Таким образом, длительное по времени цитирование этих работ не может быть отнесено за счет интереса к прошлому, к ранним работам, новоизбранных нобелистов. Так, Индекс Научного Цитирования (Science Citation Index) показывает, что работы, опубликованные физиком Хансом Бете в период его молодости ( гг), все еще получали 28 цитирований в год в 1965 году, за 2 года до того как он стал лауреатом (хотя и спустя много лет после того как он стал известным). В отличие от этого, даже самый продуктивный ученый из сравниваемой выборки имел в тот же год в целом только 4 цитирования его ранних работ.

Такими живучими оказываются не только рано проведенные исследования лауреатов; этим отличаются и остальные исследования, проведенные ими в течении всей научной карьеры. В этом отношении, их научные работы отличаются от работ большинства других, которые уходят в небытие вскоре после публикации, и остаются практически незамеченными в работе других ученых. И обычно те, которые замечаются, не живут долго. «Период полураспада» работ, опубликованных в областях, признаваемых Нобелевской премией, – т. е. возраст, в котором работа получает половину всех ссылок, делаемых в области – составляет от 4,6 лет для литературы по физике до 7,2 лет и 8,1 года для публикаций по физиологии и химии соответственно (Price, 1963, pp.79-81; Burton and Keebler, 1960). Эти данные резко контрастируют с данными о периоде полураспада публикаций лауреатов, ставших таковыми в 1965 – 69 гг. У публикаций физиков это период равен 7,6 лет, физиологов – 12,5 и химиков 17,7 лет. То есть опубликованные работы лауреатов живут дольше и более интенсивно используются научным сообществом. Возьмем для примера работы за один год, «наиболее цитируемые работы» опубликованные каждым из недавних получателей премии (с 1965 по 1969 гг.) получили очень высокое среднее цитирование 42,3 в 1965 году. Более того, после опубликования этих наиболее часто цитируемых работ прошло в среднем 12,2 года к моменту их прочтения в 1965 году.

Вкратце, хотя ранние исследования большинства лауреатов не включали в себя те основные моменты, за которые они и получили в дальнейшем свои премии, как мы видим при исследовании этой стадии их карьеры, работы, посвященные их ранним исследованиям, были необычайно живучи для научной литературы, характеризующейся быстрым забвением.

ПЕРВЫЕ РАБОЧИЕ МЕСТА

Обильная продуктивность будущих лауреатов сделала их привлекательными кандидатами на различные должности в университетах и исследовательских институтах. Но как и молодые ученые различались в своей привлекательности для этих организаций, так и сами организации были по разному привлекательны для молодых ученых. И как до этого мы рассматривали аккумулирование преимуществ у относительно небольшого числа отдельных ученых на протяжении их пути к ультра-элите, так теперь нам стоит рассмотреть аккумулирование преимуществ у относительно небольшого числа элитных организаций, которые идентифицировали, привлекли и удержали этих талантливых ученых. Процессы, вызывающие концентрацию будущих лауреатов в определенном небольшом количестве мест, рассмотренные в отношении их формального образования и ученичества (смотрите главы 3 и 4), продолжают действовать и в случае их первой занятости, первых рабочих мест. Организации и индивиды включены в процесс определения взаимной привлекательности друг друга, социальная селекция, осуществляемая организациями и само-селекция, осуществляемая индивидами, продолжают усиливать друг друга и на этой стадии развития карьеры лауреатов.

Результаты этих механизмов взаимной селекции представлены в таблице 5.1, где показывается связь места первой работы и академического происхождения двух выборок: лауреатов и сравниваемой выборки ученых. В таблице проявляется несколько интересных тенденций. Начнем с того, что согласно таблице, элитные организации – лучшие университеты и такие престижные исследовательские организации как Институт Перспективных Исследований[5] и Рокфеллеровский Институт[6] – оказались способны отличить молодых ученых с выдающимся талантом и привлечь наиболее многообещающих из них на работу. Категория элитных институтов, которых всего 16, наняли на первую работу примерно в три раза больше будущих лауреатов (из тех 92-х, кто делал свое исследование, принесшее премию, в США), чем другие сотни Американских университетов: 65 процентов и 23 процента соответственно, и 12 процентов приходится на тех, кто пошел работать в частные или общественные исследовательские организации.

Таблица 5.1.

Место получения докторской степени и место первой работы лауреатов (1901-72) и сравниваемой выборки ученых

	ПРЕСТИЖ МЕСТА ПЕРВОЙ РАБОТЫ
	ЛАУРЕАТЫ	СРАВНИВАЕМАЯ ВЫБОРКА УЧЕНЫХ
Место получения докторской степени	Элит-ное место*	Другой универси-тет США	Неакаде-мическое место	Всего	Элит-ное место	Другой универси-тет США	Неакаде-мическое место	Всего
Элитные университеты	69%	22%	9%	(64)	35%	65%	--	(17)
Другие университеты США	50	20	30	(10)	16	63	21	(19)
Иностранные университеты	61	28	11	(18)	--	100	--	(5)
Все университеты	65	23	12	(92)	22	66	10	(41)

*Элитные места это 13 элитных университетов, Рокфеллеровский Институт (позднее Университет) и Фонд Рокфеллера[7], Институт Перспективных Исследований в Принстоне и Клиника Майо[8].

Эта модель является просто обратным отражением модели, характерной для сравниваемой выборки вполне продуктивных ученых, которые как мы теперь знаем, в итоге не перешли в ультра-элиту. В этой выборке, элитные институты принимали на работу только одну треть того количества ученых, которое нанимали другие американские университеты: 22 процента по сравнению с 66 процентами[9].

Таблица 5.1 также дает ключ к пониманию селективных механизмов, которые могли вызвать эту концентрацию будущих лауреатов в небольшом количестве элитных научных организаций. По различным причинам эти институты находились в привилегированной позиции, позволявшей им достаточно рано идентифицировать потенциально элитных ученых. Как мы видели в главе 3, в течении практически всего исследуемого периода, элитные университеты выпустили непропорционально большую часть докторов наук, даже еще большую в случае будущих лауреатов. Так, как мы видим это опять в таблице 5.1, шестьдесят четыре из девяносто двух будущих лауреатов (т. е. 70 процентов), проделавших в США свои исследования, в будущем принесшие им Нобелевские премии, работали над своей докторской степенью в наиболее престижных университетах. Это контрастирует с тем, что только десять (т. е. 11 процентов) лауреатов работали над степенью в других американских университетах; оставшиеся восемнадцать (или 20 процентов), работали над степенью за рубежом. Это означает, что несколько элитных университетов имели однозначное преимущество в терминах возможности наблюдать и оценивать этих талантливых молодых ученых в течении важной фазы формирования их карьер.

Фактически такая образовательная концентрация, дававшая особые возможности оценить этих молодых ученых вблизи, была даже больше, чем нам показывают эти цифры. Так как мы стараемся объяснить распределение их первых мест работы в США, нам кажется вполне разумным на данный момент ограничить свое рассмотрение теми 74 лауреатами, которые получили свою степень в США. Восемьдесят шесть процентов из них работали над степенью в элитных университетах, как и почти половина ученых из сравниваемой выборки (из тех, кто тоже получил свои степени в США), что отражает существенную концентрацию производства докторантов в стенах этих университетах. Опять же, это значит, что небольшое число элитных университетов находилось в исключительно привилегированной позиции, позволявшей им наблюдать молодых ученых и оценивать их потенциал.

Они использовали это преимущество. Если мы сфокусируем все наше внимание на элитных университетах, мы обнаружим, что они проводили отбор среди своих выпускников, и в итоге в два раза чаще давали первую работу именно будущим лауреатам (если мы сравниваем их с выборкой вполне продуктивных ученых): 61 процент в сравнении с 35 процентами. Эти цифры покрывают определенный период времени и, таким образом, не совсем сопоставимы с данными по сохранении у себя выпускников в каждом конкретном году. Тем не менее, контраст между удержанием, например, 61 процента будущих лауреатов и 28 процентов всех выпускников (данные о поведении элитных университетов в 1957 году), наталкивает на мысль, что элитные университеты оказались способны увидеть различия в потенциале своих выпускников (Berelson, 1960, p.113; Hargens, 1969, p.29).

Элитные университеты также смогли привлечь и рекрутировать научные таланты, не являющиеся их выпускниками. Это отчасти компенсировало их несовершенную, хотя и значительную, способность отслеживать и сохранять своих собственных будущих лауреатов: такое несовершенство может быть грубо оценено через то, что они позволили 39 процентам будущих лауреатов покинуть университет, по крайней мере временно. (Как мы увидим, некоторые из ушедших вернулись в отчий дом позже). Упустив некоторые собственные таланты, университеты постарались найти и нанять будущих лауреатов среди выпускников других университетов. Таких было только 10, включая всех, и элитные университеты смогли нанять троих из них на их первую работу. В итоге получилось, что значимая часть из 92-х будущих американских лауреатов, получивших образование в США и заграницей, начала свои карьеры в элитных институтах и организациях, и это особенно верно для тех, кто обучался в наиболее престижных университетах. Как мы уже отмечали ранее, к этому моменту жизни этих ученых, в деле определения организационной принадлежности (того, где будет работать ученый) академическое происхождение приобрело большую важность, чем социальное.

И все же влияние социального класса все еще остается различимым. Удивительно, что влияние классового происхождения будущих лауреатов, которое было ослаблено на стадии их последипломного обучения (магистратуры и докторантуры), опять приобретает свое значение, когда они выходят на рынок труда. Сконцентрировав наше внимание опять на семидесяти четырех лауреатах, получивших образование в США, мы можем отметить, что две трети из них (66 процентов) были сначала приняты на работу факультетами элитных университетов и исследовательских институтов – это в семь раз превышает ту долю, которую мы можем ожидать с учетом размера научных факультетов этих институтов – но вот будущие лауреаты из семей высшей страты имели несколько большие шансы получить престижное место работы, чем те, кто имел происхождение из более низшей страты – 71 процент против 57. Более близкое изучение данных показывает, что это различие в основном проявляется в небольшой группе тех будущих лауреатов, которые получили свои докторские степени вне стен престижных университетов. Будущие лауреаты из семей низшей страты, смогшие попасть в выдающиеся университеты и получить там докторскую степень, не оказывались в невыгодной позиции на рынке труда из-за своего классового происхождения. Получение образования в центре научного обучения – вот тот фактор, который учитывался при их приеме на первую работу. И только среди выпускников менее престижных университетов, которые по-видимому были менее четко соединены с сетью коммуникации и распределения рабочих мест, происхождение из более низких страт оказывало определенное влияние. И влияние было таково, что им советовали искать работу вне академии или они вынуждены были делать это.

Концентрация будущих лауреатов в элитных университетах на этой стадии во многом связана с процессом «межродственного скрещивания», т. е. с ситуацией назначения ученых на должности в том же университете, который их обучил. Элитные университеты и в этом плане имели преимущество. Так как будущие лауреаты – редкий ресурс, то их число невелико, но совершенно очевидно, что как доля скрещивания (пропорция работников факультета университета являющихся его выпускниками), так и доля сохранения (пропорция выпускников университета, сохраненных им) больше в элитных университетах. Их 43 лауреатов, чьим первым местом работы был один из элитных американских университетов, 40 процентов (двадцать один лауреат) были в прямом смысле детьми этих университетов. Эта пропорция намного больше тех 5 процентов (один из 21), чье первое место работы было в других американских университетах. Проведя грубое предварительное сравнение, и изучив небольшую выборку молодых ученых, получивших свое первое место работы в 1966 году, Наргенс и Фарр (Hargens and Farr, 1973) отмечают, что 25 процентов тех, кто стал связан с «выдающимися» университетами – это практически та же группа, что и наши тринадцать «элитных» университетов – были их воспитанниками (выпускниками), и что в случае тех, кто получил свои академические позиции в других местах эта цифра составляла 6 процентов. Данные Харгенса и Фарра напоминают нам, что молодые ученые, связанные отношениями занятости с высоко престижными университетами, больше чем другие имеют шансы оказаться выпускниками именно этих университетов[10]. В то же время, эти сравнительные данные указывают, что общая тенденция, согласно которой элитные университеты склонны назначать на факультетские посты своих выпускников - будущих лауреатов, является еще большей, чем просто тенденция назначения своих выпускников.

Переключившись с уровня скрещивания на уровень сохранения выпускников, мы обнаруживаем, что двадцать один из шестидесяти четырех лауреатов (или одна треть), окончивших элитные университеты остались там, где они получили свою степень, по сравнению с одной десятой (один из десяти), обучавшихся в другом месте в США. Тогда согласно этим двум измерениям, элитные университеты имеют больший успех в удержании ученых, которые потом получат Нобелевские премии, чем другие американские университеты.

В дополнение к выращенным в родных стенах ученым, наиболее престижные американские университеты имели также больше преимуществ в процессе рекрутирования будущих лауреатов, подучивших свои докторские степени за рубежом. Эти преимущества возникали в результате того, что они занимали такое же привилегированное положение в международной, как и в американской, социальной структуре науки. Как и в США, в других местах идентификация научных талантов происходит в основном в рамках элитных центров исследования и обучения. Так как сети личных связей и неформальной коммуникации социально стратифицированы, члены мобильной международной элиты из различных областей науки часто имеют тесные личные связи. Информация о многообещающих молодых ученых проходит по этим сетям, связывая элитных американских ученых с их иностранными партнерами. Американские ученые, посещающие эти центры или встречающиеся в зарубежными коллегами на небольших международных конференциях, часто сталкиваются с яркими молодыми людьми (мужчинами и женщинами), которые являются протеже их друзей. Этот привилегированный доступ к молодым ученым за рубежом создавал преимущества элитным университетам, особенно в период Великого Переселения ученых из оккупированных фашистами стран в 1930-х годах (сравните с данными Weiner, 1969, pp.152-234).

Структурное преимущество отражается в распределении первых мест работы восемнадцати лауреатов, обучавшихся за рубежом, но работавших над принесшим им премию исследованием на территории США и поэтому определяемых как «американские лауреаты». Все, кроме двоих, родились и выросли за рубежом, и они представляют ту группу прославленных иммигрантов, которые увеличили впечатляющее число «американских лауреатов» в науке (Fermi, 1968; Fleming and Bailyn, 1969). Первым исключением является физик Альберт Майкельсон, который будучи рожденным в Германии, квалифицируется как первый американский получатель Нобелевской премии (1907); он получил свое базовое высшее образование в Военно-морской Академии США и, после пост-дипломного обучения в Германии и Франции, продолжил свою научную работу в США. Вторым исключением является Ирвинг Ленгмюр, обучавшийся в Германии, но рожденный в Бруклине[11].

Как показывает детальный список в таблице 5.2, одиннадцать из восемнадцати обучавшихся за рубежом ученых, которые в будущем должны были стать американскими лауреатами, получили свою первую американскую работу в том или ином наиболее престижном университете. Другие пятеро перешли в другие университеты – Стэнфорд, Университет Вандербилта[12] и Университет Вашингтона[13] – которые, хотя и не были в то время наиболее престижными, находились все таки на одной из верхних позиций стратификации американских университетов. (Сжатый анализ ранних исследований качества университетов можно найти в работе Berelson, 1960, pp.124-128).

Таким образом, это не случайно, что будучи молодыми (до 30 лет), такие выдающиеся европейские ученые как Эуген Вигнер и Ханс Бете получили свои первые американские рабочие позиции в наиболее престижных университетах (Принстонский и Корнельский университет[14]). Они оба били известны своим коллегам в этих элитных университетах, и коллеги были заинтересованы в работе с ними. Эуген Вигнер показывает как неформальная сеть знакомств привела его в Принстон в 1930 году. «Меня пригласили по совету Пауля Эренфеста. [однозначного обладаго кресла] …. Он был в Лейдене[15], но много путешествовал и … он посоветовал Принстону пригласить [нас] двоих – а именно Джона фон Ньюмана и меня. Он знал, что мы были близкими друзьями. Он знал, что когда кто-то переезжает на новое место, он порой чувствует себя одиноким, и очень хорошо если у приезжего есть старый друг рядом, чтобы поговорить» (Walsh, 1973, p.529).

Таблица 5.2.

Первые места работы лауреатов, получивших образование за

рубежом (1901-72)

АМЕРИКАНСКИЕ ЛАУРЕАТЫ ПОЛУЧИВШИЕ ОБРАЗОВАНИЕ ЗА РУБЕЖОМ
Элитные организации	Имя лауреата	Возраст в момент назначения	Год назначения
o Колумбийский Университет	Андрэ Курнан	35	1930
Сальвадор Лурия	28	1940
o Корнельский Университет	Ханс Бете	29	1935
Фриц Липман	40	1939
o Гарвардский Университет	Макс Тейлер	23	1922
Георг Бекеши*	50	1949
o Университет Джона Хопкинса	Мария Гёпперт-Майер	24	1930
o Калифорнийский Университет, Беркли	Эмилио Сегре	33	1938
o Чикагский Университет	Алексис Каррель	32	1905
o Принстонский Университет	Эуген Вигнер	27	1930
o Университет Висконсина	Корана	38	1960
Другие Американские Университеты
o Технологический институт Кейза		31	1883
o Стэнфордский университет	Феликс Блох	29	1934
o Стивенсовский Технологический Институт	Ирвинг Ленгмюр	33	1906
o Университет Вашингтона (в Сент-Луисе)	Северо Очоа	36	1941
o Университет Вандербилта	Макс Дельбрюк	34	1940
Неакадемические институты
o Государственный Институт Изучения Болезней Мигрантов, Буффало, шт. Нью-Йорк	Карл Кори	26	1922
Герти Кори	26	1922

* Георг Бекеши приехал в Гарвард будучи уже зрелым исследователем из Будапешта, по пути поработав в Caroline Institute в Стокгольме.

Учитывая то, что позиции в престижных институтах обычно заполнялись скорее с использованием неформальных процедур отслеживания и разведки, чем с использованием формального рассмотрения заявлений, не удивительно, что аккумулирование преимуществ происходило на международном уровне также, как и внутри страны. Наблюдаемые различия, возникающие из стратификации личных отношений среди элитных ученых и концентрации признанных талантов в элитных организациях, возникают везде, а не только в США. Это видно на опыте «британского» лауреата в области медицины Бориса Чейна. Покинув Берлин по стандартной причине, характерной для 1933 года, когда ему было 27 лет, он прибыл в Лондон без денег, но с тем, что его работа была известна Дж. устроил ему временную должность, чтобы он поработал с Сэром Чарлзом Шеррингтоном в Юниверсити-Колледже (University College)[16]. «Несколько месяцев спустя, он добыл для меня более постоянную позицию под руководством Хопкинса в Кембридже и отсюда я потом пошел работать с Флори в Охфорд. Фактически вся моя карьера в Англии проходила с помощью Холдейн» (Clark, 1968, р.106). Этот эпизод показывает как действует элитная сеть. Она действовала так, что молодой и талантливый Чейн оказывался в различных элитных институтах и работал с членами научной ультра-элиты: получил Нобелевскую премию за четыре года до этого, Шеррингтон за год и двенадцать лет спустя, открытие пенициллина. (Сам Холдейн не протяжении своей необычной жизни оставался обладателем 41 кресла.)

Таким образом социальная селекция, проводимая элитными организациями и само-селекция, осуществляемая будущими лауреатами слились в общий процесс распределения мест, в котором каждая сторона выискивает другую по совместимым причинам. Организации хотят поддержать или обновить качество своих работников; молодые ученые хотят работать в наилучшей исследовательской обстановке. Как отмечали лауреаты, вспоминая свое прошлое, не престиж элитных институтов, каким бы желанным он ни был, привлек их, их гораздо больше привлекало качество научных факультетов этих институтов и доступ к превосходным условиям исследования (включая оборудование). На самом деле, им обычно не приходилось делать выбор между престижем и великолепными условиями для работы. Эти две характеристики обычно сопровождали друг друга. Как однозначно и согласованно показывают данные распределения исследовательских фондов среди университетов, фонды в основном концентрируются в престижных организациях (Gustafson, 1975): в 1960-63 годах, например, из более чем 2 тысяч университетов и колледжей, только десять академических институтов – все кроме одного (университет Миннесоты) из группы наиболее престижных университетов – получили 38 процентов федеральных фондов, направляемых на программы исследования и развития в таких институтах (Hirsch, 1968, pp.105-106; Национальный научный фонд (National Science Foundation), 1976, pp.13-14). Обилие ресурсов не гарантирует, что будут сделаны серьезные научные открытия, но оно явно не вредит и помогает привлечь способных молодых ученых.

Во всяком случае, с течением времени концентрация молодых будущих лауреатов в наиболее престижных университетах все возрастала, даже несмотря на то, что пропорция сотрудников этих университетов в общем числе членов факультетов американских университетов неизменно уменьшалась: 51 процент будущих лауреатов получило свои первые позиции в наиболее престижных университетах до 1930 года и 65 процентов после 1930, но при этом сотрудники этих же самых университетов составляли 12 процентов общего числа членов факультетов в раннем периоде и только 7 процентов – в более позднем. (Robertson, 1928; Brumbaugh, 1948; Бюро переписи населения США (U. S. Bureau of the Census), 1960, p.210)[17].

ВОСХОДЯЩАЯ МОБИЛЬНОСТЬ В АКАДЕМИИ (ВУЗе)

Хотя среди будущих лауреатов и было некоторое движение в область университетской науки и из неё, все же большая часть оставалась в университетах на протяжении всей своей карьеры или большей её части, остальные были в основном связаны с такими академическими исследовательскими институтами как Рокфелллеровский Институт (позднее Университет) и Институт Перспективных Исследований. Фактически только шесть из 92-х считают своим основным местом работы не университет.

В этом отношении, лауреаты во многом напоминают более широкую научную элиту, представленную членами Национальной Академии Наук: 93 процента лауреатов и 82 процента Академиков были связаны с университетами в то время, когда они выиграли свои соответствующие награды. Так как в обеих группах очень сильно представлены члены университетов, мы сузим фокус нашего исследования и рассмотрим их восходящую мобильность в академической иерархии.

Практически все ученые, оставшиеся в академической сфере могут рассчитывать на то, что со временем они получат должность профессора. Им необходимо только уделять немного внимания своим преподавательским и обще факультетским обязанностям, опубликовать немного исследовательских работ и жить достаточно долго, и тогда принцип трудового стажа и система сроков пребывания в должности скорее всего обеспечат их восхождение. Таким образом, получение этой должности не обязательно означает отличную работу или особое признание; для неё необходимо только упорство сотрудника факультета и желание оставаться на академическом эскалаторе (Wilson, 1941; Caplow and McGee, 1958). Чтобы продвижение по службе могло быть использовано как валидный индикатор академического признания исполнения роли ученого, необходимо чтобы оно было связано с возрастом, в котором оно происходит. С некоторыми отклонениями, возникающими в результате различия условий академического ранка труда, раннее продвижение и получение должности профессора – то есть продвижение, происходящее намного раньше среднего возраста – обычно свидетельствует об особом институциональном признании; позднее продвижение, происходящее намного позже среднего возраста, это практически просто награда за выносливость. Это проявляется, конечно, только на обобщенном уровне. В каждом индивидуальном случае, и раннее и позднее продвижение по службе могут отражать просто локальные ошибки в суждении или политические интриги, происходящие на факультете. Но как показали Капловитц (Caplovitz, 1960) и другие, специфические возрастные коэффициенты академического продвижения действительно отражают различия в исполнении роли и это особенно верно тогда, когда в игру вступает престиж института с которым связан ученый.

Сравнение таких возрастных коэффициентов в таблице 5.3, проведенное различными способами показывает, что система определения-и-наблюдения, работающая в науке помогла идентифицировать будущих членов научной элиты. То, что обобщенные данные по скорости продвижения в должности не резко отделяют будущих лауреатов и членов Академии от достаточно продуктивных ученых, перечисленных в книге Американские Люди Науки, происходит из-за их неравномерного распределения среди элитных институтов и других университетов, и из-за очевидного факта, что элитные институты продвигают своих ученых к должности профессора медленнее, чем менее выдающиеся ВУЗы. Нам стоит вернуться к этому комплексному вопросу взаимосвязи между мобильностью по должностной лестнице и мобильностью в институциональном аффилиировании позже. Здесь мы отметим, что среди ученых, не достигших еще 35 лет, будущих лауреатов продвигали к должности профессора активнее, чем Академиков или других ученых, и что это было верно как в случае элитных, так и в случае других институтов.

Восемь наиболее скороспелых лауреатов испытали на себе эту форму институционального признания еще на третьем десятке: физики Артур Комптон, Эрнест Лоуренс, Феликс Блох, Эуген Вигнер, Джулиан Швингер, Марри Гелл-Манн, и генетики и Джошуа Ледерберг. Каждый из них начал с раннего старта, защитив докторскую диссертацию намного раньше, чем в медианном возрасте от 28 до 30 лет. Медиана возникает из агрегирования данных о времени получения степени биологами и физиками США (Harmon and Soldz, 1963, p.44); медианный возраст не сильно варьируется в различных возрастных группах ученых.

Как мы можем теперь ожидать, среди обладателей 41 кресла наблюдается та же самая тенденция ранних достижений, раннего признания и раннего институционального награждения: математики Джон фон Ньюман и Курт Гедель, например, получили свои степени в возрасте 23 и 24 лет, а физики Эдвард Теллер и Джон Ван Флек в возрасте 22 и 23, и все были продвинуты на высшую академическую позицию еще на третьем десятке.

Так как наука, как и другие социальные институты, действует в историческом и социальном контексте, она подвержена разрушительному или стимулирующему влиянию основных, внешних по отношению к самому институту, событий. Более конкретно, хотя система награждений в науке обычно благоволит быстрому продвижению талантливых ученых, исторические события могут замедлять этот процесс, изменяя характер их исследования и другие аспекты их научной роли. Вторая Мировая Война оказала такое побочное влияние практически на всю когорту ученых. На этом примере мы наблюдаем, как возникает ситуация отложенной мобильности для одного лауреата, Ричарда Фейнмана, и его наставника и обладакресла, Джона Уилера. Оба физика рано закончили свои докторские диссертации, Уилер в 22 и Фейнман в 24. Вскоре после этого, оба прервали свои программы исследования, чтобы принять участие в том, что стало известно как «Манхэттенский проект». Фейнман был назначен на работу в Лос-Аламосе на проект самой Атомной бомбы, и Уилер стал работать над примыкающей тематикой по созданию ядерного топлива, необходимого для бомбы. К моменту демобилизации, Фейнману было 27, а Уилер – 34. Никто из них в период этого обычно продуктивного этапа научной жизни, не имел возможности работать над своими собственными исследованиями и сделать их известными. Уилер вернулся в Принстон и стал профессором в 36 лет. Фейнман, начав свою послевоенную карьеру в должности адъюнкт-профессора в Корнелле, принял профессуру в Калифорнийском Технологическом Институте спустя пять лет после демобилизации, в 32 года. Для них обоих, как и для других, война затормозила карьеру, до этого обещавшую стать выдающейся.

Таблица 5.3. Возраст профессоров: лауреаты (1901-72), члены Национально Академии Наук, и выборка из книги Американские Люди Науки, в соответствии в престижем института, делающего назначение	УЧЕНЫЕ ИЗ АМЕРИКАНСКИЕ ЛЮДИ НАУКИ**	Всего	32%	26	42	(365)	(365)	41,9	*Члены Академии избранные в 1900-67 гг., за исключением нобелевских лауреатов ** Случайная выборка была сделана из пятого и одиннадцатого издания книги Американские Люди Науки. Учение с инженерными степенями не исключены. *** Элитные институты представлены 13-ю элитными университетами, Рокфеллеровским Институтом (позднее Университет) и Фондом Рокфеллера, Институтом Перспективных Исследований в Принстоне и Клиникой Майо. в ситуации, когда система ранжирования института не включала профессорское звание, использовался его эквивалент. ****Хотя фон Бекеши работал в Гарварде до момента получения своей должности, у него там был пост старшего исследователя и он не был профессором. Соответственно он исключен из этого подсчета.
	Другие универ-ситеты	33%	25	42	(324)	89%	41,8
	Элитные инсти-туты	22%	34	44	(41)	11%	42,7
	ЧЛЕНЫ НАЦИОНАЛЬНОЙ АКАДЕМИИ НАУК*	Всего	25%	35	39	(955)	(955)	38,5
	Другие универ-ситеты	39%	32	29	(326)	34%	37,0
	Элитные инсти-туты	18%	37	45	(629)	66%	39,3
	НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ	Всего	36%	34	29	(85)	(85) ****	37,3
	Другие универ-ситеты	47%	32	21	(19)	22%	35,4
	Элитные инсти-туты***	33%	35	32	(66)	78%	37,9
		Возраст при назначении	34 года или моложе	35-39	40 или старше	Количество	Все возрастные группы	Средний возраст

Не считая таких разрывов, мы однако видим из таблицы 5.3., что отмеченные ранее различия в степени продвижения лауреатов и членов Академии практически выравниваются к тому времени, когда эти элитные ученые достигают 40 лет. Тем не менее, академическая система награждений создает другие более тонкие различия между ультра-элитой и более широко понимаемой научной элитой. Предпоследняя строка таблицы 5.3 показывает, что лауреаты все-таки имели больше шансов первыми получить профессуру в 13-ти наиболее престижных университетах и элитных исследовательских институтах: 78 процентов из них по сравнению с 66 процентами Академиков.

Сопоставление опыта мобильности академических лауреатов и их коллег из сравниваемой выборки ученых показывает другой аспект функционирования системы награждения. Как мы отмечали ранее в этой главе, будущие лауреаты имели больше шансов получить свои первые назначения в элитных институтах. Теперь становится видным, что пропорция лауреатов в этих элитных университетах и исследовательских институтах возросла с 65 процентов на время их первой работы до 78 процентов на время получения профессуры, в то время как пропорция рядовых ученых в действительности упала с 22 до 11 процентов. Неизбежно, что числа в данном случае малы, так как самих лауреатов немного, но данные говорят о продолжающемся процессе отсева и сортировки, в котором всё большая часть ученых, которым начертано войти в ультра-элиту переходит в наиболее престижные университеты, в то время как ученые из сравниваемой выборки, более близкие к рядовым ученым, имеют тенденцию передвигаться и удаляться из этих элитных институтов.

В организационных терминах, такое открытие означает, что селективный процесс на этом этапе их карьер продолжает увеличивать концентрацию потенциально ультра-элитных ученых в элитных организациях. Просмотрев, или отказавшись рекрутировать одну треть будущих лауреатов в самом начале их карьеры, элитные институты компенсируют свою оплошность, назначая достаточное их число на должность профессоров. Обычно это происходит за счет других университетов. Таким образом, даже до того как такое верное, хоть и отложенное во времени, организационное суждение о потенциале ученых подтверждается награждением этих новых сотрудников Нобелевской премией, четыре из пяти будущих лауреатов концентрируются в стенах наиболее престижных институтов. Эти наблюдения оставляют открытым вопрос того, насколько факт формальной связи с основным университетом помогает ученым получить Нобелевскую премию. Без хороших данных относительно формальных связей с университетами, имеющихся у обладателей 41 кресла, мы не можем ответить на этот вопрос. Но очевидно, что Нобелевские премии присуждаются не только ученым - членам элитных университетов, и что они присуждаются им не быстрее, чем другим.

В терминах карьер отдельных ученых, тенденции, подмеченные в таблице 5.3 имеют другое, связанное значение. Для некоторых будущих лауреатов, изначально не получивших должности в элитных университетах, это означает восходящую мобильность в терминах и организационной связи, и академического ранга. Для некоторых рядовых ученых, которые были изначально назначены на должности этих университетов, подмеченные тенденции означают смесь восходящей мобильности в терминах академического ранга и нисходящей мобильности в терминах организационной формальной связи (см. работу Hargens, 1969, где получены похожие результаты). Другими словами, система награждения ставит в позицию выбора и заставляет идти на компромисс, выбирая между профессурой в менее престижном университете и более низким рангом в престижном. Данные показывают, что с необходимостью выбора такого рода чаще сталкиваются обычные ученые, а не перспективные лауреаты.

Нижняя строка таблицы 5.1 делает ясными контекстуальные последствия существования такого компромисса: ранг университетов влияет на скорость продвижения по службе, используемую в них. Как мы отмечали ранее, продвижение к профессуре в наиболее престижных университетах и исследовательских институтах происходит медленнее, но это касается скорее Академиков, чем будущих лауреатов. Так как, и мы уже это видели, научная элита концентрируется именно в таких университетах, эта тенденция снижает обобщенные различия в среднем возрасте продвижения на позицию профессора между ультра-элитой и другими до 4,6 лет. Но академическая система награждений, действующая внутри каждого класса институтов, все же дискриминирует и отмечает различный потенциал ученых таким образом, что продвижение будущих лауреатов происходит раньше, чем продвижение будущих членов более широкой элиты Академиков, и продвижение этих обеих групп опережает продвижение рядовых ученых. Различия между группами малы, и хотя они статистически значимы, они все же не могут являться основой для понимания разницы между элитой и остальными в тех терминах, что происходит потакание первым и депривирование вторых. То есть, система похоже «работает» в смысле признания различий в прошлых достижениях и потенциале, но не сильно отчетливо. Точно такие же результаты проявляются в таблице 5.3. и другим образом; только 29 процентов будущих лауреатов по сравнению с 42 процентами менее выдающихся ученых вынуждены были ждать по крайней мере до 40 лет, чтобы получить должность профессора.

Эти данные могут также использоваться, при изучении «неэффективности» такой системы награждения. Вместо того, чтобы сказать, что по сравнению с другими учеными «только 29 процентов» лауреатов были вынуждены ждать до 40 лет получения своей профессуры, мы можем сказать, что «целых 29 процентов» вынуждены были ждать подобного признания так долго. Это направляет наше внимание на организационные промахи, разрывы и ошибки в оценке и награждении научного потенциала и достижений. Одним способом измерения степени такой неэффективности может быть сопоставление времени продвижения с тем временем, когда будущие лауреаты завершили свои работы, которые в итоге были оценены как достаточно важные и заслуживающие премии. Изучив варьирование возрастов, когда происходило продвижение на должность профессора, мы должны теперь исследовать варьирование возрастов, в которых будущие лауреаты заканчивали свои исследования, приносившие им в дальнейшем премии. Как мы увидим, своевременность награждений – это не самый маленький вопрос как для самих получателей премий, так и для системы в целом.

[1] Подвыборки из 41 лауреата (те, кто был проинтервьюирован) и 41 других ученых, перечисленных в Американские Люди Науки совпадали в терминах: 1) возраста в пятилетнем диапазоне; 2)области специализации; 3)связей с определенными организациями в момент присуждения премии (университет, правительство, независимые некоммерческие и индустриальные лаборатории); и 4)первых букв фамилии (необходимость этого проясниться в главе 6). Совпадающая выборка сама по себе является селективной в терминах исследовательской продуктивности, т. к. чтобы быть включенным в список Американские Люди Науки, необходимо иметь докторскую степень или её эквивалент и заниматься определенной исследовательской деятельностью. Как выяснилось, выборка включает двух членов Национальной Академии Наук. Это наталкивает на мысль, что выборка может быть скошена в сторону включения продуктивных ученых, но, т. к. эта скошенность работает против гипотезы, проверяемой в этой главе, она только добавляет веса полученным данным и усиливает доказательство.

[2] Getting things done (примеч. перев)

[3] Смотрите работу Malinowski (1961) и Homans (1974, рр.214-17, везде), про noblesse oblige как социальную модель поведения.

[4] Быстрый рост совместных публикаций в науке обострил проблемы использования различных методов для распределения прав интеллектуальной собственности среди соавторов. Процедуры, используемые для решения этой проблемы лауреатами, по сравнению с другими учеными, обсуждаются в главах 6 и с работе Zuckerman (1968).

[5] Институт Перспективных Исследований – научно-исследовательский центр в г. Принстоне, шт. Нью-Джерси. Открыт в 1933. Имеет два отделения: Школу математики (включает широкий спектр исследований от зоологии до теоретической физики) и Школу исторических исследований (подразумевает исследование в любой области науки, где может применяться исторический метод). Одним из первых сотрудников был А. Эйнштейн (примеч. перев).

[6] Основан в 1901 Дж. Д. Рокфеллером как Рокфеллеровский институт медицинских исследований, с 1965 года носит название Рокфеллеровский Университет. Частный университет в г. Нью-Йорке. Один из ведущих исследовательских медицинских центров страны. (примеч. перев).

[7] Филантропическая организация, основана в 1913 в г. Нью-Йорке по инициативе Дж. Д. Рокфеллера. Самый крупный из фондов Рокфеллеров и второй по величине в США после Фонда Форда. Финансирует широкий круг международных и национальных исследовательских программ в области сельского хозяйства, демографии, экологии, образования и культуры. (примеч. перев).

[8] Один из крупнейших в мире медицинских центров, оснащенный по последнему слову техники, в г. Рочестере, шт. Миннесота. Создан в 1889 как добровольная ассоциация врачей на основе Больницы экстренной помощи Св. Марии доктора У. Майо, финансируется из средств частного фонда Майо. (примеч. перев).

[9] Говоря другими словами, из 74-х будущих лауреатов, чьим первым местом работы был университет, 69 процентов стали работать именно с элитным университетом, но на эти университеты приходится только 9 процентов всех членов различных факультетов, работавших в 1940 году – который является примерной серединной точкой периода, в течении которого лауреаты получали свои первые места работы (Marsh, 1940; Бюро переписи населения США, 1960, р.210)

[10] Другие исследования также показывают, что наиболее престижные университеты более склонны поддерживать модель скрещивания, чем другие (Berelson, 1960, pp.113-16; Hargens, 1969, p.29; Crane, 1970, p.958; Hagstrom, 1970, p.12). Тем не менее, как отмечают Харгенс и Фарр (1973, р.1390), нет никаких признаков того, что ученые, порожденные наиболее выдающимися университетами, являются более продуктивными, чем выпускники других университетов, находящиеся на тех же позициях.

[11] Район города Нью-Йорк (примеч. перевод)

[12] Престижный частный университет в г. Нашвилле, шт. Теннесси. Один из лучших университетов страны; его часто называют "южным Гарвардом". Основан в 1873 железнодорожным магнатом К. Вандербилтом. (примеч. перевод)

[13] Престижный частный университет в г. Сент-Луисе, шт. Миссури. Основан в 1853. Медицинский центр университета известен своими исследованиями в области раковых заболеваний. (примеч. перевод)

[14] Частный университет в г. Итаке, шт. Нью-Йорк. Основан в 1865 финансистом Э. Корнеллом. (примеч. перевод)

[15] Город в Нидерландах (примеч. перев)

[16] Медицинский колледж Лондонского университета (примеч. перевод)

[17] Чтобы сделать сравнение еще более широким, включим в наше рассмотрение лауреатов, чьи первые рабочие места приходились на другие элитные организации, а не только на 12 лучших университетов. Тогда мы опять увидим, что элитные институты – теперь в этом расширенном смысле – наняли на работу меньшую пропорцию будущих лауреатов оказавшихся на рынке труда в годы, предшествующие 1930му году, чем в последующие годы: они наняли 60 процентов в ранний период и 74 в более поздний.