«Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня имеет жизнь вечную» - Иисус Христос.
ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ И ИСТОРИЯ РОССИИ XX ВЕКА
Последний император Николай II Александрович навсегда остался в летописи минувшего символом переломной эпохи. Трудно не признать, что для истории России весь XX век – это век Николая II. Россия вступала в это столетие с именем Николая II. И сейчас, на исходе его, личность этого человека и правителя всё ещё горячая политическая тема, всё ещё предмет острых полемических столкновений. Часто не Государь сам по себе находится в фокусе полемики между теми, кто относится к царю с презрением и ненавистью, и теми, у кого образ самодержца вызывает и любовь, и восхищение. Речь идёт о России, о двух системах восприятия её. Для одних - это Отчий Дом, свой мир, каждый миг бытия которого наполнен неповторимым смыслом. Для других - это царство мрака и отсталости, невежества и дикости. Для таких людей свет идёт только с Запада.
До сих пор во многих случаях воспроизводится возникшая ещё до 1917 года шаржированная картина российской действительности. С одной стороны, изнывающий в тяготах и лишениях, скованный по рукам и ногам путами полицейской опеки народ, интересы которого так долго, страстно и бескорыстно защищали "лучшие люди России", борцы за прогресс и свободу, начиная с Радищева и декабристов, и кончая Павлом Милюковым, Александром Керенским и Владимиром Ульяновым-Лениным. На арене политического действия им противостояла костная и тёмная сила во главе с царём-императором, оторванная от народных масс кучка алчных латифундистов и беспринципных бюрократов, реакционных церковников и платных агентов полиции, иными словами - антинародная клика, погрязшая в лицемерии, корпоративном эгоизме и коррупции.
При всей нарочитой огрублённости данной мировоззренческой концепции именно такой взгляд всё ещё распространён при описании российской действительности XIX и начала XX вв. При этом, до сих пор никто внятно так и не объяснил, что есть прогресс в общественном развитии вообще, и применительно к России в частности. Но зато терминами "прогрессивно" и "реакционно" усыпаны страницы различных работ на исторические темы. Конечно, когда эталоном прогрессивности служили коммунистические идеи и их носители типа Троцкого и Дзержинского, Ленина и других - было очевидно, что "всякие там" Хомяковы, Самарины, Мещерские, Леонтьевы, Победоносцевы, не говоря уже о коронованных особах, - безусловные выразители самых тёмных и антинародных сил. Когда рухнули коммунистические догмы, то казалось, что наступит период глубокого переосмысления собственных взглядов в первую очередь среди тех, кто профессионально занимается изучением прошлого. Однако каких-либо заметных сдвигов здесь мало и привычка к традиционному видению мира, к рутинным категориям и понятием всё ещё очень сильна.
Взгляд на самодержавие как на неизменный рудимент средневековья возник отнюдь не в советской действительности. Он был характерен для значительной части русской интеллигенции ещё до революции, ещё тогда уверовавшей раз и навсегда в то, что реальная власть порочна и любые связи с ней недопустимы и даже аморальны. Интеллигенция была вне власти, над властью и против власти. , а позже и Пётр Струве говорили об идеологии "государственного отщепенства" как о родовой черте отечественной интеллигенции, то они констатировали всем очевидный факт. В русле этих представлений формировалось так называемой "общественностью" отношение и к социальным событиям, и к политическим деятелям. "Русские европейцы" были убеждены, что "постыдная", "варварская" и "деспотическая" государственная власть не достойна никакого снисхождения. Её надлежало лишь разоблачать и клеймить, а все, кто боролся с ней, - достойны умиления или даже восторженного восхищения.
Русское пресловутое "образованное общество", те самые, условно говоря, пять процентов населения, присвоили себе право беспощадно оценивать всех и вся по мере их близости к трону. Чем дальше кто-то был от него, чем громче он осуждал "деспотию", тем выше был его показатель в шкале "прогрессивности". Моральному террору подвергался всякий, кто рисковал нарушить эти неписаные постулаты. Журналист и издатель Алексей Суворин описал в дневнике один характерный эпизод, отразивший умонастроения Фёдора Достоевского. Дело происходило в начале 1880 года, в день покушения на -Меликова. Издатель влиятельной столичной газеты и известнейший писатель беседовали о терроре и о своём отношении к нему, и отвечали на вопрос: оповестили бы они полицию, если бы вдруг узнали о подготовке взрыва Зимнего Дворца? И оба сказали "нет". Обосновывая свою позицию, Фёдор Михайлович Достоевский заметил: "Мне бы либералы не простили. Они измучили бы меня, довели бы до отчаяния. Разве это нормально?" Именитый писатель, человек ранимой души и сложной судьбы, уже почти на краю могилы, всё ещё боялся террора "свободомыслящего общества", отравившего жизнь многим и многим из тех, кто не хотел играть по правилам законодателей либеральной моды.
«Не зло победит зло, а только Любовь» - Святой мученик, страстотерпец .
Одномерность и схематизм политического мировоззрения вели к нравственным деформациям. В начале XX века считалось уже вполне приличным рукоплескать по случаю убийства царевых слуг. Слишком дорогую цену пришлось потом всем заплатить за то, что стараниями немногочисленных, но шумных народных "радетелей, страдателей" в общественном сознании утверждалась допустимость, а часто и желательность убийства "реакционеров" во имя светлого будущего России и народа. В соответствии с этим, с позволения сказать, кодексом "освободительного движения", убийство большевика Николая Баумана или либерального "златоуста" Михаила Герценштейна - ужасные акты тёмных сил, вызывавшие чудовищную ярость и злобу. В тоже время убийство дяди царя и великого князя Сергея Александровича в среде "прогрессистов" всех мастей осуждения не вызывало, а некоторые находили уместным даже публично злорадствовать по этому поводу. Он ведь был "опорой реакции". Подобный двойной стандарт считался вполне нормальным для тех, кто заявлял себя носителями «высших гуманистических ценностей»…
Публично воспевать террористические акты решались немногие, но они мало кого возмущали среди оппонентов и антиподов режима. Лидер крупнейшего объединения либералов , например, неоднократно подчёркивал, что "у нас", т. е. у кадетской партии, "врагов слева нет". В среде нигилистов и бомбистов, убийц и террористов у них не было врагов. А вот царь и его министры - вот где главная мишень, вот на борьбу с кем следовало направлять всю политическую энергию и весь свой общественный энтузиазм. И направляли. Хотя сами рук кровью не пачкали, но снисходительным молчанием благословляли других, тех для кого убийства стали обычным повседневным делом, главным "аргументом" в борьбе с политическими противниками.
Даже когда свершилось крушение, когда террор стал набирать невиданную силу и размах, все эти обанкротившиеся либеральные Маниловы страшно негодовали на большевиков, развернувших невиданную оргию насилия. Но, ни у кого из них не нашлось слов осуждения по адресу "красной банды" за бессудные и варварские убийства царя и его родственников в Екатеринбурге, Алапаевске и Петрограде. Подобные чудовищные злодеяния господ прогрессистов не ужасали. По мнению "патентованных либералов" и "умеренных социалистов", убиенные принадлежали к "вражескому стану", хотя Романовы никакой политической роли не играли (и в тех условиях играть не могли), а после 2 марта 1917 г. были удалены от всех социальных пертурбаций. Что это: затмение сознания, абсолютная политическая аморальность? Гучковы-Милюковы-Петрушкевичи-Керенские ничего изменить в ходе событий уже не могли, но и не сумели понять простой истины: принятие принципа убийства политических противников недопустимо. Иначе... Иначе случится то, что и случилось, когда большевики, во имя "революционной целесообразности", без разговоров убивали и уничтожали всех и вся, что могло представлять для них даже гипотетическую опасность.
Но была ведь репетиция-революция 1905 года, когда в стране стало разгораться "пламя народного гнева". Тогда все либеральные "властители дум'', те самые борцы за быстрое переустройство жизни в стране по европейским лекалам могли уже без труда разглядеть, что выплеснувшиеся наружу общественные страсти в условиях ослабления центральной власти сразу же приобрели не характер конструктивного движения за новые формы жизни и власти, а несли в себе исключительно разрушение начал всего сущего. Некоторые содрогнулись, прозрели и начали переоценивать себя и свою роль в разворачивающихся событиях. По горячим следам происшедшего известный литературный критик, общественный деятель. монархоненавистник Михаил Гершензон поместил на страницах сборника "Вехи" страстный и ныне хрестоматийно известный призыв к интеллигенции бояться народа "пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами ограждает нас от народного гнева". Однако это были лишь единичные голоса. Большинство же, пережив смуту, свято и нерушимо продолжало отвергать, критиковать, осмеивать власть и все аспекты её государственной политики.
Последний монарх и при жизни, и после смерти удостоился множества нелицеприятных отзывов и характеристик, обилию которых и их беспощадности трудно найти аналога в отечественной истории. Высказывались о последнем монархе и судили его все кому ни лень. При этом не может не удивлять одна очевидность. Почти никто не пытался понять этого человека и правителя: все лишь оценивали и осуждали. Понятно, когда ярлыки и обвинения сыпались по адресу последнего монарха из рядов левых: согласно неписаному большевистскому канону все политические противники непременно должны были изображаться не только реакционерами, но и по-человечески ущербными людьми. Но инсинуировали не только и даже не столько они. Можно сказать, что большевики и все те, кто десятилетиями стоял на страже пресловутого "величия октября" в большинстве случаев ничего не сочиняли сами. Они лишь брали на вооружение то, что фабриковалось другими, доводили эти клише-заготовки до крайних, абсурдистских пределов. Расхожие, лживые тезисы о слабоволии царя и ограниченных умственных способностях, о его безразличии к судьбам России и подверженности влиянию самых темных сил, о его коварстве, жестокости - все эти химеры общественных представлений возникали вне радикальной среды.
«Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня имеет жизнь вечную» - Иисус Христос.
Изучая историю последнего царствования, историю жизни и судьбы Николая II приходится буквально разбирать завалы слухов, сплетен, полуправды и откровенной лжи, десятилетиями выдаваемых за истину. Чего стоит только одна распутинская история, ставшая как бы камертоном последних глав монархии. Невероятно велико было воздействие этой темы на умы, настроения людей предреволюционной России, и в ней была заключена страшная мощь разрушения.
Распутин стал тем детонатором, который привел в действие огромную и тёмную силу, которая не только смела историческую власть, но и всё остальное, что созидалось веками русской истории. При исследовании же конкретно-исторических фактов и событий, составляющих суть этой истории, невольно поражает - как же мало здесь достоверного, и как много крайнего, иногда просто безумного вымысла, приобретшего в сознании людей характер исторических фактов, широко использованных в беспощадной политической борьбе. Пресловутое "торжество Распутина" на самом деле являлось не триумфом конкретного человека, триумфа которого не существовало, а торжеством мифа, легенды. Вера во всесилие этого человека - признак глубочайшей духовно-нравственной болезни русского "образованного общества" и его поводырей - безответственных общественных деятелей, находившихся в истерическо-апокалипсическом состоянии.
Тема о жизни и судьбе последнего царя куда масштабней, чем может показаться на первый взгляд. Она фокусирует, отражает и высвечивает не только важнейший период отечественной истории, не только обрисовывает время катастрофических канунов и разломов; она в самой резкой и особо острой форме заключает в себе те сюжеты, те проблемы, те дилеммы, которые веками составляли смысл и стержень мировоззренческих дискуссий и идеологического противостояния между теми, кто считал, что "в России должно быть как на Западе" и теми, кто был убеждён, что "в России должно быть как в России". Этот давний спор до сих пор не разрешён, хотя теперь в нашем распоряжении имеется богатейший опыт решений, шагов, мер разноименных политических сил. Всё попробовали и то, что получилось в результате преобразований, улучшений и "европеизации" обернулось вселенской трагедией. Но этот опыт мало востребуется.
Что есть Россия? Где её путь? Что есть благо России? Что значит быть русским? Должна ли Россия стать сытой периферией западной цивилизации, или этому неповторимому историческому явлению навсегда уготована уникальная судьба? Кто и как должен править в России? Прошло сто лет, но вразумительных ответов нет. Есть почти мёртвая пустыня, усеянная лишь обломками того, что когда-то цвело и развивалось в монархической России. В самом конце XX века давние споры зазвучали с новой силой, хотя "калибр" оппонентов сильно измельчал. При этом мало кто изучает своё прошлое, где есть уже реальная фактография. Для осмысления её требуется время, желание и умение видеть и слышать, а не только популяризировать обрывки знаний и куцых представлений, почерпнутых из книг иностранных авторов. Вновь в общественном сознании утверждаются отвлеченные от русской почвы идеи, теории (самый агрессивный, бескомпромиссный - либеральный миф), тратятся слабеющие силы на утверждение того, что когда-то уже показало свою несостоятельность не в силу родовой ущербности, а по причине того, что русские либералы-неофиты начисто отрицали специфику России, не хотели заниматься неблагодарным трудом по адаптации западного опыта и моделей к отечественным условиям.
Они были убеждены, что "универсальные принципы сотворят жизнь", что правовое государство и политические свободы утвердятся сразу же после того, как будет сформулирована сумма законодательных норм. Страстный поиск "либерального града Китежа", отбрасывание реальности во имя заповедной идеи-мечты завершился тем, чем только и мог завершиться: крахом всего и всех… И поныне живо и современно звучат слова Константина Леонтьева: ''У либералов всё смутно, всё спутано, всё бледно, всего понемногу. Система либерализма есть, в сущности, отсутствие всякой системы; она есть лишь отрицание всех крайностей, боязнь всего последовательного и всего выразительного. Эта неопределенность, эта растяжимость либеральных понятий и была главной причиной их успеха в нашем поверхностном и впечатлительном обществе".
На протяжении длительного времени - всю вторую половину XIX века и начало XX века - именно либеральные представления, а точнее говоря либеральные настроения, являлись важнейшим фактором дестабилизации всей общественной жизни, сильнейшим инструментом воздействия на власть, превращая многих её представителей в перепуганных заложников либерального неудовольствия. Тех же, кто не пытался искать популярности в этой среде, ждала жестокая кара: последовательный, систематический и беспощадный "обстрел" из орудий клеветы, интриг и инсинуаций. Можно смело утверждать, что ни один из тех, кто готов был верно служить трону и монархической России, не избег либерального террора; все они в представлениях беспощадной "общественности" оказывались не только политическими убожествами, но почти все являлись якобы и казнокрадами, и прелюбодеями, и психически неуравновешенными людьми, и т. д. и т. п. А главной целью, главной мишенью, конечно же, были царь и его непосредственное окружение.
«Не зло победит зло, а только Любовь» - Святой мученик, страстотерпец .
Как только стали ослабевать цензурные ограничения, как только представилась возможность дискредитировать власть (именно дискредитировать, а не критиковать) открыто в стенах Государственной Думы, на страницах периодических изданий, то этот натиск поношений и инсинуаций неизбежно стал затрагивать и особу монарха. Сначала исподволь, эзоповским языком, но постепенно всё яснее, всё отчетливей популяризировалась мысль о негодности носителей высшей власти в России. Всё что шло от "правительственных сфер", - всё осмеивалось и осуждалось. С императором начали связывать лишь плохое, жестокое и безрадостное. Правда, никто не
отрицал, что более чем за двадцать лет правления Николая II, немало в России произошло и примечательного и положительного (расцвет культуры и науки, огромные преобразования в области экономики, унификация законодательства, развитие различных форм самодеятельности населения и пр.), но это всё как бы правителя и не касалось. Террор, репрессии и кровь - за это вина на монархе и "деспотической системе" им олицетворяемой, а вот достижения и успехи к нему никакого отношения не имели. В этой схеме не было никакой логики, но никто её и не искал.
Когда же пала монархия, то развернулась настоящая вакханалия. Начиная с марта 1917 года, газеты переполнила скандальная информация о поверженных правителях. Чего только не писали, тиражируя самый безумный вымысел. Русская печать, журналистика не выдержали достойно "экзамен свободой". Те весенние месяцы 1917 года страницы газет заполнила "горячая информация" о царе и его окружении, сплошь лживая: лгали не только многочисленные газетки, листки эсеро-большевисткой ориентации и бульварные издания. Этим промыслом охотно занимались «гранды» отечественной прессы: "Русское слово", "Речь", "Утро России", "Русские ведомости".
На страницах "самых респектабельных и серьёзных" газет можно было прочитать о том, как царица работала в пользу Германии, что существовала целая система передачи оперативно-стратегических данных из Петрограда в Берлин; о том, как "пьяный Распутин" назначал и смещал высших должностных лиц; какими венерическими болезнями страдали сановники империи, и в каких оргиях участвовали приближённые царя. О многом другом подобном писали, и смаковали, и возмущались без конца. Никто ничего не доказывал и ни за что не отвечал, не нёс даже моральной ответственности. Многие эти клеветнические измышления дожили и до наших дней…
После отлучения императора от власти в стране "зацвели цветы свободы"! Возник кабинет князя , куда вошли известнейшие "этуали прогрессивной общественности", так долго и так страстно разоблачавшие режим павшей монархи. Убожество этого синклита стало достойным финалом скабрезно-кровавого анекдота под названием "русское освободительное движение". Милюков, Гучков, Шингарёв, Коновалов, Керенский, ... Все они - "первые номера", имена, которые гремели и сотрясали. И сотрясли. Забегали, заволновались, когда выяснилось, что царская власть доживает срок. Некоторые в последнюю минуту стали носиться с абсурдной идеей регентства, и все их судорожные усилия здесь лишь показали, насколько плохо они знали и свою страну, и свой народ, и ту власть, для свержения которой сделали всё возможное и невозможное. Понадобились лишь какие-то исторические мгновения, чтобы со всей очевидностью стало ясно, что в России либералы есть, а либерализма нет. Политически значимой, конструктивной и социально весомой либеральной политической величины просто не существовало.
Стало проясняться и другое: те, кто считал себя либералом и конституционалистом (октябристско-кадетско-прогрессистский сегмент), имели возможность заседать в русском парламенте лишь потому, что власть ввела систему цензовых выборов, ту систему, которая и позволяла попасть в Государственную Думу, опираясь лишь на группку единомышленников. Установление "широкой демократической выборной процедуры", о чём так много говорили и чего так на словах желали, вынесло бы смертельный приговор либерализму как политическому течению. (И в конце 1917 года, на выборах в Учредительное Собрание, либералы получили лишь считанные проценты - тот максимум, на что и могли рассчитывать в самом благоприятном случае).
Если бы в 1905 году у власти не хватило бы упорства, и она бы пошла дальше того, на что реально пошла в области политических новаций, то не исключено, что возникло бы правительство, скажем, во главе со знатоком римского права профессором и председателем Первой Думы Сергеем Муромцевым. Он был такой умный, такой честный и такой "душка"! Он был "за свободу"! Но этот кабинет и эта либерально-кадетская интермедия, вряд ли бы имела иную судьбу, чем случилась с кабинетом князя Львова в 1917 году. И бежать за границу всем этим "выразителям чаяний несчастной России" пришлось бы значительно раньше. Историческая же заслуга именно царя Николая II состоит в том, что он на двенадцать лет продлил жизнь Российской Империи.
Тогда, в 1905 году, хулители не уразумели истины, которая оставалась таковой и через десяток лет: у них, у всей этой шумной "общественности" есть шанс жить и шуметь лишь при деспотии "самодержавной "; что они могут выжить лишь оставаясь в буквальном смысле "оппозицией при Его Величестве", и что их судьба неразрывно связана с судьбой монархического авторитаризма. Но они всё сделали для дискредитации национально-монархического начала. Когда Гучков тиражи-
«Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня имеет жизнь вечную» - Иисус Христос.
ровал якобы письма императрицы Александры Федоровны, где прозрачно намекалось на интимную близость между ней и Распутиным; когда Милюков лгал с трибуны Государственной Думы, обвиняя правительство в государственной измене, и когда Рябушинский бросал в лицо премьеру незабвенное "пью за народ, а не за правительство"; когда Керенский громил на всю страну "распутинское самодержавие", когда многие другие винили и клеймили власть и её носителей лишь за то, что это власть, то, что же не ведали, что творят? Ведали. Но прекрасно понимали и другое: никакое серьёзное наказание в "царстве самовластья" им не грозит. Распаляли они своё воображение, зажигали души своих сподвижников "праведным гневом" непримиримой ненависти.
В этом маниакальном "кипении и трении" они игнорировали одну очевидность: при авторитарной системе сила власти и её престиж - вещи неразрывные. Умаление престижа неизбежно вело к ослаблению того, на чём держался не просто "режим", а вся отечественная государственность и культура. И в этом смысле Павел Милюков (это имя используется как титул мировоззрения, стратегии, тактики салонно-либеральной фракции) повинен и в крушении России, и во всём последующим не меньше, чем Владимир Ленин. Либерализм объективно в России играл и сыграл роль передового отряда радикализма и проложил последнему дорогу к рычагам власти…
Конечно, кто же будет спорить с тем, что по меркам европейской политической культуры конца XIX - начала XX вв. самодержавная система была архаичной, являлась продуктом эпохи, оставшейся позади у большинства западноевропейских стран. Естественно, что "в благоустроенном доме", правовом государстве жить комфортней. Но, признавая подобную аксиому, необходимо признавать и другую: любая система имеет право на существование лишь там, где она исторически обусловлена, где существуют необходимые возможности для её реализации. В России подобные условия не успели сложиться ни в 1905 году, ни даже в 1917 году. Они, эти условия, уже начали возникать, но мера их была недостаточной для безусловной репродукции западной правовой модели. Но за эволюцию ратовали лишь представители "реакционной власти": царь Николай и премьер-министр царского правительства . Либералы, прогрессисты хотели всего и сразу, хотели значительно больше того, что могли удержать в своих дряблых руках.
Надеяться же на то, что в России некий декларативный Основной Закон станет нормой жизни, что отмена административно-иерархической власти утвердит сказочные "Либерте, Эгалите, Фратерните", - на это могли рассчитывать лишь люди с буйно-богатой фантазией. "Властители дум" видели Свободу в облике Прекрасной Дамы, а когда же вместо этого столкнулись с полупьяным матросом, то содрогнулись, оцепенели, а, придя в себя, забыв обо всех своих принципах и декларациях, стали ратовать "за сильную власть", "за наведение порядка", начали грезить о сильной руке. И такая сила действительно пришла к управлению страной. Но эта была уже другая страна, где не нашлось места никому из тех, кто слыл законодателем общественной моды и настроений в дореволюционной России. Потом уже, вдалеке от России, размышляя о прошлом, некоторые сделают удивительные открытия. Семён Франк, например, написал так:
"Замечательной, в сущности, общеизвестной, но во всём своём значении не оценённой особенностью русского общественно-государственного строя было то, что в народном сознании и народной вере была непосредственно укреплена только сама верховная власть - власть царя; всё же остальное - сословные отношения, местное самоуправление, суд, администрация, крупная промышленность, банки, вся утонченная культура образованных классов, литература и искусство, университеты, консерватории, академии, - всё это в том или ином отношении держалось лишь косвенно, силою царской власти, и не имело непосредственных корней в народном сознании. Глубоко в недрах исторической почвы, в последних религиозных глубинах народной души было укреплено корнями - казалось, незыблемо - могучее древо монархии; всё остальное, что было в России, - вся правовая, общественная, бытовая и духовная культура произрастала из её ствола и держалась только им… Неудивительно, что с крушением монархии рухнуло сразу и всё остальное - вся русская общественность и культура - ибо мужицкой России она была непонятна, чужда и - по его сознанию - не нужна". Прошли многие десятилетия, давно ушли живые свидетели и заросли могилы, а многие авторы и поныне всё ещё продолжают писать русскую историю или "по Ленину", или "по Милюкову", что по сути дела - две ипостаси одной мировоззренческой модели.
Истинную Россию знали и понимали русские монархисты задолго до крушения, и первый среди них - Николай II. В декабре 1904 г. князь услышал от монарха следующее: "Мужик конституции не поймет, а поймет только одно, что царю связали руки, а тогда - я вас поздравляю, господа!". Это знание базировалось на глубоком чувстве, на интуиции, которые всегда отличали православного человека от атеиста и прагматика. Выросший в патриархальной русской семье, последний царь с младенчества усвоил принципы Любви и Веры, которым оставался предан до конца. Это был по-настоящему православный человек, у алтаря, в молитве соединявшийся с другими русскими, с миллионами простых мужиков и баб, так же честно и бесхитростно уповавшими на Бога, так же надеявшимися на Его милость. Царь был таким, каким был, и народ был таким, каким был. Страна и люди могли воспринимать то, что могли, а не то, что хотели силой навязать носители европейского политпросвещения и утомлённого русского интеллекта.
«Не зло победит зло, а только Любовь» - Святой мученик, страстотерпец .
Поразительно, насколько отечественные либералы были далеки от критической самооценки собственных взглядов и деятельности даже тогда, когда со всей очевидностью обрисовалась нежизненность всех их призывов, представлений и дел. Лишь единицы находили в себе мужество подняться над мелкими сиюминутными политическим амбициями и говорить то, что никогда не признавалось в среде "европейцев и джентльменов". Летом 1918 года Пётр Струве писал:
"Один из замечательнейших и по практически-политической, и по теоретически-социологиче-ской поучительности, значительности уроков революции представляет открытие, в какой мере
"режим" низвергнутой монархии, с одной стороны, был технически удовлетворителен, а с другой - в какой мере недостатки режима коренились не в порядках, учреждениях, и не в "бюрократии", "полиции" и "самодержавии", как гласили общепринятые объяснения, а в нравах народа и общественной среды, которые в известных границах сдерживались и порядками, и учреждениями".
В России всегда имелось слишком много уникального, эндемичного, и эта неповторимость и сотворила судьбу России. Любой ответственный политик не имел права, игнорируя реальность, выдавать желаемое за действительное. Правители это понимали. Даже Александр II, которого традиционно противопоставляли сыну и внуку, в своём завещании, составленном в конце 1876 г, после многолетних опытов по коренному реформированию, обращаясь к наследнику престола, восклицал: "Заклинаю Его не увлекаться модными теориями, пещись постоянно о развитии Отечества, основанном на любви к Богу и законе. Он не должен забывать, что могущество России основано на единстве Государства, а потому всё, что может клониться к потрясению всего единства и к отдельному развитию различных народностей - для неё пагубно и не должно быть допускаемо". Как верно и просто сказано. Любовь к Богу и Закон, который всегда в России являлся волей Государя. Но в кругах "образованного общества" в начале XX века эти вещи ценностями больше не являлись. Здесь уже не было Бога, не было никакого уважения к Русскому Закону.
Николай же II являлся настоящим русским человеком. Русским не в вульгарно-генетическом смысле, а по своей душевной организации, по строю своих мыслей, представлений, чувств. В этой русскости заключена непреходящая притягательность образа этого человека и правителя. Всем сердцем он чувствовал боли и нужды страны. Во имя России последний монарх неоднократно переступал через собственное "Я", принимал новые реальности, которые далеко не всегда соответствовали личным желаниям, устоявшимся представлениям. Можно назвать несколько великих актов подобного самопожертвования, отметивших рубежи отечественной истории.
Первый раз это случилось осенью 1894 года, после смерти отца, когда сын Александра III принял невероятно тяжёлую ношу государственного служения. Второй судьбоносный выбор был сделан в 1905 году, когда он согласился на конституционное переустройство. В третий раз принять роковые решения во имя величия и престижа России ему пришлось летом 1914 года.
Но самый великий и наиболее трагический шаг был сделан 2 марта 1917 года. Именно тогда, во имя России, во имя мира и благополучия в стране, царь пожертвовал не только властью, но и принес на алтарь Отечества собственную жизнь и жизнь своих близких. Последний царь в одном никогда не сомневался: необходима преемственность и неторопливость во всем, что касается нововведений и реформ в социальной и политической областях. Он прекрасно знал прошлое России, но никогда не мог представить, что впереди страну ожидает полный крах, всю ответственность за который огульно будут сваливать на него. Все же прочие главные солисты и фигуранты политического действия, пережившие апокалипсис 1917 года, так и не признавали собственной вины, и не покаялись. Десятилетиями потом в эмиграции писали и говорили, вспоминали и размышляли, проклинали врагов и погубителей. Консерваторы винили либералов, радикалов, сетовали на то, что монарх "не проявил силу"; их противники были убеждены, что власть сама подвела страну к бездне, так как не хотела (и не могла) пойти на действительные уступки, "на прогрессивные изменения". Каждый представлял себя и единомышленников честными и бескорыстными, убеждая в своей правоте. И у всех почти непременно ритуальное: "Ах, вот если бы был другой Царь!". Собственного краснобайства, легкомыслия, безверия, глупости, предательства не признавали до последнего земного часа. Так и умирали со слезами самоумиления на глазах.
Когда же пал Царь, то на Земле Русской многие забыли про Бога. Самое недопустимое становилось дозволенным; самое грубое, тёмное, звериное вылезло на передний план. Жизнь в стране начала приобретать те очертания, тот характер, который только и могла приобрести.
выразил это бессмертной метафорой: "С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русской Историей железный занавес. Представление окончилось. Публика встала. Пора одевать шубы и возвращаться домой. Оглянулись. Но ни шуб, ни домов не оказалось". Последний царь всегда помнил слова Спасителя, наставлявшего: "Претерпевший же до конца спасётся" (Мф. 24, 13). Николай II и царская семья испили горькую чашу своей судьбы до дна. Они испытали все мыслимые и немыслимые несчастья и разочарования. И даже самые лютые их
враги не смогли бы уже ничего добавить. Трагедией своей жизни и смерти император искупил свои вольные или невольные, действительные или мнимые ошибки и заблуждения. Он не нуждается в нашем прощении. Мертвым почести и признание не нужны. Правда нужна живым, тем, кто хочет национально самоидентифицироваться, тем, кто стремится понять свое происхождение и свое предназначение в этом мире, тем, кто жаждет благополучия своей Родине…
А. Н. БОХАНОВ, Д. И. Н., ПРОФЕССОР
