Почтальон из Освенцима
Рудольф Верба умер в прошлом месяце. Это был редкий человек. Он – один из немногих узников Освенцима, которым удалось сбежать из этого лагеря смерти, да еще и не быть убитыми по дороге. Но он сделал это не для того, чтобы спасти свою жизнь. Напротив, он снова рискнул ею, чтобы предупредить мир об «окончательном решении еврейского вопроса», осуществляемом Гитлером. Ниже мы печатаем отрывок из его воспоминаний. Вскоре они будут вновь изданы в виде книги. В этом отрывке автор описывает свой отважный побег.
Часть 1
Генрих Гиммлер снова посетил концлагерь Освенцим в январе 1943 г. На этот раз я был рад видеть его снова. Правда, отнюдь не потому, что я всё еще лелеял какую-то там надежду, что он улучшит наше положение своей благосклонностью или чувством справедливости. Его приезд обрадовал нас исключительно потому, что он означал, что хотя бы один день нам удастся провести без беспричинных побоев и убийств.
Он должен был осмотреть первый в мире конвейер убийств, торжественное открытие новёхонькой игрушки коменданта Гесса – его крематория. Это и вправду было сильное зрелище – 100 метров в длину, 50 метров в ширину. Внутри 15 печей. Каждая из них способна сжигать три тела одновременно за 20 минут. Настоящий бетонный памятник его строителю, г-ну Вальтеру Деяко.
Гиммлер, конечно, увидел впечатляющую картину. Омрачало ее лишь расписание. Оно вызвало бы беспокойство у многих маленьких немецких железнодорожных станций. Комендант Гесс стремился показать свою новую игрушку в действии. Для этого он распорядился отправить особым транспортом 3000 польских евреев. Их предполагалось убить современным, немецким, способом.
Гиммлер прибыл в восемь утра. Представление должно было начаться часом позже. К 8:45 новые газовые камеры с их умными игрушечными душами и табличками: «Соблюдайте чистоту», «Соблюдайте тишину» и так далее – были забиты до отказа. Охранники СС убедились, что каждый кубический сантиметр пространства занят, сделав несколько выстрелов по входу.
Сотрудник СС, в тяжелом служебном противогазе, стоял на крыше камеры. Он ждал, когда ему скомандуют бросить в камеру шарики циклона-Б, которые выделяют ядовитые испарения синильной (цианистоводородной) кислоты. В тот день он занимал почетный пост. Редко выпадает ему возможность показывать свою доблесть перед столь высокими гостями. Вероятно, он волновался, как участник дерби.
К 8:55 напряжение стало почти невыносимым. Человек в противогазе нервно вертелся со своей коробкой с шариками. Где-то зазвонил телефон. Все повернулись в ту сторону. Младший охранник, стуча каблуками, подошел к офицеру, руководившему операцией. Он торопливо поприветствовал его и выпалил донесение. Лицо офицера посуровело, но он не проронил ни слова. Сообщение было следующее: «Рейхсфюрер еще не закончил завтрак».
Но вот наконец всё готово. Резкая команда отдается сотруднику СС на крыше. Он открывает крышку люка и быстро бросает шарики на головы тех, кто находится под ним. Он знает, да и все знают, что от жара скопившихся там тел шарики уже через несколько минут начнут испускать свои испарения. Потому-то он и закрывает крышку люка так быстро.
Итак, отравление началось. Выждав, пока ядовитый газ не убьет там всех, Гесс любезно приглашает своего гостя еще раз взглянуть через глазок. Несколько минут Гиммлер пялится на газовую камеру. Похоже, он восхищен. Затем он поворачивается к своему коменданту с новыми вопросами. Ему интересно уже что-то другое.
Специальные подъемники отвозят тела в крематорий. Но сжигают их не сразу. Так, нужно вырвать у них золотые зубы. Волосы, использовавшиеся для изготовления боеголовок водонепроницаемых торпед, нужно срезать с женских голов. Тела богатых евреев, отмеченных заранее, нужно отложить в отдельную кучу. Их будут вскрывать, чтобы проверить, не оказался ли кто-нибудь из них достаточно хитрым, чтобы спрятать в себе драгоценности, например, бриллианты.
Гиммлер дождался, пока из крематория не повалил густой дым, и взглянул на часы. Был час дня. Время второго завтрака. Он обменялся рукопожатиями со старшими офицерами, небрежно и бодро ответил на приветствия более низких чинов. Затем он забрался обратно в машину вместе с Гессом. Освенцим работал исправно.
Скат был символом Освенцима для миллионов людей. Ведь они не видели там почти ничего, кроме газовых камер. Они видели лишь огромную пустую платформу между Биркенау и главной частью лагеря, к которой из всех уголков Европы подкатывали составы. Они привозили евреев, которые всё еще верили в трудовые лагеря. Тут происходила селекция. Небольшую кучку самых крепких людей отправляли направо, для работы, а всех остальных – старых, малых, болезных – налево, в грузовики, в крематории. Они все еще верили, что их всего лишь переселят.
Восемь месяцев работал там и я. Я видел, как туда приехало 300 грузовиков. Я помогал освобождать их от перепуганного и озадаченного груза. Я видел своими глазами величайший обман в мировой истории. Там-то я и понял, для чего мне на самом деле нужно отсюда убежать.
Я был полон решимости выбраться оттуда, но уже не потому, что хотел свободы для себя. Я хотел предупредить тех, кто еще не попал сюда, но скоро попадет. Ведь я знал, что они восстанут и будут драться, как дрались евреи Варшавского гетто. Узнав правду, они откажутся покорно идти на бойню.
Каждый вечер я разгружал вагоны и смотрел, как человеческий груз выстраивается для отбора. Здесь статистика, которую я так тщательно собирал, те цифры, которые я держал в голове, становились внезапно мужчинами, женщинами и детьми. Живыми людьми на волосок от смерти.
На это трудно был смотреть. Но именно это зрелище делало мою задачу такой необходимой. Перед моими глазами были люди, которых можно было спасти, если бы только хоть один человек, видевший концлагеря изнутри, мог сбежать и рассказать о них миру. Я был уверен, что не было бы больше овец, выстраивающихся в очередь к освенцимским мясникам. Только бы предупредить их об уготованной им участи до того, как их погрузят в вагоны и машины.
Почти два года я думал о побеге. Сперва я эгоистично хотел освободиться сам. Затем я стал думать о других. Мне захотелось рассказать миру о том, что творилось в Освенциме. Теперь же, в апреле 1944 г., я понял, что должен это сделать. Речь шла уже не о том, чтобы поведать о преступлении. А о том, чтобы его предотвратить. О том, чтобы предупредить венгров, поднять их на бунт. Собрать миллионную армию. Армию, которая бы сражалась, а не погибала в печах.
Я сразу же начал изучать карту лагеря. Я искал щели в его охране. То, что я обнаружил, было печально. Главная часть лагеря Освенцим состояла из внешнего лагеря, где мы работали, и внутреннего, где мы спали. Так же был устроен и Биркенау.
Внутренний лагерь Биркенау был огорожен рвом шириной 5,5 метра и глубиной 4,5 метра. Он был полон воды. За ним шли два забора с колючей проволокой, да еще и под высоким напряжением. Высота их составляла 4,5 метра. Лагерь всю ночь освещался дуговыми лампами. Эсэсовцы с пулеметами наблюдали за ним со своих сторожевых башен.
У меня был один друг, Фред Вецлер, из моего родного города, Трнавы. Я мог полностью ему доверять.
– Знаешь те доски, которые сложили в кучу поляки для нового лагеря, который они строят? – спросил Фред. Я кивнул. Строился тогда Биркенау-3 параллельно с Биркенау-2. Там должны были убивать венгров.
– Они подкупили некоторых капо (надсмотрщиков, обычно преступников, из числа заключенных). Те складывают доски так, что посередине образуется маленький проход.
Я сразу понял, что они пытаются сделать. Доски лежали во внешнем лагере. Ночью он не охранялся, потому что все узники и так были огорожены колючей проволокой под током и сторожевыми башнями внутреннего лагеря. Если им удастся просидеть в этом тайнике три дня, в течение которых все охранники будут в боевой готовности и лагерь будет обыскиваться, у них будет хороший шанс. По истечение трех дней охрана решит, что беглецы уже выбрались из Освенцима. Поиск их будет поручен властям внешнего мира. Охрана, которая окружала лагерь эти три дня, уйдет. И останется только дождаться ночи и прокрасться мимо внешних сторожевых башен, на которых уже никого не будет.
Я видел гору досок и стоящих на ней поляков. Похоже, они работали. Все молчали. Поляки переносили доски. Вдруг они еле заметно кивнули нам.
Это был сигнал. Секунду мы колебались. Мы знали, что, если нас поймают, это будет верная смерть. Но мы давно замыслили это. Мы вскочили на гору досок и спрыгнули в дыру. Над нами быстро стали класть доски. Свет померк. Наступила тишина.
Звуки лагеря, звуки, которые мы знали уже наизусть, слабо доносились в нашу полость. Но казалось почему-то, что всё это уже далеко, как во времени, так и в пространстве. Мое сознание было уже свободно. Оно предвкушало свободу тела.
Мои мысли разбил на куски вой сирены. Он разбросал их, смахнул страх и подавленность. Это был вызов моему сердцу и моему сознанию.
Часть 2
У нас над головой топали ботинки. С них валился на нас песок. От их топота поднималась пыль. Мы плотно зажали себе нос, чтобы случайно не чихнуть. Сапогов становится еще больше. К топоту прибавляется тяжелое дыхание. Мы слышим собак. Они сопят, пыхтят. Их когти царапают дерево. Они постоянно соскальзывают и спотыкаются, перебираясь с планки на планку. Я вытаскиваю свой нож. То же самое делает и Фред. Его зубы стиснуты в напряженном ожидании.
Но вот какофония удаляется. Расстояние смягчает этот топот и скрежет. Наш тайник снова наполняется тишиной. Она несет в себе странное чувство безопасности. Мы выиграли первый раунд.
Второй день решающий. Ночь не приносит нам облегчения. Где-то над нами бегают спотыкающиеся эсэсовцы, гремя сапогами. Лишь с рассветом напряжение спадает.
– Еще полтора дня, – шепчет Фред. – И это прекратится. Они и теперь-то уже думают, что мы далеко.
Около двух часов дня мы слышим, как снаружи разговаривают два немца. Один говорит:
– Они не могли убежать. Должно быть, они еще в лагере.
Некоторое время они обменивались дикими предположениями о том, где мы можем прятаться. Затем второй немец сказал:
– Отто, а как насчет этой кучи досок? Как ты думаешь, могли они забиться как-нибудь под нее? Может, они сделали там нишу или что-нибудь в этом роде.
Мы слышим, как они лезут на штабель, и вытаскиваем ножи. Они поднимают одну доску, другую, третью, четвертую. Теперь нас отделяет от них сантиметров 15 древесины. Мы снова достаем ножи и готовимся драться, затаив дыхание.
Но вдруг в другом конце лагеря воет сирена. Мы слышим взволнованные крики и быстрый топот спешащих ног. Два немца над нами замолкают и останавливаются. Отто говорит:
– Они поймали их! Бежим туда!
Они скатываются со штабеля и бросаются по ложной тревоге, которая спасла нам жизнь.
Последние 24 часа проходят сравнительно тихо. Обыск еще продолжается, но уже как-то хило, без души. Тянутся долгие часы, наше напряжение возрастает. Мы ждем события, которое станет для нас сигналом к бегству, – снятия внешнего караула.
Кряхтя, напрягаясь, обливаясь потом, мы используем каждую кроху оставшихся у нас сил. Наконец доски на пару сантиметров поднимаются. Мы можем ухватить их за грубые края. Мы осторожно отодвигаем их в сторону. Черное зимнее безлунное небо раскидывается внезапно над нами. Мы видим звезды.
Впервые я смотрю на Освенцим снаружи. Я вижу его так, как видят его жертвы. Блестящие огни рисуют мягкое желтое пятно в темноте. Оно придает всему месту таинственное свечение. Оно почти прекрасно. Но мы знаем, что это ужасная красота. Что в этих бараках люди голодают, умирают, интригуют. Что за каждым углом тут прячется смерть.
Мы поворачиваемся спиной к Освенциму, соскальзываем на землю и распластываемся по ней. Мы медленно ползем на животе, метр за метром. Дальше и дальше от безопасных теперь сторожевых вышек, к леску, которому Биркенау обязан своим названием. Мы не осмеливаемся подняться. Мы продолжаем ползти на животе, используя каждую канаву, каждую яму, каждую впадину.
Словацкая граница находится в 130 км от Освенцима. Стать бы вороной и пролететь это расстояние за пару часов! Но мы с Фредом, к сожалению, всего лишь евреи. Это значит, что нам придется идти пешком. А путь наш лежит через опаснейшие места.
Мы ложимся на спину и закрываем глаза. Где-то передергивают затвор винтовки. Над нашими головами свистит пуля. Через секунду мы уже на ногах. В 60 метрах от нас, на другом холме, – немецкий патруль с собаками. Мы бежим вверх по своему холму, спотыкаясь, падая и опять карабкаясь сквозь сугроб. Если нам удастся достичь вершины и исчезнуть в долине на другой стороне холма, то у нас появится шанс на спасение. Но нам нужно проделать этот путь под огнем. А немцы палят по нам нещадно.
Фред бежит впереди меня. Вот он прячется за большим булыжником. Я бегу за ним, спотыкаюсь и падаю плашмя. Булыжник всего в нескольких метрах от меня. Но кажется, что до него миллионы километров. Ведь пули теперь жужжат вокруг меня, как пчелы, врезаясь в глину, отскакивая от валунов.
– Давай! – кричит Фред. – Беги к деревьям!
На полпути к следующему холму был лесок. По долине тек широкий быстрый ручей. Мы бросились к нему, подгоняемые лаем собак. Мы погрузились в ледяную воду и потащились к другому берегу. Мороз пробирал нас до костей. Ручей хватался за нашу отяжелевшую от воды одежду. Дважды я упал. Но в конце концов мы пересекли ручей. Мы вылезли на берег и потащились дальше, шумно ловя ртом воздух. Снег доходил нам порой до пояса.
Мы спрятались среди деревьев прежде, чем немцы окружили холм. Теперь преимущество было на нашей стороне. Ручей сбил собак со следа. Задержка погони дала нам время затеряться в лесу. Мы бежали всё дальше, петляя между елями. В какой-то момент лай остался позади и затих. Мы упали, изможденные, в канаву, заросшую папоротником и кустами.
После этого кошмара мы продолжили быстро идти вперед. Мы были уверены, что уже скоро выберемся из Польши.
Но свободы было недостаточно. Не она была главной целью нашего побега. Нам нужно было связаться с сионистами. С еврейскими комитетами, с помощью которых немцы высылали евреев. Для этой цели нам нужно было идти в город без документов, разыскивать адреса евреев, раскрывать себя как чужестранцев. Безопаснее было бы остаться в лесах, присоединиться к партизанам, сражаться с ними плечом к плечу. Но это была роскошь, которую мы не могли себе позволить до тех пор, пока не закончим работу, за которую мы взялись. Важно было действовать быстро. Я знал, что уже скоро венгерские поезда и грузовики отправятся в свое мрачное путешествие в Освенцим.
Крестьянин, работавший в поле, резко выпрямился. Он уставился на нас. Мы шли в его сторону. Но теперь я был на более знакомой почве. Я знал свой народ. Я внимательно изучал крестьянина. У меня появилось ощущение, что я могу ему доверять.
Обманывать было бессмысленно. Потому я спросил его прямо:
– Где мы?
– Близ деревни Скалите. Рядом с городом Кадка.
– Нам нужна помощь, – сказал я. – Мы должны попасть в Кадку.
Фермер понял и ответил с ухмылкой:
– Не волнуйтесь, господа. Я не собираюсь вас выдавать. Даю вам слово – слово словака! Когда мы доберемся до Кадки, я отведу вас к одному моему знакомому еврейскому врачу, доктору Поллаку.
Попав в Кадку, мы пошли к большому зданию, в операционную этого доктора. Но пришлось остановиться. У главного входа стояли два солдата коллаборационистской словацкой армии. Мы медленно подошли к ним. И вдруг мы поняли, что мы вот-вот войдем в штаб-квартиру предательской армии! Там, по-видимому, находилась комната доктора.
– К черту их всех, – пробормотал Фред. – Разве не может быть, что мы просто заболели, как любые другие люди?
Но часовые на нас даже не посмотрели. Мы спокойно прошли мимо них. Несколько минут спустя мы сидели в стерильной маленькой комнате. Мы рассказывали свою историю доктору Поллаку. Он внимательно слушал. Затем произнес:
– Сегодня вы можете поспать у меня. Завтра я отведу вас к лидерам еврейской общины в Зилине. Пусть они и решают, что делать дальше.
На следующий день, 25 апреля, Фред и я прихлебывали шерри в Зилине в штаб-квартире Еврейского совета. Мы рассказывали свою историю доктору Оскару Нойману, представителю всех словацких евреев. Я посмотрел на лица наших гостеприимных хозяев, сидевших за столом. Внезапно я с ужасом осознал, что они не верят ни единому нашему слову.
С другой стороны, а с чего им было нам верить? То, что мы рассказывали, любому человеку показалось бы слишком невероятным. Нам нужно было приучить людей к пониманию того, что в Освенциме миллионами убивают мирных жителей.
Рудольф Верба, The Guardian Перевод Вадима Черновецкого, ***** (Р)
http://www. *****/ourpeople/destiny/17093//
