Основания научного исторического знания

Основания научного исторического знания

В докладе в дискуссинном ключе ставится проблема оснований и границ научного исторического знания, его соотношения с иными формами историописания

1) Исходный пункт размышлений – мысль : «Профессиональное сообщество историков находится в ситуации смены парадигм <…> По отношению к философии исторического познания следует говорить не столько о смене, сколько о сосуществовании и противоборстве двух взаимоисключающих парадигм. Одна из них, неотделимая от массового повседневного исторического сознания, опирается на многовековую традицию и в новейшее время идентифицирует себя с философией уникальности и идиографичности исторического знания, исключающего перспективу поиска закономерности и видящего организующий момент такого знания лишь в ценностном выборе историка <…> Другая парадигма истории как строгой науки, стремящаяся выработать совместно с науками о природе и науками о жизни общие критерии системности, точности и доказательности нового знания, не общепризнанна и представлена исключениями».

Стоит обратить внимание на мысль о близости построений профессиональных историков в рамках традиционных/привычных парадигм или привычной нарративной логики массовому сознанию. Именно в этом видит причину устойчивости традиционных подходов:

«В силу своей адекватности повседневному историзму массового сознания парадигма нарративной логики преобладает в мире…»

Проблема: Как соотносятся две парадигмы историописания: (а) одна сменяет другую; (b) они устойчиво сосуществуют; (c) соотносятся как «теория» и «практика» (ср.: ).

Будучи принципиально согласной с этой мыслью, внесу все-таки некоторые коррективы. На мой взгляд, речь идет не о противоборстве, а об устойчивом сосуществовании двух парадигм: одна из них восходит к поискам специфики исторического познания, является идиографической в строгом риккертианском понимании, оформляется в виде исторического нарратива и в настоящее время выполняет важнейшую социальную функцию – формирования социальной памяти. Другая восходит к обоснованию в русской версии неокантианства (в первую очередь, -Данилевским) эмпирического объекта исторического познания, развивалась в направлении углубления понимания природы объекта и особенно расширении его границ и экспликации структуры, стремится к обоснованию строгой научности исторического знания и в настоящее время выполняет функцию добывания такого знания, которое должно быть востребовано, в первую очередь, для осмысления актуальной социокультурной ситуации на всю ее историческую глубину, построения исторического целого на основе компаративного исследования структуры разных культур, адекватно репрезентируемой видовым составом корпуса порожденных ими продуктов культуры – исторических источников, и принятия на этой основе адекватных социально значимых решений, в том числе и продуцирования целей дальнейшего развития того или иного социума.

Проблема здесь в том, что вторая парадигма не может быть транслирована в наиболее адекватно воспринимаемом виде – как исторический нарратив. Ее можно, по-видимому, позиционировать в социальном сознании, в первую очередь, через обучение методу(???). Насколько широко стоит применять этот способ обучения, какая модель высшей школы должна ему соответствовать – особый вопрос. Пока эта проблема остается открытой.

2)  Маловичко мысль удревляет проблему и ставит под сомнение ее парадигмальный характер. На основе феноменологического источниковедческого метода, практикуемого Научно-педагогической школой источниковедения Историко-архивного института показал, что тип историописания зависит, в первую очередь, от целеполагания:

«Внимание историков до сих пор привлекает спор, возникший между М. В. Ломоносовым и , однако разговор о нём чаще всего приводится к традиционному, так называемому, «норманнскому вопросу», а автора этих строк последний интересует менее всего в силу его непродуктивности. Совершенно справедливо о полемике Ломоносова и Миллера заметил , что дело «было именно в понимании научной истины и её значения». Это спор не только о норманнской проблеме. Гораздо важнее, что это был спор о существе истории, о назначении истории, о роли историка. И позиции двух ученых в этом вопросе были диаметрально противоположными (, 1996), кроме того, нет никаких данных в пользу того, что Ломоносов тщательно изучал источники русской истории (, 2005).

Действительно, если посмотреть на источниковедческую работу Ломоносова по истории России, то можно заметить, что, размышляя о том или ином памятнике, он полагался не на критерий возможной «достоверности», базирующийся на критике документа (как это делал Миллер), а исходил из «полезности» его сообщений для конструирования положительного исторического образа России».

3) Источниковедение в структуре научной истории (история как строгая наука).

Источниковедение выступает не как вспомогательная историческая дисциплина, а как основание истории как строгой науки (Лаппо-Данилевский истории).

Два определения исторического источника, их парадигмальные (?) различия: (1) исторический источник – все, откуда можно почерпнуть информацию об историческом прошлом (источник источает информацию); (2) исторический источник – объективированный результат творческой деятельности человека / продукт культуры, пригодный для изучения исторических явлений и процессов (реализованный продукт человеческой психики, пригодный для изучения фактов с историческим значением – определение -Данилевского соотносимое с механикой Ньютона)

4) Исторический факт (см. пример из: Р. Дж. Коллингвуд).

Исторический факт в рационализме – позитивизме – аналитической философии (лингвистический поворот) – постпозитивизме.

Исторический факт – историческое событие – казус – место памяти: соотношение понятий.

Исторический факт и проблема «противодействия фальсификации истории».

5) Исторический экскурс:

Одна из устойчивых проблем эпистемологической рефлексии исторического знания, четко сформулированная на рубеже XIX–XX вв., – «научность» истории в соотнесении с естественными науками, «научность» которых признавалась a priori.

Обращение – на новом уровне эпистемологической рефлексии – к проблеме «общих законов истории» в актуальном историческом знании говорит о важности решения вопроса степени и, главное, характера научности исторического знания в современной теоретико-познавательной и социокультурной ситуации рубежа XX–XXI вв, когда с завершением постмодернистской эпистемологической анархии вновь начинает ощущаться потребность в строгом, доказательном, верифицируемом научном знании о человеке и обществе, в том числе и в их исторической составляющей.

Традиционно понятие научности жестко ассоциируется с понятием научного закона. Но прежде чем рассуждать на эту тему, надо договориться о значении – хотя бы в рамках этой статьи – используемых понятий.

Р. Дж. Коллингвуд, характеризуя методологию позитивизма, определяющее место в ее структуре отводил понятию закона: «Позитивизм можно определить как философию, поставившую себя на службу естественной науке, как философия средних веков была служанкой теологии. Но позитивисты имели собственное представление (и весьма поверхностное) о том, чем является естественная наука. Они считали, что она складывается из двух элементов: во-первых, из установления фактов; во-вторых, из разработки законов. Факты устанавливаются в непосредственном чувственном восприятии. Законы определяются путем обобщения фактов посредством индукции. Под этим воздействием развился первый тип историографии, который может быть назван позитивистским»[1]. И хотя описанная методология, на мой взгляд, больше напоминает познавательную модель, сформулированную Ф. Бэконом в «Новом органоне» в 1620 г., а не позитивизм века XIX-го, но в этом описании аккумулировано понимание позитивизма, как оно сложилось в историографии к середине XX в. и легло в основу критики позитивизма в исторической науке.

Но что же все-таки понимается под законом в позитивизме? Насколько работает метод индукции? Этот вопрос принципиально важен, поскольку именно в позитивизме четко сформулировал цель – установить законы истории, столь же «неотвратимые» как законы «падения камня» в физике и поскольку именно на волне критики позитивистских подходов к научности / ненаучности / недостаточной научности исторического знания шли рассуждения о специфике истории как науки на рубеже XIX–XX вв., и именно в «боях за историю» с позитивизмом формировалась «Новая историческая наука», начиная с 1920-х гг.

В поисках ответа обратимся к классике позитивизма – самому Огюсту Конту: «... основной переворот, характеризующий состояние возмужалости нашего ума, по существу, заключается в повсеместной замене недоступного определения причин в собственном смысле слова простым исследованием законов, т. е. постоянных отношений, существующих между наблюдаемыми явлениями» [выделено мной – М. Р.][2]. Как видим, ни о каком «обобщении фактов посредством индукции» речи не идет.

Но, может быть, подход О. Конта за прошедшие почти 180 лет устарел и давно пересмотрен. Заглянем в современные философские энциклопедические словари и обнаружим, например, следующее определение: «Закон — существенная, необходимая, устойчивая, повторяющаяся связь (отношение) между явлениями...»[3] Я выбрала для примера именно эту формулировку из «новейшего» словаря, поскольку ее автор акцентирует внимание на механизме установления научного закона. Варианты определений, в которых механизм не раскрывается, интересуют нас в данном контексте в меньшей степени. Например: «Закон — 1) предписание относительно того, как человек должен вести себя в обществе...: 2) в естественнонаучном смысле — положение, выражающее всеобщий ход вещей в какой-либо области...»[4]

Каким же должен быть результат практического применения позитивистской методологии? В любом случае – не установление фактов как составляющих объективной реальности (на первой стадии исследования) и установление объективных законов (на второй). Уже в «Рассуждении о духе позитивной философии» (1844) О. Конт писал об относительности нашего познания, что вполне логично, если в основе познания – восприятие явления, неизменно ограниченное возможностями человеческих органов чувств, пусть даже усиленных при помощи микроскопа и иных приборов: «Не только наши положительные исследования должны по существу ограничиваться систематической оценкой того, что есть, отказываясь открывать первопричину и конечное назначение, но кроме того, важно понять, что это изучение явлений вместо того, чтобы стать когда-либо абсолютным, должно всегда оставаться относительным в зависимости от нашей организации и нашего положения… Если потеря одного важного чувства достаточна, чтобы совсем скрыть от нас целый круг естественных явлений, то вполне уместно полагать, что, обратно, приобретение нового чувства открыло бы нам класс фактов, о которых мы теперь не имеем никакого представления…»[5]

Но в любом случае, естественнонаучное знание XIX в. – это знание по преимуществу опытное, т. е. основанное на наблюдении в искусственно фиксированных условиях эксперимента, что, в конечном счете, и позволяло пренебречь «несущественными», а значит и «нефиксируемыми» в эксперименте параметрами, преодолев тем самым принципиальную идиографичность (если воспользоваться популярным на рубеже XIX–XX вв. термином из эпистемологии истории) окружающего мира.

Русский эмпириокритик так интерпретировал эту проблему: «Иррациональность потока бытия сознание преодолевает тем, что оно – сперва непроизвольно, а потом и произвольно – выделяет постоянные элементы, из которых и около которых оно и начинает строить свой символический мир. Стремление к постоянствам есть, таким образом, кардинальная черта человеческой психики. У некритической мысли это стремление приводит к образованию понятия субстанции, т. е. чего-то абсолютно постоянного и неизменного, присущего явлениям»[6].

На мой взгляд, именно от такого понимания естественнонаучного закона отталкивались неокантианцы в своем обосновании принципиальной специфичности научного исторического знания. Представитель баденской школы неокантианства Г. Риккерт пишет: «В истории развитие всегда означает возникновение чего-то нового, до сих пор еще нигде не бывшего. А так как в понятие закона входит только то, что всегда можно рассматривать таким образом, как будто бы оно повторялось любое число раз [выделено мной – М. Р.], то поэтому понятие исторического развития и понятие закона взаимно исключают друг друга»[7].

Но и здесь мы можем найти если не точки соприкосновения, то знаки того, что рассматриваемые эпистемологические поиски разворачивались в общем интеллектуальном пространстве. Ведь и эмпириокритик , и весьма далекий от позитивизма в любых его проявлениях Г. Риккерт указывают на упорядочение потока бытия сознанием. И далее Г. Риккерт, по сути, исследует способы такого упорядочения в историческом знании, выделяя два способа понимания действительности уже в донаучном, обыденном, знании – генерализирующий и индивидуализирующий. При этом Г. Риккерт подчеркивает ведущую роль генерализирующего способа упорядочения действительности не только в номотетических (естественных) науках, но и в повседневной жизни: «… каждому знакомое ограничение нашего интереса общим, тем, что общо известной группе предметов. Иначе говоря – это генерализирующее понимание действительности…, которое заставляет нас совершенно неправильно полагать, будто в мире в самом деле существует равенство и повторение [выделено мной – М. Р.], – этого рода понимание действительности вместе с тем обладает для нас большой практической ценностью. Оно расчленяет и вносит известный порядок в необозримое многообразие и пестроту действительности, оно дает возможность в ней ориентироваться»[8].

Размышляя о различиях номотетических (естественных) и идиографческих (история) наук, Г. Риккерт обращается к проблеме перехода в них от единичного к общему, и далее – к выявлению специфичности получаемых обобщающих понятий. Если в идиографических науках речь идет об отношении части к целому, то в номотетических – об отношении экземпляра к родовому понятию.[9]

Рассматриваемая в настоящей статье источниковедческая парадигма имеет в своей основании (в качестве базовой теории) сформулированную в начале XX в. -Данилевским (1863–1919) теоретико-познавательную концепцию, которую в литературе принято характеризовать как неокантианскую.[10] Но важно – особенно в контексте рассматриваемой проблемы – понять, чем неокантианство -Данилевского принципиально отличается от неокантианства баденской школы. Г. Риккерт отказывается размышлять об объекте «наук о природе» и «наук о духе» в силу невозможности, на его взгляд, обосновать этот объект с достаточной степенью четкости. Критикуя труды Вундта, Мюнстерберга и Дильтея за «… обычную для всех этих трудов терминологию, противопоставляющую наукам о природе… науки о духе». Г. Риккерт пишет: «В настоящее время вряд ли найдется что-нибудь менее однозначное, чем противоположность природы и духа. Каждый из авторов, писавших о сущности наук о духе, по-своему определяет также и основное понятие духа…»[11]

У -Данилевского, напротив, обоснование объекта исторической науки является системообразующим началом его методологии истории. Специально подчеркну, что совершенно не корректно сводить концепцию -Данилевского к разработке теории источниковедения. -Данилевский разрабатывает именно методологию истории (вспомним, что его труд так и называется – «Методология истории») и логика исследования выводит его на необходимость обоснования объекта исторического познания ­ исторического источника.

В своей «Методологии истории» -Данилевский «добывает» (по его собственному выражению) следующее определение исторического источника: «<…> исторический источник есть реализованный продукт человеческой психики, пригодный для изучения фактов с историческим значением»[12].

Определение понятия «исторический источник», данное -Данилевским, весьма точно фиксирует как результат развития исторического знания в XIX веке в рамках преимущественно линейных / стадиальных теорий исторического процесса, так и методологический уровень, достигнутый в результате эпистемологических поисков специфики исторического знания в неокантианстве на рубеже XIX―XX вв.. Не претендуя здесь на полноту анализа, подчеркнем лишь два момента. В первой части определения -Данилевский подчеркивает, во-первых, объективированность / «реализованность» предмета (вещи – в философском понимании), который является историческим источником, т. е. может служить для познания того, что этот источник презентирует, а именно ― исторической реальности. Историк отмечал: « <…> в области эмпирических наук, а, значит, и истории, предлагаемое определение включает понятие о реальности данного объекта и понятие о его пригодности для познания другого объекта», – и далее: « <…> данный объект становится источником лишь в той мере, в какой он может служить пригодным средством для познания другого объекта»[13]. Во-вторых, -Данилевский акцентирует внимание на «человеческом» происхождении исторического источника. По его мнению, только то, что создано человеком и, следовательно, должно изучаться на основе принципа «признания чужой одушевленности», может служить источником познания человека и социума в их исторической эволюции.

«Реализованность» / объективированность как непременное качество исторического источника допускает возможность повторного обращения, что является неотъемлемым качеством эмпирической науки.

При этом обозначенное принципиальное отличие «неокантианства» -Данилевского от неокантианства баденской школы я бы рискнула отнести в русской версии неокантианства в целом. Один из основоположников русского неокантианства (1856–1925), размышляя в философском плане о проблеме постижения «чужой одушевленности» замечает, что «... наблюдать саму чужую душевную жизнь мы не можем, а должны лишь заключать об ней по ея внешним, материальным, то есть, объективным обнаружениям, следовательно, при каждой попытке решать подобные вопросы мы уже должны быть уверены в том, какие именно материальные явления служат признаком, обнаруживающим присутствие душевной жизни, и какие проходят без ее участия»[14].

Но и раскритикованный Г.  Дильтей, размышляя о методах исследования (иначе говоря – о методологии) в «науках о духе», писал: «Весьма важным дополнением к этим методам, поскольку они занимаются процессами, является пользование предметными продуктами психической жизни [здесь и далее выделено мной – М. Р.]. В языке, в мифах, в литературе и в искусстве, во всех исторических действованиях вообще мы видим перед собою как бы объективированную психическую жизнь: продукты действующих сил психического порядка, прочные образования, построенные из психических составных частей и по их законам»[15]. Обращение к «предметным продуктам психической жизни», согласно В. Дильтею, необходимо потому, что «… неоценимо важным представляется иметь перед собой длительные образования с прочными линиями, к которым наблюдение и анализ всегда могли бы возвращаться» [выделено мной – М. Р.][16].

Итак, системообразующей проблемой в том направлении источниковедения, которое в своем основании имеет теорию исторического познания -Данилевского, стала проблема объекта, причем, что принципиально важно, объекта эмпирически реального, допускающего повторное обращение.

Эпистемологические поиски -Данилевского разворачивались в ситуации методологического кризиса рубежа XIX–XX вв. Анализ этого кризиса не входит в нашу задачу, но акцентируем внимание на одном аспекте: среди основных его причин была «утрата» объекта в физике микромира, что постепенно приводит к переосмыслению взаимоотношений естественных и гуманитарных наук.

В сложившейся ситуации позитивизм обнаруживает свой мощнейший эпистемологический потенциал, и, принимая форму эмпириокритицизма (т. н. «вторая волна позитивизма»), дает ответ на этот вызов. На мой взгляд, историки, да и гуманитарии в целом, склонны не замечать воздействия эмпириокритицизма на теорию познания в XX веке, наверное потому, что сам эмпириокритицизм проблемы исторического познания не затрагивал. Но без понимания эмпириокритицизма невозможно понять ни принципиально важный для гуманитарного познания лингвистический поворот, связанный с неопозитивизмом и аналитической философии (т. н. «третья волна» позитивизма), ни, – что менее очевидно, – столь популярную в последнее время у гуманитариев феноменологию Э. Гуссерля.

Э. Гуссерль, в свою очередь, размышляя о том, как расставить методологические приоритеты между естественнонаучным и гуманитарным знанием, пишет: «И вообще нужно сказать: рассматривать природу окружающего мира как нечто в себе чуждое духу и поэтому подстраивать под науки о духе, желая сделать их якобы точными, естественнонаучный фундамент — абсурдно. Очевидно, совсем забыто, что естествознание (как и всякая наука вообще) представляет собой духовную деятельность. А именно деятельность сотрудничающих ученых; как таковое оно наряду с прочими духовными явлениями относится к кругу фактов, подлежащих духовно научному объяснению...»[17]

Но вернемся к проблеме объекта исторического знания. И еще раз подчеркнем, что именно теоретическая разработка проблемы объекта в источниковедении позволила поставить проблему истории как строгой науки[18].

При более глубоком анализе понятия исторического источника как объекта исторического познания(???) необходимо было бы остановиться на том, что сам -Данилевский понимал эпистемологическую природу исторического источника феноменологически. Но в контексте рассматриваемой проблемы – поиска универсальных оснований научного знания – мы акцентировали внимание лишь на аспекте «реализованности» (по выражению -Данилевского) / объективированности в историческом источнике человеческой психики.

Итак, -Данилевский начал разработку проблемы исторического источника как эмпирической основы исторического знания (т. е. аналог явления!?). Эта линия была дальше продолжена Научно-педагогической школой источниковедения Историко-архивного института.

Опираясь на теорию -Данилевского, (1922–2007) ― в новой социокультурной и теоретико-познавательной ситуации ― особый акцент делала на понимании исторического источника как объективированного результата творческой активности человека, как продукта культуры. По мнению , в историческом источнике объективируется целостность человеческой индивидуальности. Вследствие этого исторический источник как объект гуманитарного знания дает надежную основу для строгого и точного знания, обязательным признаком которого является его принципиальная верифицируемость, что предполагает возможность повторного обращения к объекту исследования.

В качестве промежуточного итога осмысления концептуальных оснований Научно-педагогической школы источниковедения Историко-архивного института был предложен следующий вариант определения базового понятия: «исторический источник — объективированный результат творческой активности человека / продукт культуры, используемый для изучения / понимания человека, общества, культуры как в коэкзистенциальной, так и исторической составляющей»[19]. При этом в качестве объекта источниковедения выступает уже не отдельно взятый исторический источник, а система исторических источников, соответствующая определенному типу культуры.

На новом уровне проблему объекта поставила в одной из своих последних работ – «Эмпирическая реальность исторического мира»[20]. В этой работе автор ставит проблему поиска единых оснований научного знания, точнее ― поиска эмпирического объекта исторического познания, который мог бы удовлетворять критериям научности, сформулированным в философии науки XX века[???]: «Надо подойти к проблеме эффективного диалога наук и методов с другой стороны: действительно ли в сфере всех этих наук существует такая познавательная ситуация, которая не может быть прояснена без данных собственно исторической науки, обозначилась ли в сообществе такая проблемная ситуация. Одна из них обозначена в общих чертах, всего одна, но зато фундаментальная: это проблема человеческого способа мышления, человеческого познания. Она обозначилась как проблема исследования связи чувственного восприятия и последующего возникновения научной теории, научного понятия, открытия механизма функционирования внешнего мира. Вопрос звучит из сферы философии физики – сферы, в которой открытия фундаментальных закономерностей были самыми впечатляющими и остаются ими»[21].

Рассматривая понятие «исторического мира» как синоним «человеческого мира» (в отличие от мира неорганической и органической природы), видит его специфику в наличии опосредованного информационного обмена, осуществляемого не только в пространстве, но и во времени, что ведет к возможности фиксации памяти, что, в свою очередь, обуславливает возможность создания истории: «Главное отличительное свойство человеческого мышления – способность целенаправленно создавать продукт в виде материального образа и осуществлять опосредованный информационный обмен с себе подобными, что и создает возможность взгляда со стороны и, следовательно, создания собственной истории»[22]. Возникающая в результате такого информационного обмена «эмпирическая реальность человеческого мира» и есть макрообъект истории как науки.  Медушевской понятие «эмпирическая реальность человеческого мира» является парадигмально новаторским. В новой парадигме оно выступает как предельный объект источниковедения(???) и в этом смысле заменяет понятие «совокупность / система исторических источников, соответствующая определенному типу культуры».

Формулируя понятие «эмпирическая реальность исторического мира»[23], оппонирует идиографической логике историописания, отстаивает научность истории в универсальном – едином для естественных и гуманитарных наук – смысле и исходит из следующего: «... существует проблема — история может быть наукой в том случае, если: 1) она имеет реальный, доступный для повторных интерпретации и, следовательно, стабильно существующий объект...», – и далее: «... сообщество, разделяющее идею гуманитарного знания как истинно строгого знания, оказывается перед необходимостью определить свою позицию.... как проблемы пределов и возможностей эмпирического (т. е. основанного на непосредственном наблюдении и эксперименте) знания о человеке»[24].

Однако при всей важности решения проблемы эмпирически данного объекта исторического познания она не позволяет нам приблизиться к решению вопроса об исторических «законах», главное свойство которых – повторяемость обобщаемых явлений. Так может ли быть повторяемость явлений в истории?

В течение нескольких десятилетий, со времени создания кафедры вспомогательных исторических дисциплин в 1939 г. и начала формирования Научно-педагогической школы источниковедения, в основе ее исследовательской проблематики была разработка видовой структуры корпуса исторических источников как проекции определенной культуры и видовых методик изучения исторических источников. Главным результатом этой работы стало формирование структуралистской концепции источниковедения – экспликация устойчивой повторяемости видовой структуры корпуса исторических источников в типологически сходных социокультурных ситуациях[25].

Но вернемся к риккертианской логике исторического познания. Не оспаривая здесь принципиальную идиографичность исторического знания, уникальность, неповторимость каждого факта, который мы признаем историческим, заметим все же, что разработка видовой природы исторического источника, позволяющая выявлять устойчивые повторяющиеся структуры, дает возможность в каком-то смысле рассматривать каждый исторический источник не только как уникальное произведение человеческого творчества, но и как «экземпляр» в контексте данного вида исторических источников, как объект, несущий в себе устойчивые признаки породившей его культуры.

[1] Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. Автобиография. М.: Наука, 1980. С. 122.

[2] Конт О. Дух позитивной философии // Западно-европейская социология. М.: Международный Университет Бизнеса и Управления, 1996. С. 16-17.

[3] Самущик  // Новейший философский словарь / Сост. . Минск, 1998. С. 243.

[4] Философский словарь:  Шмидтом. – 22-е, новое, переработ. изд. / Пер. с нем. М.. 2003.С. 162.

[5] Конт О. Дух позитивной философии… С. 17.

[6] Юшкевич  энергетика с точки зрения эмпириосимволизма // Русский позитивизм: Лесевич – Юшкевич – Богданов. СПб.: Наука, 1995. С. 141.

[7] Риккерт Г. Философия истории // Риккерт Г. Науки о природе и науки и культуре. М., Республика, 1998. С. 148-149.

[8] Там же. С. 140.

[9] Там же. С. 148.

[10] См., например: Рамазанов  воззрения -Данилевского и неокантианская теория ценностей // Методологические и источниковедческие вопросы исторической науки. Томск., 1980. Вып. 14; Синицын  русской буржуазной исторической науки в конце XIX – начале XX века: Неокантианское течение. Казань, 1990; Рамазанов  в российской историографии начала XX века. Волгоград, 1999. Ч. 1. С. 94-112. Несколько более объемная характеристика см.: Малинов А.[В.], Погодин С.[Н.] Александр Лаппо-Данилевский: историк и философ. СПб., 2001; Трапш -методологическая концепция -Данилевского: опыт эволюционной реконструкции. Ростов-на-Дону. 2006.

[11] Риккерт Г. Философия истории… С. 138.

[12] Лаппо-Данилевский истории: В 2 т. М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2е изд. 1909, ). Т. 2. С. 38.

[13] Там же. С. 29-30.

[14] О пределах и признаках одушевления: Новый психо-физиологический закон в связи с вопросом о возможности метафизики. СПб., 1892. С. 7.

[15] Дильтей В. Описательная психология. СПб.: Алетейя, 19е изд. 1894). С. 99.

[16] Там же. С. 100.

[17] Гуссерль Э. Кризис европейского человечества и философия // Гуссерль Э. Философия как строгая наука. Новочеркасск: Агентство «Сагуна», 1994. С. 105.

[18] Точное гуманитарное знание : традиции, проблемы, методы, результаты : тез. докл. и сообщений науч. конф. Москва, 4-6 февр. 1999 г. М. : РГГУ, 19с.; Медушевская  истории как строгой науки // Тама же. С. 15-23;

Медушевская  как строгая наука // Вестник архивиста. 1999. № 2-3(50-51). С. 160-168; Медушевская  научно-педагогическое направление : гуманитарное знание как строго научное // Научно-педагогическая школа источниковедения Историко-архивного института : сб. М.: РГГУ, 2001. С. 8-32.

[19] См. напр.: Румянцева : опыт энциклопедической статьи // Вспомогательные исторические дисциплины ― источниковедение ― методология истории в системе гуманитарного знания: материалы XX междунар. науч. конф. Москва, 31 янв. ― 2 февр. 2008 г.: в 2 ч. М.: РГГУ, 2008. С. 34-40.

[20] Медушевская реальность исторического мира // Там же. С. 24-34.

[21] Там же. С. 32-33.

[22] Там же. С. 24.

[23] См. также: Медушевская  и методология когнитивной истории. М. : РГГУ, 20 с.

[24] Там же. С. 10, 11.

[25] См., например: Румянцева  истории: Учеб. пособ. М., 2002. С. 220-317.