О принципах толкования слов в авторском словаре[1]

О ПРИНЦИПАХ ТОЛКОВАНИЯ СЛОВ В АВТОРСКОМ СЛОВАРЕ[2]

(К проекту Словаря повести ёва «Лето Господне»)

Идея создания полного объяснительного словаря повести ёва «Лето Господне» была высказана мною на научной конференции в апреле 2007 г. [3] и, судя по вопросам и выступлениям, была воспринята коллегами с интересом. Естественно, что большинство вопросов касалось толкования значений слов в авторском словаре. Не претендуя на полноту, я попытаюсь здесь обозначить и кратко прокомментировать основные принципы, которыми, на мой взгляд, целесообразно руководствоваться составителям словаря.

Толкование значений в словаре писателя, по мнению Б. А. Ларина, должно иметь не обобщающий (как в толковых словарях русского языка), а конкретизирующий характер. Предметом описания является слово с учётом отношений с другими словами и устойчивыми сочетаниями в тексте, «образная реализация слов», «зависимые контекстуальные оттенки их значений, которые лишь изредка оставляют прочные следы в общем языке и не всегда улавливаются читателем, и не всяким читателем». Самая главная и самая трудная задача писательского словаря состоит в выявлении и описании контекстуальных значений слов и устойчивых сочетаний, чтобы в конечном счёте «дать пословный комментарий к художественному тексту» [4]. Пословный комментарий, о котором пишет , – это идеал, которого очень трудно, почти невозможно достичь, но к которому, вероятно, нужно стремиться. Практика создания словарей подобного типа показывает, что объём и широта объяснения значений разных слов может и должна быть различной: от предельно краткого толкования эксплицитной информации слов вроде «медный» (медные дверные ручки) до включения в словарную статью фоновых (энциклопедических) знаний, т. е. краткого исторического, культурологического, лингвострановедческого комментария, с целью раскрытия содержательно-фактуальной информации, например: «Николин день» (Только бы Николина дня дождаться).

Исходя из содержания и жанровой специфики повести «Лето Господне» мы считаем, что словарь должен быть лингво-энциклопедическим.

Толкование значений слов в повести является неотъемлемой и важнейшей частью её лингвосмыслового анализа, поэтому основные принципы толкования слов и устойчивых сочетаний сопряжены с принципами лингвистического анализа художественного текста.[5]

1. Принцип учёта диалектической взаимосвязи общего и частного; языка и речи (текста). Что представляет собою слово в тексте, что именно мы собираемся толковать: знак языка или знак речи? Ответ, казалось бы, однозначен: текст есть продукт (произведение) речи, следовательно, слова и фразеологизмы, употреблённые в конкретном тексте, – суть речевые знаки. Однако, употребляемые в тексте в определённом значении, они не перестают оставаться единицами языка, то есть не порывают связей с лексико-фразеологической системой национального языка. Более того: они хранят и несут в себе «языковую память» (следы типовых, системных употреблений). Учёные, занимающиеся анализом смысловой структуры художественного текста, отмечают влияние языковой системы на интерпретацию значения слова в тексте: «За каждым текстом стоит система языка».[6] «Лингвистические категории упорно нас тянут от высказывания и его конкретной структуры в абстрактную систему языка».[7] В этом одно из основных проявлений диалектической взаимосвязи текста и языка.

Напомним вкратце суть взаимоотношения языка, речи и текста.[8]

Язык как система знаков, служащая важнейшим средством общения, – явление общечеловеческое: нет народа без языка, в каждом человеке заложена способность к владению языком. Но общечеловеческого языка не существует. Язык, как общественное явление, присущ определённому социальному (обычно – этническому) коллективу. Человек владеет не языком вообще, а конкретным языком (или конкретными языками): русским, английским, немецким, французским и т. д.

Язык существует в этническом обществе и вместе с тем в отдельных социальных, профессиональных, возрастных и территориальных группах людей, в каждом отдельном носителе языка. Соответственно, можно говорить о языке города, села (в том числе конкретного города или села); о языке купцов, конских барышников; о языке молодёжи и т. п., так же правомерно говорить и о языке индивида (языковой личности). Всё это разные ипостаси, формы существования общего этнического (национального) языка. Язык народа, язык отдельной социальной группы, язык индивида находятся между собой в отношениях общего и частного. Не всё, что есть в общем, представлено в частном, и не всё, что есть в частном, принадлежит общему. Но высота, на которую может подняться индивид, определяется степенью овладения общим – национальным языком, «духом своей нации». «Что давало римлянину уже то, что он родился в Риме? … Что даёт новейшим поэтам уже то единственное обстоятельство, что они могут считать всё богатство греческого поэтического искусства своей собственностью и сразу подниматься на присущую ему высоту?»[9]

Отсюда – сугубо практический вывод для лексикографа, толкующего с помощью словарей конкретное слово в тексте: не всё, что в толковом словаре русского языка написано о том или ином слове, актуально для данного слова в тексте повести, и не все значения и оттенки словоформ, реализуемых в тексте, можно найти в толковых словарях русского языка. Ср., например, значение словоформы от причины в следующем контексте:

Ну, я, правду сказать, подумал, что это для разных барынь, которые табачного курева не любят, у них голова разбаливается, и тошно им. Дядя Егор кручонки курит самые злющие, «сапшалу» какую-то, а Кашин, крёстный, – вонючие сигарки, как Фирсанов. А когда они в «трынку» продуются, так хоть святых выноси, чад зелёный. А они сердятся на барынь, кричат: «Не от дыму это, а облопаются на именинах будто сроду не видали пирогов-индюшек, с того и тошнит их, а то и “от причины”»! Скандал прямо, барыни на них только веерками машут (2ИПд).

2. Принцип учёта диалектической взаимосвязи целого и части; смысла текста и смысла слова в тексте. Слово связано со словом, словосочетанием, фразой, текстом. Смысл текста и смысл отдельного слова в тексте находятся в диалектических взаимоотношениях целого и части, хотя минимальной смысловой единицей текста учёные считают не слово, а предложение. «Такие единицы, как словосочетание, слово, морфема, также являются смысловыми единицами текста (но их нельзя считать “целыми единицами”, так как они не обладают смысловой законченностью)».[10]

Смысл художественного текста образуется взаимодействием смыслов особым образом организованных единиц, однако вовсе не сводится к сумме смыслов этих единиц. Это качественно иной, целостный (т. е. обладающий внутренним единством) смысл. «План содержания текста, – по определению , – это семантическое целое, элементами которого являются взаимодействующие речевые реализации языковых лексических, лексико-грамматических (в том числе словообразовательных) и грамматических (морфологических и синтаксических) значений, выраженных языковыми средствами данного высказывания».[11] Целое больше суммы образующих его частей. В художественном тексте есть эксплицитные (выраженные языковыми средствами) и имплицитные (непосредственно не выраженные) смыслы. «В плане содержания художественного текста есть “зоны” не только принципиальной неформализуемости, но и невербализуемости и вообще необъективируемости».[12] Учёные различают поверхностный смысл и глубинный смысл текста. «Поверхностный смысл художественного текста связан с его словарём. Следовательно, толкование лексики текста приведёт нас к интерпретации поверхностного смысла», – считает .[13]

В данной терминологии слова «поверхностный» и «глубинный» не несут оценочного значения. Без понимания «поверхностного» смысла невозможно проникновение в «глубинный», точнее – в «глубинные смыслы», ибо художественный текст по природе своей многозначен, многослоен. «Текст несёт тройные значения: первичные – общеязыковые, вторичные, возникающие за счёт синтагматической переорганизации текста и сопротивопоставления первичных единиц, и третьей ступени – за счёт втягивания в сообщение внетекстовых ассоциаций разных уровней – от наиболее общих до предельно личных», – писал Ю. М. Лотман.[14] Он же отмечал тенденцию к синтезу этих значений, обусловливающую смысловую целостность текста: «Многообразие структурных связей внутри текста резко понижает самостоятельность отдельных входящих в него единиц и повышает коэффициент связанности текста. Текст стремится превратиться в отдельное “большое слово” с общим единым значением».[15] Синтез (это отмечал ещё В. фон Гумбольдт, а затем А. А. Потебня, Л. В. Щерба и многие другие учёные) создаёт нечто такое, что не заключено в слагаемых частях, взятых порознь. Отсюда – трудности для лексикографа, пытающегося как можно точнее описать контекстуальное значение каждого конкретного слова. У составителя авторского словаря есть свои Сцилла и Харибда: с одной стороны, при толковании слова не выйти из текста как относительно замкнутой системы в «абстрактную систему языка» (М. М. Бахтин); с другой стороны, не приписать слову того, чего в нём нет, но есть в смысле текста как единого «большого слова» (Ю. М. Лотман).

Прежде чем толковать значение слова в тексте необходимо проанализировать все его употребления в повести. В. Б. Шкловский писал: «Главная судьба слова в том, что оно живёт во фразе и живёт повторениями». В поэзии это рифма – «повтор – возвращение к прежде сказанному слову… В прозе повторяются обстоятельства».[16]

Например, замечено, что словосочетание красный песок (песочек) в повести повторяется только в ситуациях подготовки к празднику:

…отгребли мусорные кучи и посыпали красным песком – «под ёлочку» (1ЦН). Привезли красного песку и травы – улицу посыпать, чтобы неслышно было, будто по воздуху понесут [икону] (2КХ). Гляжу, наш Гришка красным песочком у крыльца посыпает, как в самый парадный день, будто Царицу Небесную ожидаем (2К). В воротах и у парадного посыпано красным песочком и травой, и по лестнице травки потрусили: ждём Целителя Пантелеимона (3СС).

Соответственно, в толковании нуждается всё словосочетание красный песок (песочек) как составное наименование, единый знак: «Песок кирпичного или красновато-жёлтого цвета, которым перед праздниками или в особо торжественные дни посыпали двор, улицу возле дома для чистоты и красоты».

Значение слова в тексте редко раскрывается полностью с первого словоупотребления. Оно складывается (синтезируется) из совокупности всех словоупотреблений. Так, в повторениях красный в сочетаниях с фуражка, картуз читатель постепенно открывает для себя (или утверждается в догадке, предположении), что красная фуражка «Подбитого барина» Энтальцева – это не фуражка (картуз) красного цвета, а «дворянская форменная фуражка с красным околышем» – один из ярких атрибутов колоритного образа.

Подбитый Барин придёт ещё, такой смешной. <…> С длинными усами, в красном картузе, а под глазами «фонари» (1Ржд). На голове у барина фуражка с красным околышем, с порванным козырьком (1ПБ). На нём красная фуражка, под мышкой трость (1ОР). Барин Энтальцев заступился, а она [Полугариха]: «Молчи, дворянская кость, чужая горсть! дом-то на Житной пропил, теперь чужие опивки допиваешь?..» Он тросточкой на неё постучал и на картузе «солнышко» показал, на красном: «Мне государь пожаловал, а ты, гадина кривая, в Ерусалиме по горе ползала, а гробовщикову дочку загубила…» (2КХ). «Остерегайтесь барина, который в красном картузе, к вам заходит… просфорок от него не принимайте!» (2ИПд). …прогорелый Энтальцев-барин, который в красном картузе ходит, с «солнышком», и нос у него сизый… (2ИПр).

Попытка объяснить значение прилагательного красный в контексте: «…у Храма Христа Спасителя та училища, имназюя, красный дом большенный, чугунные ворота» (2Ржд) как цвéта обожжённого кирпича окажется несостоятельной при сравнении с контекстом из другого рассказа: …послезавтра меня повезут куда-то к Храму Христа Спасителя, в огромный розовый дом в саду, за чугунной решёткой, держать экзамен в гимназию (1ЯС). В обоих контекстах речь идёт об одном и том же доме. Какого цвета было здание гимназии? По-видимому, розовым, как и говорит повествователь. Объём значения прилагательного розовый значительно уже объёма значения красный. В речи Горкина красный имеет общее, неконкретное значение, которое в толковом словаре русского языка под ред. помещено как основное, первичное: «1. Имеющий окраску одного из основных цветов радуги, ряда оттенков от розового до коричневого».

Наблюдая над повторяемостью слова в тексте, необходимо учитывать коммуникативно-прагматические условия словоупотребления. «Смыслы разделены между разными голосами», – отмечал .[17] Одно и то же слово, произнесённое разными людьми или даже одним и тем же человеком в разных контекстах, в разных речевых ситуациях, получает разные приращения смысла. «Семема слова непрестанно колышется, дышит, переливается всеми цветами, не имея никакого самостоятельного значения, уединённо от этой моей речи, вот сейчас и здесь, во всём контексте жизненного опыта, говоримой, и притом в данном месте этой речи, – писал . – Скажи это самое слово кто-нибудь другой, да и я сам в другом контексте – и семема его будет иная; мало того, более тонкие его слои изменятся даже при дословном повторении той же самой тем же самым лицом».[18] Например, особую значимость приобретают «взрослые» слова во внутренней речи-мысли ребёнка.

И вдруг я помру без покаяния?! Ну, поговею, поживу еще, хоть до «Петровок», всё-таки чего-нибудь нагрешу, грех-то за человеком ходит… и вдруг мало окажется добрых дел, а у тех всё записано! Горкин говорил, – тогда уж молитвы поминовенные из адова пламени подымут. А всё-таки сколько ждать придётся, когда подымут… Скорей бы уж поговеть, в отделку, душе бы легче (2Г).

Профессиональное выражение в отделку («об изделии, подготовленном для окончательной художественной, ремесленной тонкой обработки, украшения») – «отделкой» и занимался филёнщик Горкин, – употреблённое в переносном значении («подготовить душу к празднику»), не оставляет сомнения в том, к кому в тревожную минуту мысленно прибегает мальчик, чьи слова помогают ему видеть и осмыслять духовный мир.

Естественно, что далеко не все прагматические значения («неконвенциональная, имплицитная информация»[19]) могут и должны быть отражены в словаре – это задача смыслового анализа повести, которому словарь призван способствовать, но который не может собою заменить, – однако коммуникативный аспект семантики слова составителю никак нельзя игнорировать.

Таким образом, принцип учёта диалектической взаимосвязи целого и части в аспекте авторской лексикографии означает: для полноценного описания контекстуальной семантики слова необходимо учитывать: а) связь между использованием слова в тексте и тем явлением, которое оно обозначает; б) все словоупотребления («повторения») слова в тексте; в) значения слов, с которыми анализируемое слово вступает в парадигматические, синтагматические, деривационные отношения в тексте повести; г) коммуникативные условия употребления слова в разных контекстах, в разных речевых ситуациях, изображённых в тексте.

3. Принцип историзма. Слово связано со временем, поэтому его толкование должно осуществляться с позиций «языковой и стилистической системы того временного среза, той эпохи, в которую было написано исследуемое произведение, в контексте языковой жизни определённого исторического периода». [20] Повесть «Лето Господне» писалась ёвым в эмиграции с 1928 по 1948 годы; [21] воспоминания автора относятся к годам его детства в Замоскворечье, до кончины отца в 1880 г. («Я остался после него лет семи»). Таким образом, временной срез языка повести можно определить периодом последней четверти XIX – первой трети XX века.

Соответственно, при обращении к толковым словарям русского языка предпочтение следует отдавать словарям, отражающим словарно-фразе­ологический состав XIX – первой половины XX века:

Для понимания смысла текста и значений слов необходимо учитывать лингвогеографический и социолингвистический факторы, определяющие речевую среду. Язык повести – это язык Замоскворечья, «где проживали купечество, мещанство и множество фабричного и заводского люда»; это язык семьи потомственного подрядчика Сергея Ивановича Шмелёва, отличающейся патриархальностью, глубокой религиозностью, любовью к русской старине, истории родной земли, её героическому прошлому, и вместе с тем семьи, не чуждавшейся образования, культуры, искусства; это язык преданных хозяевам слуг, таких же патриархальных и религиозных; это язык двора, оказавшего огромное влияние на мировоззрение писателя, ставшего для него школой жизни и школой русского языка. Во дворе дома Шмелёвых на Большой Калужской улице всегда было много народу, сюда в поисках заработка стекались со всех концов России крестьяне, ремесленники, мастеровые, рабочие-строители, маляры, плотники, сапожники, скорняки, бараночники, повара, портные. «Слов было много на нашем дворе, – вспоминал ёв, – всяких. Это была первая прочитанная мною книга – книга живого, бойкого и красочного слова».

Для выявления и описания содержательно-фактуальной информации необходимо использовать имеющиеся комментарии,[22] энциклопедические словари и справочники конца XIX – начала XX веков, мемуары и очерки – любую научную, справочную, художественную литературу, способствующую прояснению неясных мест в повести «Лето Господне».

С учётом принципа историзма следует определять устаревшие слова и выражения. Помету Устар<евшее> в словаре повести должны иметь далеко не все слова, которые сегодняшним читателем воспринимаются как устаревшие, а только те, которые воспринимались как устаревшие в описываемый период и в период написания повести. В большинстве случаев такие слова И. С. Шмелёв поясняет с помощью контекста или синонимов: Волсви?.. Значит – мудрецы, волхвы (1Ржд). Сбитень? А такой горячий, лучше чая. С мёдом, с имбирем, – душисто, сладко (1Ржд). Чугунка? А железная дорога (1Ржд). Обоз? Ну будто поезд… только не вагоны, а сани, по снежку, широкие, из дальних мест (1Ржд). «Белят» ризы на образах: чистят до блеска щёточкой с мелком и водкой (2Ржд).

Приведём примеры толкования отдельных слов с позиций языковой системы последней четверти XIX в.

Лампа, <…> Прибор, наполняемый горючим веществом (керосином, маслом, спиртом) для искусственного освещения. [Электрические («дуговые», «калильные») Л. в домах были ещё в редкость]. См. Молния.В кабинете с зелёной лампой сидит отец (1ЦН). И в доме – Рождество. Пахнет натёртыми полами, мастикой, ёлкой. Лампы не горят, а все лампадки (1Ржд). Отец, под зелёной лампой, стучит на счётах (1М). Протодьякон в славе: голосом гасит лампы и выпирает стёкла (1М). В лампе огонёк привёрнут (1КЦС). Дни такие, а все куда-то провалились. И лампу привернули, – будто и она боится (1КЦС). В кабинете лампа с зеленым колпаком привёрнута, чуть видно (2Ф). Потушили лампы и пылкие свечи в канделябрах (2ИПр). Маша зажигает в столовой лампу… Хорошо, что теплится лампадка, что Маша зажгла лампу (3К).

Война, <…> || Русско-турецкая война ( гг). Горкин говорит – давно торгу такого не видал, боле тыщи подвод нагнали, – слыхано ли когда! «черняк» – восемь копеек фунт?! «беляк» – одиннадцать! дешевле пареной репы. А потому: хлеба уродилось после войны, вот и пустили вовсю на выкорм (2Ржд).

Сорок, сущ., м. <…> Устар. Название благочинного округа. «Встарь считали сорокáми: первое сорок, другое сорок и пр. По преданию, в Москве 40 сорокóв церквей (1600), но их только около тысячи, а разделены они по сорокáм на староства или благочиния, хотя в сорокé и менее сорокá церквей» (Даль). В благочинный округ входило от 10 до 30 церквей (ЭСБЕ). «В училищу будешь поступать, в имназюю… <…> Там те батюшка и вспросит, а ты и не знаешь. А он стро-гой, отец благочинный нашего сорока, протоерей Копьев, от Спаса в Наливках… он те и погонит-скажет, – “ступай, доучивайся!” – скажет» (2Ржд). См. Благочинный.

Басéйна, (3). (1Е-1). (2Ржд-2). Ж. Прост. Бассейн, откуда брали воду водовозы, а также извозчики, чтобы напоить лошадей. Вода в бассейн поступала из водопровода. По мере наполнения бассейна сторож запирал краны. «Глянь-ко, опять [парень] мотается! – весело говорит Горкин. – Он самый, у басейны-то!..» (1Е). Когда мы шли домой, то опять на рынке остановились, у басейны, и стали смотреть на звёзды (2Ржд). А Клавнюша опять сказал, как у басейны: «Все божии» (2Ржд).

Чугунка, (4). (1Ржд-2). (1ПБ-1). (2Пкр-1) <…>

1. Устар. Прост. Железная дорога. Всё распродадут, и сани, и лошадей, закупят красного товару, ситцу, – и домой, чугункой. Чугунка? А железная дорога (1Ржд). Мужа у ней задавило на чугунке, кондуктора (1ПБ).

2. Разг. Чугунная печка. «…запалим в мастерской чугунку сосновыми чурбаками» (2Пкр).

Принцип историзма требует от составителя словаря учитывать фразеологическую связанность значений, традиционные ограничения в сочетаемости слов. Например, свечу можно зажечь, засветить, лампадку, свечу перед образом – затéплить.  И. Даль отмечал: «О домашней свече говорится зажечь, засветить и погасить, потушить; о церковной: затéплить и сократить». Свеча горит, догорает. Лампадка горит, тéплится. Засветить, по Далю, «зажечь для света, для освещения». Затéплить – «более употр. о лампадке и образной свече» (Т. 1). Затéплила Богу свечечку (Т. 4).

Принцип историзма отчасти состоит и в том, чтобы в самих дефинициях (толкованиях слов) избегать анахронизмов, т. е. не использовать слов, появившихся в языке значительно позже описываемых событий. Например, некорректно толковать существительное жалованье – современным словом «зарплата».

4. Принцип учёта взаимообусловленности содержания и формы (смысла текста и языковых средств его выражения). Принцип этот иногда формулируют как принцип единства формы и содержания (включая противоречия и борьбу между ними). Так или иначе рассмотрение взаимосвязи содержания текста и языковых средств, которыми оно выражается, явилось бы продолжением рассмотрения целостности художественного текста, ибо лексика и фразеология являются лишь частью (важнейшей, но всё же частью) совокупности языковых и не только языковых средств (фонетических, словообразовательных, морфологических, синтаксических, жанрово-стилистиче­ских, композиционных), обеспечивающих единство формы. Мы же сосредоточим внимание главным образом на двух понятиях, весьма важных для понимания семантики художественного текста и специфики художественного слова-знака. Это понятия нетранзитивности художественного текста и интенциальности знака.

Писатель для выражения своих мыслей и чувств ищет «единственно нужного расположения единственно нужных слов». отмечал: «Главная черта всякого истинного художественного произведения – цельность, органичность, такая, при которой малейшее изменение формы нарушает значение всего произведения. В настоящем художественном произведении – стихотворении, драме, картине, песне, симфонии – нельзя вынуть один стих, одну сцену, одну фигуру, один такт из своего места и поставить в другое, не нарушив значение всего произведения, точно так же, как нельзя не нарушить жизни органического существа, если вынуть один орган из своего места и вставить в другое».[23]

Учёные называют это свойство художественного текста нетранзитивностью. «Принципиальное свойство художественной семантики состоит в том, что она не может быть выражена иными средствами, чем те, которыми она выражена».[24]

Соответственно, каждое слово, употреблённое писателем в определённой форме, в соответствующем словосочетании, синтаксической и стилистической функциях, следует рассматривать как единственно возможное и незаменимое в данном месте данного текста.

Слово как знак в системе художественного текста лишено произвольности. Писатель намеренно употребил именно это слово, в данной форме, в данном значении. Это свойство учёные называют интенциональностью, или интенциальностью знака (от термина «интенция» – коммуникативная цель, намерение говорящего, пишущего).[25]

пишет: «Исследование языковых значений в высказывании и целостном тексте целесообразно соотнести с понятием интенциональности».[26] Это замечание справедливо и для исследования речевых (контекстуальных) значений, хотя следует признать, что «множественность смысла» художественного текста и неоднозначность его субъективного восприятия разными читателями нередко делает определение интенциональности слова-знака лишь одним из возможных. «Каждое художественное слово, принадлежит ли оно Гёте или Федьке, тем-то и отличается от нехудожественного, что вызывает бесчисленное множество мыслей, представлений и объяснений», – писал .[27]

Любое игнорирование формы (сокращение высказываний, замена слов синонимами, пересказ смысла художественного текста «своими словами») неизбежно ведёт к искажению смысла, по сути – к созданию другого текста на ту же тему, с иным или чуть-чуть иным смыслом. Но это «чуть-чуть» и есть то самое, что делает текст неповторимым и до конца непереводимым.

В благонамеренном стремлении всё растолковать и всё объяснить таится опасность опрощения, профанации или даже умерщвления художественного образа, на что обращал внимание акад. : «...попытка чересчур конкретизировать... образ, оказывается неприятной, пошлой, и вся прелесть состоит в неясности, в том, что наше воображение лишь слегка толкается по некоторым ассоциативным путям с искусным подбором слов с их более или менее отдалёнными ассоциациями». «При этой операции очень легко можно способом выражения оскорбить деликатные художественные чувства читателя».[28]

Учитывая взаимообусловленность содержания и формы (смысла текста и языковых средств его выражения), составитель словаря может сделать для себя, в частности, следующие выводы.

Полного объективного толкования всех оттенков смысла слова достичь в принципе невозможно по причине множественности смыслов художественного текста, допускающих практически неисчислимое число субъективных интерпретаций. Однако из этого вовсе не следует, что толкование значений слов, употреблённых в художественном тексте, невозможно. «“Индивидуальное” писателя базируется на социальном: иначе мы не могли бы понять это “индивидуальное”».[29] Лексикограф не только вправе, но и должен ограничить свою задачу выявлением преимущественно тех значений и оттенков, для толкования которых имеются вербальные основания в контексте: словосочетании, предложении, сверхфразовом единстве (с учётом, как указывалось, повторяемости слова в тексте в разных обстоятельствах).

Опасения, что при таком подходе может быть выявлен только «поверхностный смысл», надо отбросить. То, что называется «поверхностным смыслом», и составляет содержание повести. Оно складывается (разумеется, не механически) из системно-языковых и системно-текстуальных (контекстуальных) значений слов и выражений, т. е. вербально выражено. Оно лежит в основании всех множественных «глубинных смыслов», которые неизоморфны, в значительной степени субъективны (зависят от жизненного опыта, образовательного и культурного уровня читателя, объёма его словарного запаса, ценностных установок и т. п.) и непосредственно вербально не выражены. Анализ и тем более описание «глубинных смыслов» текста не входит в задачу ни лексикографа, ни собственно лингвистики, хотя работа составителей над словарём (как и в дальнейшем работа читателя со словарём), призвана способствовать более глубокому пониманию содержания повести и выявлению особенностей идиостиля писателя.

Основной вывод, вытекающий из названных выше принципов, – это вывод об одновременном существовании слова в узком и широких контекстах.[30] Подобно тому как человек живёт одновременно в доме, районе, городе, области, стране, проявляя себя в многочисленных разнообразных отношениях и обстоятельствах, слово одновременно существует и в контексте конкретного высказывания, и в контексте отдельного рассказа, и в контексте текста повести, и в контексте нескольких текстов (интертекстуальность слова); и в контексте русского языка (лексико-грамматиче­ского класса, лексико-семантической группы); и в историко-культурном контексте. В разных по широте и содержательному объёму контекстах реализуются различные значения и смыслы слова. Задача составителей словаря состоит в том, чтобы из всего объёма содержательной информации выбрать и представить ту, которая может помочь читателю понять значения и смысловые оттенки каждого слова в тексте; через слово глубже понять целостное содержание текста; через понимание повести лучше понять русский язык и русский народ в его праздниках, радости и скорби.

Список сокращений: 1 – ПРАЗДНИКИ. 2 – РАДОСТИ 3 – СКОРБИ (1Е) – Ефимоны (1КЦС) – Круг царя Соломона (1М) – Масленица (1Ржд) – Рождество (1ПБ) – Птицы Божии (1ЦН) – Царица Небесная (1ОР) – Обед для разных

(1ЯС) – Яблочный Спас (2Г) – Говенье (2ИПд) – Именины. Преддверие (2ИПр) – Именины. Празднование (2КХ) – Крестный ход «Донская» (2К) – Крещение (2Ржд) – Рождество (2Ф) – Филипповки (2Пкр) – Покров (3СС) – Серебряный сундучок (3К) – Кончина

[1] Статья опубликована в сб.: Проблемы и перспективы языкового образования в XXI веке: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. – Новокузнецк, 2008.

[2] Статья опубликована в сб.: Проблемы и перспективы языкового образования в XXI веке: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. – Новокузнецк, 2008.

[3] См.: О проекте словаря повести И. С. Шмелёва «Лето Господне» // Функциональный анализ значимых единиц русского языка: Межвуз. сб. научных статей. Вып. II. – Новокузнецк, 2007. – С.174–182.

[4] Ларин принципы Словаря автобиографической трилогии М. Горького… – С. 221

[5] О принципах и методах лингвистического анализа художественного текста см.: Купина анализ художественного текста. – М.: Просвещение, 1980.  И. Очерки по теории художественной речи. – Великий Новгород: Изд-во НГУ, 2006. Там же см. обширную библиографию вопроса.

[6] Бахтин текста в лингвистике, филологии и других гуманитарных науках. Опыт философского анализа // М. М. Бахтин. Эстетика словесного творчества. – М.: Искусство, 1979.

[7] Бахтин . – М.: Лабиринт, 1998. – С. 406.

[8] Подробнее см.: Супрун , речь, текст // , Б. Ю Норман, , . Общее языкознание / Под ред. . – Минск: Вышэйшая школа, 1983. – С. 11–15.

[9] План сравнительной антропологии // В. фон Гумбольдт. Язык и философия культуры. – М.: Прогресс, 1985. – С. 325.

[10] Купина анализ художественного текста. – М.: Просвещение, 1980. – С. 7.

[11] Бондарко значение и смысл. – Л.: Наука, 1978. – С. 95.

[12]  И. Очерки по теории художественной речи. – Великий Новгород: Изд-во НГУ, 2006. – С. 230.

[13] Купина -смысловой анализ художественного произведения. – Свердловск (УрГУ), 1981. – С. 7.

[14] Лотман мыслящих миров. Человек – текст – семиосфера – история / М. Ю. Лотман. М.: Языки русской культуры, 1996. – С. 35.

[15] Лотман мыслящих миров. Человек – текст – семиосфера – история / М. Ю. Лотман. М.: Языки русской культуры, 1996. – С. 63.

[16] О теории прозы /. М.: Советский писатель, 1983. – С. 115.

[17] Бахтин текста в лингвистике, филологии и других гуманитарных науках. Опыт философского анализа // М. М. Бахтин. Эстетика словесного творчества. – М.: Искусство, 1979.

[18] У водоразделов мысли. – М.: Правда, 1990. – Т. 2. – С. 236.

[19] См. Никитин семиотики // Вопросы языкознания. – 1997. – С. 3–14.

[20] Купина анализ художественного текста. – М.: Просвещение, 1980. – С. 17.

[21] Время написания по разным источникам не совпадает: А. М. Любомудров называет 1927 – 1944 годы. См. Биографический указатель Альманаха «Хронос» // http://www. *****; http://www. hronos. *****; а также сайт «Русское зарубежье»: http://russians. ***** Мы основываемся на Летописи жизни и творчеста ёва // Шмелёв Господне: Автобиогр. повесть / Составление, предисловие, комментарии – М.: Олимп; 000 «Издательство ACT-ЛТД», 1997. – С. 488 – 498.

[22] Наиболее полные на сегодняшний день комментарии содержатся в издании, адресованном ученику и учителю: Шмелёв Господне: Автобиогр. повесть / Составление, предисловие, комментарии Е. А. Осьмининой – М.: Олимп; 000 «Издательство ACT-ЛТД», 1997.

[23] Толстой такое искусство? // . Собр. соч. в 22 т. – М.: «Художественная литература», 1978–1985. – Т. 15. – С. 147–148.

[24] Об истории понятия нетранзитивности подробнее см.: Заика по теории художественной речи. – Великий Новгород: Изд-во НГУ, 2006. – С. 145, 362–364.

[25] См. Никитин семиотики // Вопросы языкознания. – 1997. – С. 11.  И. Очерки по теории художественной речи. – Великий Новгород: Изд-во НГУ, 2006. – С. 125–136.

[26] Бондарко текста в системе функциональной грамматики // Текст. Структура и семантика. – Т. 1. – М., 2001. – С. 4.

[27] Толстой у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят // . Собр. соч. в 22 т. – М.: «Художественная литература», 1978–1985. – Т. 15. – С. 15.

[28] Щерба работы по русскому языку / Л. В. Щерба. М.: Учпедгиз, 1957. – С. 42, 100–101 (примеч.).

[29]  В. Опыт общей теории лексикографии //  В. Языковая система и речевая деятельность. – Л.: Наука, 1974. – С. 270.

[30] См.: Шведова контекстов, конструирующих многоаспектное описание слова // Русский язык: Текст как целое и компоненты текста: Виноградовские чтения XI. М., 1982. С. 143-144.