Нарциссический клиент

Маргарита Спаньоло-Лобб

НАРЦИССИЧЕСКИЙ КЛИЕНТ

Нарциссический клиент приходит к терапевту со сложностью. Он приходит, когда у него очень много боли. Если вы знаете, что у вас есть нарциссический клиент, вы должны знать, что для него (неё) было очень непросто прийти на сессию. Он обычно «цели­тель». В своей жизни он сам является целителем. Это то, каким об­разом он (она) себя воспринимает. И другой человек, который яв­ляется другим целителем, – это очень сложно. Это не переживается счастливым образом. Это не то, что вот я целитель или я самый лучший целитель, поэтому никто не может меня исцелить. Это пе­реживание, что ты должен исцелить мир, это переживается с болью и одиночеством. Так что нарциссический клиент приходит к вам с маленькой надеждой, что вы его исцелите. Он приходит к вам, по­тому что у него нет другого выхода. Потому что он в отчаянии. На­пример, у него двойные отношения. Ну, давайте представим себе, что этот нарциссический клиент – мужчина, что, в общем, не всегда бывает. Но типичный нарциссический клиент – он профессионал, который хорошо реализовался, у которого проблемы в близких от­ношениях. Например, у него прекрасная жена, и он любит свою жену, но у него есть и другие отношения. У него есть любовница. И он любовницу тоже очень любит. И ничего не может решить. Это типичная ситуация. То, каким образом переживается любовь, это щедро раздавать себя другому. И тогда он оказывается в ловушке таких отношений. Он не может решить, потому что он не хочет обидеть ни одну женщину. Помните, что он сам целитель. И поэто­му он не может сделать ничего против другого. Он будет стараться разрешить проблему другого человека. Нарциссическая личность вырастает, воспитывается с идеей быть очень важным для кого-то, и послание, которое он получает в детстве: «ты замечательный, ты великий, ты сделаешь очень значимые вещи для семьи или для ме­ня», или может быть противоположная сторона, когда признание выражено негативно: «У тебя нет никакой ценности, ты разрушишь семью». В литературе это определяется, как разрыв между «реаль­ным Я» и «идеальным Я». Это в психодинамической литературе. Послание, которое ребенок получает, это не о его реальной лично­сти, ребенка не видят таким, какой он есть. А так, как будто он яв­ляется кем-то иным. Ребенок рисует, совсем маленький ребенок, а мама говорит: «Какую прекрасную картину ты нарисовал, это про­сто рисунок настоящего художника, я отправлю этот рисунок в художественную галерею, ну ты прямо как дедушка, а дедушка у тебя был художник, он был не так хорошо известен, но ты добьешься этого успеха». Но и конечно дедушка – это был её отец. Другая возможность – это то, что идет противоположное послание: ребе­нок что-то рисует, мама говорит: «Да, плохо ты рисуешь, ты, навер­ное, математиком мог бы быть не плохим, а это, ты же сам видишь, какой это плохой рисунок». И во многих случаях ребенок не узнан в его спонтанности. Что переживает ребенок, который рисует? – да ему просто нравится рисовать, это очень спонтанная штука. А ко­гда взрослый оценивает это и опирается на те вещи, которых со­всем нет в опыте ребенка, ребенок теряет контакт со своею спонтанностью, и каждый раз, когда он будет рисовать, ему придется отщепляться от своей спонтанности, он должен будет соображать, насколько он похож или не похож на дедушку, или насколько ему не следует заниматься этим рисованием, а следует вообще матема­тикой заняться. То есть он теряет доверие к свой спонтанности, для того чтобы удовлетворить маму или ещё кого из взрослых, и тогда разрыв между «реальным Я» и «идеальным Я» все увеличивается. Он структурирует свои переживания, чтобы быть таким, каким ма­ма или другие взрослые хотят, чтобы он был. То, что в психоанали­тической литературе называется «реальным self», то, что мы гово­рим о спонтанном рисовании, мы можем назвать «спонтанным Я». Вы помните о важности понятия спонтанности в теории гештальт-терапии. Ребенок присутствует в этом процессе, в этом рисовании, и он делает это всем своим «Я». Со всеми своими ощущениями и чувствами он присутствует в этом рисовании, но окружение не поддерживает его в этом. Окружение отвергает спонтанность ре­бенка и приближается к чему-то другому, что не имеет никакого отношения к ребенку, имеет отношение к дедушке, и ребенок при­спосабливается к этому. А то, что описывается как «идеальное self», мы называем творческим приспособлением к трудной ситуа­ции. Ребенок понимает, что мама и другие взрослые не заинтересо­ваны в рисовании и в спонтанности, они увлечены чем-то другим. Например, тем, чтобы иметь художника в семье, или математика, и он творчески к этому приспосабливается. Его опыт состоит в том, чтобы прятать свою спонтанность и стать целителем для взрослых, для мамы. Решение стать целителем, оно проистекает отсюда, и он становится одиноким целителем, потому что ему приходится спря­тать свою спонтанность, строить свою жизнь для того, чтобы удовлетворять потребности других людей. Терапевты очень часто являются нарциссическими личностями, но вылеченными. Одна из замечательных вещей в критике психоанализа со стороны гештальт-терапии заключается в том, что психоаналитическое лечение приводит к тому, что человек становится эготистом, то есть челове­ком, который все знает про себя, но лишен спонтанности и не оча­ровывается. И то была прекрасная критика психоанализа. Так что эготист – вылеченный нарцисс, он все знает про себя и про других, но ему скучно, так что остается надеяться, что ни одного такого гештальт-терапевта нет. Такой терапевт отвергал бы базовые вещи гештальт-терапии.

Итак, возвращаемся к нарциссизму, к одинокому целителю. Следующее важное переживание, это то, что связано с унижением. Переживание ребенка, который постоянно чувствует себя расщеп­ленным между своей спонтанностью и своей потребностью быть. Это то, что заставляет ребенка быть целителем для других и пред­принимать массу усилий для того, чтобы понять других и быть им полезным. Он постоянно переживает этот тяжелый опыт. То, что ему не позволено быть самим собой, но приходится быть для дру­гих. Когда его воспитывают, осуждают, говорят – не делай этого, тогда одинокий целитель чувствует себя дважды одиноким, потому что он оказывается тем человеком, который должен исцелить всех, вместо того, чтобы быть увиденным и воспринятым, но он так же не узнан и не увиден в своих намереньях быть хорошим для других. Он дважды незамечен в своих интенциях. Сначала меня не замети­ли в моем желании просто спонтанно рисовать, а второй раз не увидели в творческом приспособлении спасти других. Это очень плохой опыт. Он может разозлиться. Одиночество, быть использо­ванным для чужих чувств, унижение, злость, потому что дважды не увиден. Из этого ядра злости, гнева, динамика развития нарциссиз­ма может принять несколько разных направлений. Он может стать святым: «Хорошо, делайте со мной все, что угодно, а я все равно ос­танусь святым, потому что я верю в духовные ценности». Он может стать дьяволом, очень противным человеком, преступником: «Де­лайте со мной все, что хотите, в любом случае я останусь собой и буду продолжать это делать». В обоих случаях есть разрыв с другими. Другие оказываются на другом уровне: «Вы меня не можете по­нять», – это утверждение нарциссического персонажа. Конечно те­рапевт – это святой. Он принадлежит к лику святых. Унижение приносит стыд. Невозможно поделиться чем-то здоровым спосо­бом. Невозможно ничего разделить. Они не умеют делиться. Нар­цисс может переживать депрессию, но обычно он не в депрессии, потому что он верит, что каким-то образом он может спасти этот мир. Это то, что называется грандиозностью. Но грандиозность – она обязывает страдать. И мы делаем ошибку, когда считаем, что для нарцисса, когда он раздувается, – это хороший опыт, он не по­лучает от этого удовольствия. Это переживается как обязанность. Я лучший, и мне это дорого стоит. В этом смысл этого утверждения. Самое лучшее, что я читала о нарциссических переживаниях, – это Алис Миллер «Драма одаренного ребенка». Её очень легко читать. Очень феноменологическая книга. Другая книга – это роман Мила­на Кундеры, история ребенка, который жил с мамой, которая очень ценила его рисунки.

О лечении нарциссизма в психоанализе. Есть ещё важные книги, касающиеся объектных отношений в психоанализе: Мастерсон, Серль, Кохут. Это люди, которые продвинули психоанализ на шаг вперед в том, что касается лечения нарциссизма. В классиче­ском психоанализе утверждается, что нарциссизм лечить невоз­можно. И это была та точка, на которой Фрейд остановился. Он сказал, что для психоанализа вылечить нарциссизм невозможно, потому что не может возникнуть трансфер. Нарцисс не может раз­вивать трансфер. Так как нарцисс – целитель, одинокий целитель, а для того чтобы развивать трансфер, он должен быть уже вылечен. И развитие трансфера – это есть начало лечения в психоанализе. С этой же точки началась гештальт-терапия, потому что перенос не является сутью лечения. Если вы думаете об аналитическом лече­нии, интерпретации – это основной метод психоанализа, а интерпретация основывается на интроецировании. Терапевт немного выше клиента и терапевт дает интерпретацию, в норме клиент дол­жен с интерпретацией согласиться, должен принять интерпрета­цию. Потому что клиент формирует перенос. Но нарцисс не может формировать перенос, поэтому он не может принять все интерпре­тации. Ему нужно что-то другое. Для гештальт-терапевта перенос не обязателен, клиент имеет право сказать «нет» терапевту. И сле­дуя теории Отто Ранка, гештальт-терапевт придает очень много смысла и ценности агрессии. Вы помните понятие дентальной аг­рессии у Фрица Перлза. Клиент может кусать, может говорить «нет», у нас нет необходимости в переносе. Мы сейчас говорим не столько о нарциссах, сколько о том, как связаны психоанализ и гештальт. Нарцисс сам целитель, он не может сказать терапевту, что он его целитель, у него другая потребность. У него нет потреб­ности зависеть от терапевта, а в классическом психоанализе необ­ходима зависимость. Если клиент может сказать «нет» терапевту, то тогда цель терапии может быть другой, потому что потребность нарцисса – быть увиденным и узнанным в том, что он делает. Быть увиденным со всеми этими чувствами и его хорошим намереньем вылечить других. Наиболее сложное переживание для нарцисса – это заставить себя прийти на сеанс к терапевту. Это практически невозможно. Это то место, где происходит терапия, это сердце по­жара. Если посмотреть на терапию нарцисса сквозь эти очки, то сможете увидеть много вещей. Например, к вам в кабинет приходит нарциссический клиент, и он сидит в очень гордой позиции и гово­рит: «Меня направил мой друг, очень важный человек, я не уверен, что это для меня правильное место, я думаю, что вы скорее при­выкли лечить другие вещи». Вы видите, что ему очень неловко быть человеком, который получает помощь. Ему приходится под­держивать образ человека, который оказался не в том месте, и вы можете услышать ещё много всяких вещей: «Вы очень молодо вы­глядите», «Вы для меня не подходите, как врач», «Ну и как вы ду­маете, долго мне ещё оставаться в этом лечении?» Вы тогда пони­маете, откуда эти вопросы. Ваша задача поймать его душу. Если вы остаетесь с вызовом, кто из вас лучший целитель, тогда вы теряете свою возможность. Не нужно демонстрировать ему, что вы лучше, что он должен вас слушаться, что он должен следовать определен­ным правилам. Вы разговариваете с одиноким целителем, вам нуж­но достичь его сердца. Вам нужно признавать то, что он делает для того чтобы спасти мир. И то, что он делает с вами. Он всегда нахо­дится в двойной позиции – лечить других и чувствовать себя оди­ноким. Это очень драматичная позиция. Вам важно это вывести на сцену. Когда он говорит, что вы слишком молоды, один из вариан­тов сказать: «Для вас наверное очень неловко, чтобы вам помогал такой молодой человек, и в то же время для вас очень важно, чтобы кто-то помог, потому что вы чувствуете отчаяние. Такой человек, как вы, не нуждается в терапии, но поскольку вы здесь оказались, то, похоже, что вы действительно в тяжелой ситуации». Это начало терапии нарцисса. Присоединиться к его желанию исцелить мир. И дать ему понять, что вы видите его чувства, его намерения, его двойную проблему: что он не виден на двух уровнях, что он не чув­ствует себя признанным в своей спонтанности, и так же не виден в своем творческом приспособлении. Этого никто не видит. Вам важно это увидеть и сказать ему, что вы это видите. Это только для того, чтобы снизить то напряжение, которое он переживает на гра­нице контакта. Когда я приближаюсь к вам, мне нужен кто-то, и в то же время я знаю, что на 90% вы меня не поймете, вы не увидите, что мне нужно, но вы сможете увидеть, что вам нужно. Это та дра­ма, которую переживает нарцисс на границе контакта. Вы выводите эту драму на свободное взаимодействие. Результатом является снижение напряжения на границе контакта. А следующий шаг за­ключается в том, как нарциссический клиент переживает свою спонтанность, и это самая сложная часть. Быть способным рисовать со спонтанностью ребенка, это невозможно, это как рана, это как травма, это очень грустно, то, что нарцисс не может вернуть обрат­но свою спонтанность, но, тем не менее, он может пробовать восстановить свою спонтанность. Он может любить, смеяться. Смех –это такое восточное решение. Вы знаете, у Германа Гессе в «Степ­ном волке» единственное разрешение драмы – это смех. Что пре­красно. Самая высшая способность Будды – это способность сме­яться. Это преодоление любого блока, который создается в челове­ке, который ограничивает человека. Сейчас я сама себя критикую, я чувствую себя очень нарциссично, когда рассказываю это. Смех – это очень человечная вещь. Ты соприкасаешься с человечностью другого человека, но одновременно это тебя немного возвышает над ним. И снова ты становишься одиноким целителем. Я думаю, что лечение нарциссизма, терапия нарциссизма, это соприкосновение с самой сутью наших человеческих страданий на некотором уровне, а на некотором уровне мы только терапевты. Мы не можем разрешить драмы, с которыми сталкиваются люди. Мы можем им только помочь лучше чувствовать. Очень непросто быть в поле нарциссической личности, много вызова. Авторы психодинамиче­ского направления используют слово «столкновение», когда нарциссичный терапевт работает с нарциссичным клиентом, они много наезжают друг на друга, и тогда терапевт может чувствовать себя униженным, одиноким, остановленным, ограниченным. Все ранее описанные переживания также могут быть переживаниями тера­певта и не только потому, что терапевт является нарциссом. Я ду­маю, что нарциссический клиент напоминает и возбуждает нарциссические переживания терапевта. Идеальное решение в том, чтобы нарциссический клиент вновь стал доверять своей агрессии, и что­бы он мог сказать «да» или «нет» и следовать за своей собственной спонтанностью, а не основываться на желаниях других. Это очень непросто, мало кто может подтолкнуть клиента, чтобы он это де­лал. Точнее не следует подталкивать клиента, это должно возник­нуть спонтанно.

Другое важное переживание нарцисса – это вина, он чувствует себя виноватым. Потому что каждый раз, когда он пытается сделать что-то, исходя из своей спонтанности, конечно, он делает это не­ловко, и получает негативную обратную связь, или, как минимум, он ожидает негативной обратной связи. Так что он чувствует себя виноватым каждый раз, когда чувствует себя собой в поле, потому что сам создает негативную реакцию со стороны окружения. Есть и стыд и вина. Это его привычка. Он просто привык видеть окруже­ние таким образом. Например, он расслаблен и говорит терапевту или другу, это в принципе одно и то же: «Знаешь, я обнаружил, что «Аэрофлот» купил «Авитавиа» (итальянская компания), – и кто бы то ни был, в такой расслабленный момент, отвечает: «Ну да, об этом писали 3 дня назад». Это совершенно нормальная беседа, но нарцисс услышит это следующим образом: «Да, тебе бы стоило об этом знать, а твое спонтанное любопытство никому не нужно». Всегда есть что-то другое, чем нарциссу стоило бы быть. Вот такие его пе­реживания. В журнале, который я редактирую, есть статья «Иссле­дования в гештальт-терапии» Бертрама Мюллера и его коллег о нарциссизме. Это пересмотр теории Изидора Фрома о нарциссизме. В этой статье написаны важные вещи. У нас у всех, особенно в психотерапевтическом пространстве, существуют нарциссические аспекты. Но это не будет той причиной, по которой каждый из нас пойдет к терапевту. Даже если я очень глубоко понимаю драму нарциссической личности, например, своих нарциссичных клиен­тов. Я знаю, что когда я переживаю тревогу, то моя тревога не бу­дет относиться к нарциссической модели. Когда я чувствую себя плохо, это не из-за этого, это по другим причинам. Мы все нарцис­сы, и мы все понимаем эту драму, но почему мы будем чувствовать себя плохо или переживать тревогу, та причина, по которой ты приходишь к терапевту, она будет разной. Образ, который прихо­дит мне в голову – это вирус, вирус существует в организме и в не­которых условиях организма и окружающей среды вирус становит­ся активным. Я думаю, что клинический нарциссизм – это что-то в этом роде. Мы не можем сказать: ты нарциссичен, ты пограничен, но есть некоторые условия, которые относятся к полю, а не только к организму или к окружению, которые заставляют вирус активи­зироваться и действовать. Я думаю, что это одна из современных теорий по поводу болезни, в эту сторону направлены научные ис­следования.

Лекция была прочитана на семинаре в г. Москве в 2007 году