Политические факторы экономического развития СССР в е годы: проблема институциональных ограничений
Советское экономическое развитие в е годы породило в историографии множество идеологем, которые до настоящего времени являются предметом как научного, так и околонаучного дискурса. Это касается как пресловутого развития в условиях «развитого социализма», так и «застоя», который был началом конца советской эпохи. Свой вклад в рассмотрение данной проблемы внесли авторы теории административно-бюрократического рынка (Е. Гайдар, В. Найшуль и др.). Анализ советской экономики как совокупности действий нормальных «экономических людей», каждый из которых стремится максимизировать собственное благосостояние, используя казенные ресурсы, предприняли Л. Тимофеев и С. Кордонский, показав, что теневые права собственности в советском обществе носили тотальный характер[1].
Сторонники теории «больших циклов» указали на место данного периода в рамках циклического развития как советской экономики в целом, так и технологических укладов. Так, В. Умов и В. Лапкин полагали, что кондратьевские циклы довольно четко отражаются в экономической истории России. В частности, изучаемый нами период входит в четвертый кондратьевский цикл: «В четвертом цикле на повышательную волну (с середины 1940-х до конца 60-х – начала 70-х годов) попадают «оттепель» и реформы Хрущева – Косыгина, а на понижательную (с конца 1960-х – начала 70-х до начала 80-х годов) – «застой» и расцвет ведомственной экономики»[2]. Поэтому специфика экономической политики КПСС во многом обусловливалась особенностями понижающей волны цикла. Этим обстоятельством объясняются неизбежное снижение темпов экономического роста, необходимость структурных преобразований в управлении, в технологиях.
Именно на этот период, по мнению, , приходятся периоды «экономики отраслей» и «экономики подотраслей», основными экономическими агентами которых выступали отраслевые министерства и главные управления министерств, всесоюзные промышленные объединения[3].
За годы советской власти и первые постсоветские годы произошла эволюция основных экономических агентов от «экономики государства» до «экономики малых предприятий и физических лиц»[4].
Однако за всеми поворотами теоретической мысли одним из основных является вопрос о том, что доминировало в экономической политике и в экономическом развитии той эпохи: действовали ли политические элиты в условиях «свободы воли», конструируя и действительно определяя экономическое развитие «административной» экономики, или политические силы действовали в условиях жестко определенного, экономического детерминированного развития, лишь политически оформляя интересы экономических акторов и подстраиваясь под экономические институты и экономические процессы?
Очевидно, что для всех теорий – от ортодоксально-марксистского в советском варианте до либеральной в современном варианте − было присуще общее понимание зависимости политической воли властных акторов, их возможностей управленческого воздействия на экономику от уровня экономического развития, от достигнутых предпосылок в сфере экономики. В той или иной степени сторонники данных подходов исходили из наличия институциональных ограничений для управленческих воздействий на экономику.
Характерно, что советские лидеры в силу разных обстоятельств достаточно последовательно пытались сформулировать идеи о существовании серьезных институциональных ограничений для реализации партийных планов. Л. Брежнев на XXIV съезде КПСС в 1971 г. в рамках политической лексики того времени четко отметил основные институциональные ограничители развития (подав, однако, их как факторы расширения возможностей советского общества и как стимулы развития): новые масштабы экономики, потребность в повышении уровня благосостояния граждан, необходимость учета научно-технической революции в хозяйственной деятельности, повышение требований к управлению, планированию, изменение внешних условий, в частности, усиление экономического и научно-технического соревнования двух мировых систем, а также развертывание процесса экономической интеграции социалистических стран[5].
На XXV съезде КПСС перечень ограничений был сформулирован примерно таким же: задача наращивания экономической мощи страны, необходимость повышения благосостояния трудящихся, потребность в быстром росте производительности труда, обеспечение большей сбалансированности и пропорциональности народного хозяйства[6].
На XXVI съезде КПСС Л. Брежнев отметил факторы, которые усложняли экономическое развитие (сокращение прироста трудовых ресурсов, увеличение затрат на освоение Востока и Севера, рост расходов на охрану окружающей среды, необходимость реконструкции старых предприятий, развитие инфраструктуры), а также практически все остальные ограничения, которые звучали в его докладах на предшествующих съездах[7].
Даже из этого краткого перечисления следует, что советские лидеры чувствовали сложный характер ограничений развития, которые представляли собой тесное переплетение собственно экономических, социальных, внешнеполитических факторов. Вместе с тем, предполагалось, что политических, политико-властных ограничителей для экономического развития не существует: руководящая роль КПСС обеспечивает планомерное решение экономических задач, реализацию преимуществ социализма.
Рассматриваемый период был периодом, в рамках которого отраслевой принцип управления стал вновь доминирующим после кратковременного периода доминирования принципа территориального развития. Экономические районы, совнархозы, которые были основными экономическими агентами, сыграли роль переходного звена в изменении роли между государством и отраслевыми структурами в управлении экономикой. Во многом это было предопределено спецификой ситуации в е годы.
В е годы политические элиты в выборе стратегии и тактики экономического развития были ограничены узким коридором возможностей в силу причин политико-властного, экономического и социального характера. Данная постановка может показаться парадоксальной, т. к. результаты 8-й пятилетки были одними из лучших по уровню выполнения плановых показателей. Началась эпоха «разрядки» международной напряженности, которая расширила возможности международного сотрудничества, несколько ослабила противостояние двух социально-экономических систем. Материальные возможности советских людей выросли, начался ощутимый подъем уровня жизни.
И тем не менее для советского руководства возникли своего рода «шоры», которые ограничивали или сводили «на нет» все попытки реформирования советской экономики. Можно сказать, что действовали долговременные институциональные факторы политико-властного характера, которые стали деструктивно влиять на экономическое развитие.
Главной спецификой данного феномена стало то, что политический агент развития – советская номенклатура – оказалась не в состоянии преодолеть границы сдерживающих развитие институтов, более того, она действовала как сила, которая «ускоряла» развитие в рамках именно данных институтов, доводя до логического завершения экономическую эволюцию советской системы.
Номенклатура сама стала социальным институтом, оказавшим решающее влияние на развитие экономической системы.[8] По Д. Норту, «История имеет значение … настоящее и будущее связаны с прошлым непрерывностью институтов общества»[9]. Р. Патнэм на итальянском опыте констатирует: «социальный контекст и история глубочайшим образом обусловливают эффективность институтов»[10]. Институты пронизывают повседневность, структурируют ее, обусловливая преемственность опыта и предопределяя поведение больших социальных групп.
Историческая преемственность институтов напрямую воздействует на такое свойство как самоорганизация, на что указывал и Д. Норт («способность к самоподдерживанию»[11]). Институт, если он существует, воссоздает или организует те элементы общественного устройства, которые «необходимы» для функционирования института или которые по какой-либо причине были удалены, уничтожены, временно оказались недееспособными в силу ситуативных обстоятельств.
Механизмы самоорганизации «расставляют» все элементы общества по степени доминирования, находят каждому из них свое место в социуме, выстраивают естественный для данного набора элементов порядок. При этом включение элементов в институциональный набор не может быть произвольным, поскольку базовые институты играют роль фильтра, допуская до участия в институциональном строительстве те элементы, которые не могут угрожать основам социума.
Самоорганизация как институциональное свойство выполняет дополнительную функцию − регенерации элементов системы. Для нормального функционирования социальных институтов необходимо, чтобы существовала их «комплектность», полнота. В случае, если часть какого-либо института утрачивается, включаются механизмы ее восстановления в исторически приемлемой форме. Советская эпоха демонстрирует достаточное количество примеров этого. В экономическом развитии х годов не раз происходила регенерация элементов административной (редистрибутивной) системы после реформ, направленных на включение механизмов личного или коллективного интереса в качестве стимула экономического развития. Так было после «косыгинской» реформы, так было после экономических реформ 1970-х годов. Однако регенерация не могла быть полной, в экономике сохранялись остатки нового качества, создавая тем самым предпосылки для дальнейшего реформирования.
Наиболее фундаментальной причиной ограниченности коридора возможностей для советской номенклатуры в выборе стратегий развития стала политическая конкуренция двух мировых систем. Речь идет именно о политической конкуренции, поскольку логика политического противостояния создавала ряд идеологем, нарушение которых молчаливо признавалось как поражение в политической и идеологической борьбе. К числу таких идеологем, доказывающих преимущества социалистического мира и социалистического образа жизни, стали идеологемы об отсутствии безработицы о неуклонном повышении уровня жизни населения, о приоритете производства средств производства и др. Каждая из этих идеологем рождалась в конкретных исторических условиях, как правило, в борьбе с конкретными политическими группами. Проигравшие в этой борьбе либо уничтожались, либо уходили с политической арены, поэтому нарушение идеологем или отказ от них означал переход на позиции ранее проигравших в политической борьбе. Однако это обстоятельство всегда противоречило главному постулату политической жизни страны: партия – непогрешима, партия – не ошибается или, в крайнем случае, своевременно исправляет отдельные ошибки.
Политическая конкуренция рассматривалась как часть классовой борьбы в мировом масштабе, поэтому отказ от исторически сформировавшихся идеологем мог быть только признаком поражения. А отсюда логика экономического развития приносилась в жертву идеологическим конструкциям, родившимся несколько десятилетий назад.
Политико-властной основой курса, реализованного через экономическую политику, послужили «социальные контракты» двух типов, неявно заключенные при Хрущеве и Брежневе ([12]).
Во-первых, это был социальный контракт власти с народом на основе политики сдирижированного консенсуса (С. Брукан), основой которого было обеспечение мирных условий существования и постоянное повышение уровня жизни населения. Поэтому постоянная реализация социальных программ стала навязчивой идеей КПСС вне зависимости от наличия ресурсов и готовности общества к их реализации с точки зрения материальной обеспеченности программ. Молчаливо предполагалось, что в планах каждой следующей пятилетки должны были быть заложены более грандиозные задачи, по крайней мере, с точки зрения их подачи для населения. Даже при снижении темпов экономического роста в 10-й пятилетке социальные программы выглядели вполне внушительно.
Вторая группа контрактов была контрактами власти с номенклатурой[13]. Основой этих контрактов стала двусторонняя взаимная поддержка верховной элиты и номенклатуры, главными условиями которой стали, с одной стороны, личная неприкосновенность номенклатуры вне зависимости от результатов деятельности, с другой стороны, безусловная поддержка власти в том случае, если ее действия не противоречили базовым устремлениям номенклатуры. В результате этих двух групп контрактов, которые были заключены в ходе политических конфликтов середины 1950-х – середины 1960-х годов, сформировался политико-властный институт, который на официальном языке получил название «морально-политическое единство партии и народа».
Институциональное содержание этих контрактов заключалось в снижении уровня конфликтности масс-элитных и внутриэлитных отношений за счет устранения возможных причин конфликтов. На практике это привело к тому, что экономические реформы, призванные стимулировать развитие, приносились в жертву социальной стабильности. Для советского руководства становилось очевидным, что сколько-нибудь значимая экономическая реформа порождала социальную нестабильность, создавала угрозу структурной безработицы, могла привести к понижению уровня жизни больших социальных групп.
Элитные группы, которые могли стать «локомотивами» развития, искусственно отстранялись от власти или с помощью механизмов кадрового рекрутирования переводились на позиции второго эшелона власти. Именно эти обстоятельства привели к краху «косыгинскую» реформу с точки зрения его социального содержания.
Особенное значение в контексте экономического развития приобрели внутриэлитные контракты, поскольку они стали основой социальной консолидации элиты, победы «аристократического начала» в ее развитии. Именно внутриноменклатурный контракт стал ключевым социальным механизмом, приведшим к элиминированию возможных модернизационных групп из сферы публичного пространства и перемещения их в сферу нелегальной рыночной экономики[14]. Произошедшая консолидация номенклатуры в рамках легальной и нелегальной командных экономик позволяла ей решать свои узкогрупповые цели в рамках советской действительности без радикальных преобразований. Более того, до тех пор, пока не было освоено пространство возможностей по легализации благ, элита не перешла к следующим мерам по изменению социальной системы.
Удержание власти в руках правящей части властной элиты в 1970-е годы становится самоцелью номенклатуры, достижению которой подчиняется экономическая политика.
Инструментом адаптации экономической политики к институциональным ограничениям стали меры политико-властного характера. Произошло изменение роли в социальной жизни страны партийных комитетов, выразившееся в функционировании партийного государства. Эти меры стали, с одной стороны, последним организационным ресурсом системы, который мог продлить ее существование благодаря устранению наиболее одиозных дисфункций в системе управления, особенно – в системе принятия решений. Партийные комитеты выполняли функцию по ограниченной редистрибуции в целях обеспечения жизнеспособности экономики. Однако размеры редистрибуции, совершаемой через партийные комитеты, не стоит переоценивать, скорее, привычные представления о ее роли в обществе являются преувеличенными.
С другой стороны, партийные комитеты, выступая в различных социальных и экономических ролях («диспетчеры», «снабженцы». «лоббисты», «администраторы» и др.), пытались ограниченно восполнить в административной форме отсутствие естественных рыночных механизмов.
В силу специфики советской экономической системы их деятельность была ограниченной, выборочной, ситуативной и медлительной. Отсюда назревание диспропорций в экономике вызывало напряжение между различными группами советской политической элиты, которой постоянно приходилось вести борьбу за сокращающиеся ресурсы.
Существование советской системы могло быть продлено в случае реформ, однако их проведение означало отход (отстранение) от власти соответствующих номенклатурных групп, смену внутренней политики, изменение экономических приоритетов, изменение социальной базы для проведения реформ.
Основным институциональным ограничителем экономического развития стала сама советская номенклатура, которая выступала главным агентом редистрибуции власти. Борьба за сохранение господствующего положения в системе власти привела к формированию консервативного социального конгломерата, внешне объединенного в рамках номенклатурной системы. Угроза «кадровой революции» сдерживала правящую часть властной элиты от реформирования экономических и политических институтов, провоцируя взрывной характер назревших социальных изменений.
[1] См.: Экономические субъекты постсоветской России (институциональный анализ). М., 2001. С.302-308.
[2] Умов В, Кондратьевские циклы и Росси: прогноз реформ //Политические отношения и политический процесс в современной России: Хрестоматия. Т. 1. Учеб.-метод. изд.. Ред. и сост. .. МОСКВА, 2007. С. С. 186. Впервые статья была опубликована в: Полис. 1992. № 2. См., также: Пантин глобальных кризисов и альтернативы развития России // История и современность. 2011. № 1. Более подробно см.: Пантин и ритмы истории. Рязань, 1996. Однако существует и критика данного подхода, см.: Скуфьина длинных волн экономической динамики и колебание темпов роста СССР послевоенного периода // Север и рынок: формирование экономического порядка. 2011. Т. 1. С. 74-80.
[3] См.: , , Качалов в нестабильной экономической среде: риски, стратегии, безопасность. М.: Экономика, 1997. С. 48. См. также: Экономические субъекты постсоветской России (институциональный анализ) /под ред. . М., 2001. С.313-321.
[4] Экономические субъекты постсоветской России (институциональный анализ) /под ред. . М., 2001. С. 316.
[5] XXIV съезд КПСС: Стенографический отчет. Т.1. М., Политиздат, 1972. С.62-63.
[6] XXV съезд КПСС: Стенографический отчет. Т.1. М., Политиздат, 1976. С.63-71.
[7] XXVI съезд КПСС: Стенографический отчет. Т. 1. М., Политиздат, 1981. С.55-70.
[8] Нам уже приходилось писать по этому поводу. См.: Мохов : социальная группа или социальный институт? // Социология. 2007. № 1. С. 73-88.
[9] Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. С. 12.
[10] Чтобы демократия сработала: Гражданские традиции в современной Италии. М., 1996. С. 226.
[11] Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. С. 23.
[12] Contract social по-хрущевски (доклад о культе личности и его последствиях как договор верховной власти с номенклатурой) // Полис. 2005. № 5. С. 132-141; он же. «Contract social» по-брежневски. Номенклатура и верховная власть: реконструкция контрактных отношений // Вестник Пермского национального исследовательского политехнического университета. Культура, история, философия, право. 2010. № 3. С. 117-128.
[13] В данном случае мы исходим из структуры политической элиты, предложенной -Голутвиной. См.: Гаман-Голутвина элиты России: вехи исторической эволюции. М.: РОССПЭН, 2006.
[14] Мы разделяем позицию о выделении в советской экономике четырех секторов экономики: легальная командная экономика, легальная рыночная экономика, нелегальная рыночная экономика и нелегальная командная экономика. См.: Латов вне закона. Очерки по теории и истории теневой экономики. М.: МОНФ, 2001. С. 241-242.
