Филипп Робертович ФИЛАТОВ,

кандидат психологических наук, доцент факультета психологии

Ростовского государственного университета (РГУ),

зав. кафедрой общей психологии Северо-Кавказского института

антропологии и прикладной психологии (СКИАПП),

президент Ростовской психоаналитической ассоциации (РПА)

О СОЦИОКУЛЬТУРНЫХ И СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ ФАКТОРАХ ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОГО ПРОЦЕССА

В фильме «Зина. Дочь Троцкого» (реж. Ken McMullen) психоаналитик, дабы возвратить главную героиню от ее политических фантазий к воспоминаниям и ассоциациям личного порядка, говорит ей: «В этом кабинете нет истории». Указанную фразу можно рассматривать как своеобразную формулу, определяющую характер позиционирования классического психоанализа – по ту сторону истории или «над» ней. Здесь же обнаруживается и главная предпосылка «мифа анализа», ведь одна из риторических уловок мифологии заключается в помещении объекта мифологизации «вне истории»[1]. Иными словами, «сцена» аналитического процесса размещена в особом, гипотетическом и вместе с тем сакральном, пространстве внеисторического, где все значимые социокультурные нюансы и различия отступают перед всеобщностью фундаментальных, всегда и везде значимых, проявлений, факторов и закономерностей человеческой природы, таких, например, как любовь и вражда, фиксация и регрессия, сопротивление и перенос.

Что выносится за скобки при таком позиционировании? Какие аспекты терапевтического взаимодействия не попадают в поле исследования, игнорируются в силу мифологизирующего взгляда на психоанализ? На этапе постмодернистского переосмысления психоаналитического наследия становится актуальной проблема исключенных из рассмотрения «частностей», имеющих собственное, сугубо локальное, но от этого не менее важное, значение, не распознаваемое в свете классической теории. Необходимо возвратить эти частности в сферу научной дискуссии.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

При описании аналитической терапии обходятся стороной те эффекты и феномены, которые имеют социально-психологическое происхождение и, вместе с тем, отражают исторически сложившийся социокультурный контекст конкретного психотерапевтического альянса. В этой статье мы обозначим их, разделив на четыре группы: 1) семиотические факторы; 2) социально-перцептивные факторы (факторы взаимопознания); 3) факторы социальной репрезентации; 4) [нередко рознящиеся] культурные установки аналитика и анализанта.

Должно быть, наименее исследованная территория, на которой проницательного психолога могут поджидать самые ошеломляющие открытия, – это семиотическое пространство психоанализа, или сфера семиотических факторов аналитической терапии. Произвольно воспользовавшись термином Лотмана, назовем это «семиосферой психоанализа». Что такое психоанализ по-русски, в контексте русской ментальности? Как представлено это учение и научно-практическое течение в калейдоскопе российской повседневности и обыденного сознания, как вплетено в русскую историю и культуру? И какие трансформации претерпел психоанализ на разных, как правило, крутых, исторических поворотах российской жизни? Речь, разумеется, идет не только и не столько о численности и составе первых русских психоаналитических обществ, характере репрессивных санкций против психоаналитиков-педологов в СССР в 1930 – 1940-е гг. или количестве научных статей, посвященных психоанализу, появившихся в последние несколько десятилетий. Речь скорее о том хитросплетении еще не изученных и не раскрытых смысловых нюансов, которые наполняют ставшее столетие назад русским слово «психоанализ» и которые детерминируют (явно или подспудно, прямо или косвенно) наше понимание этой доктрины и проживание аналитической терапии. В данном случае недостаточно апеллировать к «загадочной» (наполовину гипотетической, наполовину мифической) русской душе, которая не только по самой своей природе христианка, но и, кажется, призвана обеспечивать аналитика богатейшим материалом, являя яркий образец бессознательного «в чистом виде», не замутненном западным рефлексивно-напряженным индивидуализмом, традициями демократии и т. д. Для распутывания бесчисленных смысловых узлов (психоанализ и «русская душа», психоанализ и православие, психоанализ в контексте «демократизации» постсоветской России или в свете оппозиции «Россия – Запад», психоанализ как запретный плод, психоанализ как аспект респектабельности, как один из заокеанских, преимущественно, голливудских, мифов и т. д. и т. п.) необходимо проведение комплексных семиотических, психосемантических исследований, требующих терпения и кропотливости.

Кроме того, российскому аналитику важно уметь, основываясь на знании этиологии и семиотическом анализе, распознавать смысл тех концептов, которые так или иначе фигурируют, всплывают или подразумеваются в работе с пациентом. До сих пор остается открытым и спорным вопрос о семантических универсалиях культуры, однако понятия «здоровье», «болезнь», «благополучие», «счастье», «судьба» в разных культурах имеют различное смысловое наполнение. Приведу пример. Клиентка, по ее словам, приходит на консультацию психолога, чтобы «пожаловаться на жизнь». Едва ли Фрейду и другим корифеям Венского аналитического кружка был известен специфический, присущий русской культуре, спектр значений слова «жалоба» и ассоциированных с ним концептов («жалобная книга», «жалость», «жалеть», «жалкий», «жалить» и т. д.); однако эта скрытая семантика может оказывать и оказывает подспудно значительное влияние на понимание происходящего в психотерапии.

Наконец, в самом психоаналитическом процессе обнаруживаются неучтенные семиотические детерминанты, которые не могут быть, без ущерба для научного знания, вписаны в концепции сопротивления и переноса-контрпереноса. Примером служат эффекты так называемой «семиотической сопротивляемости» и «не-до-конца-переводимости» любого сообщения, описанные, в частности, [3]. Лотман рассматривал эти трудности декодировки как проявления заложенного в каждой культуре механизма, обеспечивающего разнообразие ее форм и служащего необходимым условием любого диалога, нацеленного на приращение информации; более того, указанные трудности служат мерилом ценности тех сообщений, которыми собеседники обмениваются в ходе коммуникации. Поскольку сознание аналитика и сознание анализанта представляют собой нетождественные, различающиеся по ряду характеристик семиотические структуры, логично предположить, что не все моменты непонимания и отсрочки инсайта в анализе объясняются сопротивлением со стороны Оно или Суперэго, или «вторичной выгодой». За ними могут скрываться стремления сохранить собственную «картину мира», когнитивную модель или систему описания реальности или воспротивиться интерпретационному диктату аналитика. Мне представляется важной задачей отделение аналитических эффектов сопротивления от столь же закономерных проявлений семиотической сопротивляемости, которые наблюдаются не только в анализе, но и в любом коммуникативном процессе как попытки отстоять свою инакость, утвердить альтернативность собственного виденья / прочтения обсуждаемых тем. Причем, некорректно, на мой взгляд, сводить вторую форму сопротивления к первой, иными словами, подменять глобальные механизмы, обеспечивающие многообразие культурной жизни, механизмами психологической защиты.

Другая terra incognita – сфера взаимопознания, в которую включаются участники психотерапии, и преобразования в которой обозначают важнейшие этапы анализа. В этой связи следует отметить, что феноменология психоаналитического процесса – источник специфического социально-психологического знания, так как во взаимоотношениях аналитика и анализанта в особой, характерной форме, быть может, как нигде больше, проявляются и кристаллизуются закономерности человеческого общения.

В частности, в анализе своеобразно проявляется социально-психологический эффект полярных представлений (поляризации): нередко испытывая чувство бессилия и беспомощности, анализант наделяет аналитика прямо противоположными качествами, видя в нем Мага и своего Спасителя и провоцируя, по механизму проективной идентификации, ответные реакции спасательства, менторства, сверхкомпетентности. Видимо, многие специалисты невольно попадали в ловушку таких биполярных структур диадического контакта.

На мой взгляд, заслуживают также пристального исследовательского внимания эффекты «первого впечатления» и «каузальной атрибуции», которые могут совершенно специфическим образом обнаруживать себя в общении аналитика и анализанта. Как проявляются эти социально-психологические феномены в психоаналитическом процессе? Как влияет первое впечатление об аналитике, сложившиеся в начальные моменты установления контакта на весь последующий процесс терапии? Как вплетается оно в сложную ткань «переноса-контрпереноса», и, если при всей своей устойчивости оно трансформируется, то при каких обстоятельствах, в силу каких факторов и на каких стадиях аналитического взаимодействия? Что атрибутирует анализант своему аналитику? Как происходит приписывание аналатику личностных качеств, мотивов, мыслей, чувств, и как этот процесс связан с сопротивлением, переносом, проецированием?

Иными словами, какие, еще не изученные в полной мере, закономерности взаимопознания двух людей открывает нам анализ? Искусственный разрыв между классической психоаналитической теорией и социально-психологическим знанием длительное время мешал сформулировать эти исследовательские вопросы. Социально-психологическое исследование феноменов, наблюдающихся во взаимодействии аналитика и анализанта, может существенно обогатить, сделать более дифференцированным и стереоскопичным наше понимание специфики аналитической терапии и одновременно расширить феноменологическое поле социальной психологии.

Другой важнейшей задачей следует признать изучение современных форм социальной репрезентации психоанализа, т. е. характера его представленности в обыденном сознании [5]. Это необходимо для более глубокого понимания исторически сложившейся психологии потенциального заказчика, клиента аналитической психотерапии, а также тех коллективных представлений, предубеждений и стереотипов, на основе которых осмысляется все происходящее на аналитических сессиях. За реакциями пациента, которые наблюдаются в ходе психотерапии, наряду с проявлением психологических защит, обнаруживаются установки и предпочтения его семьи, социальной группы, профессионального сообщества, класса и т. д. Более того, каждый клиент приходит в анализ уже с определенным, пусть в ряде случаев неясным и диффузным, представлением о том, что такое анализ, психология и психотерапия в целом. И это представление является продуктом сложившихся ранее систем обыденного знания, разделяемых с другими ценностей, частью того конвенционального смыслового пространства, «консенсусного универсума», в котором клиент идентифицирует себя и взаимодействует со своим окружением.

К числу факторов, определяющих динамику психоаналитического процесса, нужно отнести и так наз. культурные установки психотерапевта и анализанта, изучению которых посвящена монография юнгианца Дж. Хендерсона [4]. Хендерсон обнаружил, что пациенты аналитической терапии характеризуются более или менее преобладающей – религиозной, философской, эстетической или социальной – установкой и стремятся удостовериться в наличии подобной склонности у своего аналитика. Нетрудно предположить, что несовпадение этих фундаментальных мировоззренческих (жизненных) ориентаций у психотерапевта и клиента порождает ряд дополнительных эффектов в терапии, которые еще только ожидают своего кропотливого изучения.

ЛИТЕРАТУРА

1. Мифологии: Миф сегодня / Избранные работы: Семиотика. Поэтика. – М.: «Прогресс», «Универс», 1994. – С. 72 – 130.

2. Волошинов . Критический очерк / Зигмунд Фрейд, психоанализ и русская мысль / Сост. и авт. вступ. ст. В. М. Лейбин. – М.: Республика, 1994. – С. 269 – 346.

3. Лотман и текст как генераторы смысла. // Кибернети­че­ская лингвистика. – М., 1987.

4. Хендерсон Дж. Психологический анализ культурных установок. – М.: «Добросвет», 1997. – 219 с.

5. Moscovici S. La Psychanalyse, son image et son public, P. U.F., Paris, 2e éd., 1976.

[1] Р. Барт определил эту риторическую фигуру как «лишение истории» [1, с. 121]. Еще раньше писал о «боязни истории» и стремлении подменить историческое его суррогатом: «Не-социальное, не-историческое в человеке абстрактно выделяется и объявляется высшим мерилом и критерием всего социального и исторического» [2, с. 272].