Научное обществоведение (стр. 17 )

А противостояли им лидеры экстремисткой партии, прошедшие жесткую школу выживания и работы со всеми слоями населения, в первую очередь угнетаемыми, рабочими и крестьянами, т. е. самыми многочисленными в стране. Они умели наступать и отступать, работать в вынужденной эмиграции и условиях подполья. При этом главной частью своей работы коммунисты всегда считали привлечение на свою сторону сторонников. То, до чего их противники не доросли в принципе, они делали на протяжении уже многих лет, набираясь практического опыта, учась на своих и чужих ошибках.

Ничего конструктивного в марксизме нет. Строить что-то новое на его основе, как практически выяснилось после победы Социалистической революции, вообще невозможно. Его модели неработоспособны, поскольку построены неграмотно, что выше уже разобрано. Идеи мировой революции это вообще полный бред.

Но один ключевой вопрос в марксизме разработан вполне корректно, поскольку он чисто практический, не требует теорий, и в какой-то степени универсален, применим во многих случаях. Это вопрос о власти, конкретно о диктатуре. После Маркса эта тема еще развивалась Лениным, всесторонне продумывалась заранее.

Соответственно ничего другого, как бороться за власть, захватывать ее, а потом удерживать, марксисты-ленинцы и не умели. Но это в условиях, когда народ из статиста становился политической силой, они умели делать намного лучше остальных. Причем, ориентируясь на борьбу за власть, революционеры изначально рассчитывали, что их противники будут обладать огромной форой по сравнению с ними, и все же считали для себя возможным вести борьбу, в которой ставкой являлись и их жизни, в надежде победить. Т. е. в этом вопросе они действительно были лучшими специалистами.

Если к этому добавить, что этой цели профессиональные революционеры посвящали всю жизнь, то это делало их стремление к власти фактически маниакальным. Ради нее они готовы были жертвовать чем угодно. Перед этой целью уходили на второй план все прочие ценности. Естественно, это давало им преимущество против тех, кто был отягощен какими-то человеческими «слабостями» вроде гуманизма, нравственности или патриотизма.

Победа большевиков не была предопределена, но в силу целого комплекса причин в условиях, которые создала первая Мировая война, она в целом закономерна.

Во время первой Мировой войны еще в нескольких государствах произошли революции. Для справки сразу же отметим, что случились они только в монархических государствах. Эти революции были буржуазно-демократическими, делали реальный шаг в сторону народовластия, и потому поддерживались большинством народа.

В странах, где уже действует народовластие, или система близка к этому, революции практически никому не нужны. Поэтому надежды на мировую революцию бесперспективны в принципе, какие бы сложности ни приходилось испытывать такому государству.

Однако в двух случаях были попытки следовать российскому опыту, и потому эти события имеет смысл рассмотреть чуть подробнее. В Германии на общей революционной волне свои местные экстремисты программно близкие к российским большевикам попытались захватить власть. Однако эти выступления были подавлены. Большинство народа, так же как и в России, их никогда не поддерживало. Как считала Р. Люксембург «рабочие еще не доросли до их идей». И в решающем месте получить большинство не удавалось даже на короткое время.

Большевики сумели ухватить это большинство в Петербурге всего на одном лозунге «Долой войну» в то время, когда конца войны еще не было видно. А в других странах революции начались, когда итоги первой Мировой уже были очевидны. Война фактически завершилась, и все собирались ее прекращать. Экстремистам нечего было предложить «уникального», совпадающего с интересами большинства народа. Не оказалось у них, как у большевиков, сильного козыря, перераспределившего в какой-то момент соотношение сил в их пользу.

А в Венгрии власть коммунистам мирно уступили в условиях правительственного кризиса, вызванного крайне неблагоприятной для Венгрии международной обстановкой, в надежде, что те смогут отстоять национальные интересы.

Венгрия была частью Австро-венгерской империи, проигравшей войну, и отделилась от нее в результате демократической революции. Однако от самой Венгрии желали отделиться некоторые ее территории, в частности Словакия, а на некоторые – претендовала Румыния, бывшая среди победителей в первой Мировой войне. Народ Венгрии устал от войны, и ресурсов для защиты национальных интересов почти не было. Лидер прежнего демократического правительства пошел на создание коалиционного правительства с коммунистами (формально они тогда еще назывались по-другому), полностью приняв их программу.

Получив власть, венгерские коммунисты начали проводить свои реформы, основываясь на российском опыте и теоретических наработках марксизма. Эти действия были с восторгом встречены и поддержаны значительной частью рабочих, что дало приток добровольцев в армию, но оттолкнули иные сословия, в частности крестьян, составлявших большинство населения страны и, следовательно, армии. В результате сил не хватило. Румыны перешли в наступление и захватили столицу Венгрии.

Поражение в этой войне вызвало новый правительственный кризис. Коммунисты сами ушли в отставку, поскольку защитить национальные интересы были не в состоянии, а вести с ними переговоры ни одна из стран победительниц (Румыния и Антанта) не желала.

Если бы новая венгерская власть проводила свою политику в интересах не одного, причем не самого многочисленного класса (рабочих), а народного большинства, шансов отбиться от румын было бы существенно больше. Шансы на успех были бы и в случае, если бы правительство возглавляли политики, пусть и с коммунистическими далеко идущими планами, но понимавшие, как Ленин, что такое компромисс и способные на тактические уступки (при проведении реформ) в стратегических целях. Практически это в любом случае должно было вылиться в то, что проводимые реформы (и обещания) на том этапе должны были быть в интересах подавляющего большинства населения, в частности крестьянства, самого многочисленного класса.

Таким образом, самой перспективной политикой в переломные моменты, военного противостояния с кем-то или накануне социального взрыва, является политика народовластия. В общем-то, она является самой эффективной в любое время (позже это будет доказано). Просто негативные последствия отклонения от нее в спокойные времена не так заметны, как в переломные моменты.

Соответственно оптимум общественного устройства достигается именно при народовластии. Это во всех отношениях наилучший вариант.

На заре цивилизации, когда власть только формируется, народовластие устанавливается само естественным образом. Далее государственность развивается, власть усиливается. Возможны кризисные ситуации, когда для минимизации обобщенных налогов (потерь всего общества) исполнительная власть должна стоять над обществом. Это бывает, к примеру, во время глобальных катаклизмов или серьезных войн. Общество должно овладеть и этой культурой. Но непременным дополнением к ней должна быть обязательная система возврата к народовластию, когда кризис завершается.

Однако встав над обществом, представители исполнительной власти, зачастую, пытаются сохранить такое состояние, доставляющее им дополнительные привилегии, навечно. В некоторых случаях, особенно когда это случается впервые, и общество еще не овладело соответствующей культурой в полном объеме, им это удается.

В этом случае запускается природный механизм возврата к народовластию. Он действует так же, как механизм естественного отбора в животном мире или рыночные регулировки в обществе. Суть его в том, что общество, в котором власть выше народа, начинает отставать в развитии, жизнь народа ухудшается, в обществе нарастают противоречия. Противоречия требуют своего разрешения, что рано или поздно, мирным путем или в результате революции, происходит. Власть меняется. Общественная система в результате этого, как правило, движется к народовластию.

Эти процессы происходят в цивилизации существенно медленнее, чем рыночные регулировки, как правило, за времена порядка смены нескольких поколений. Их описанию и объяснению на протяжении двух последних столетий посвящены многие теории социального развития, в частности революционные. Однако поскольку официальная история, опираясь на которую, строились эти теории, фальшива, все теории, построенные до реконструкции реальной истории, оказываются неудовлетворительными.

А в действительности все предельно просто, и фактически все сводится к одному принципу. Для общества, прошедшего в своем развитии этап старшинства власти над обществом, овладевшего этой культурой, более прогрессивно общественное устройство, которое ближе к народовластию.

С этой точки зрения можно вновь вернуться к революционным событиям 1917 года в России. Февральские события, в результате которых рухнула монархия, и возникло Временное правительство, в целом можно считать прогрессивными. Что бы там позже ни решило Учредительное собрание, в любом случае это было бы движение от абсолютной монархии в сторону народовластия.

А то, что произошло в октябре, отодвинуло систему от народовластия, создав соотношение между властью и обществом приблизительно, как при Николае I. Так что если в понятие революции в соответствии с коммунистической традицией вкладывать смысл прогрессивности, то февральские события следует считать революцией, а октябрьские — контрреволюцией.

Таким образом, общество, имея тенденцию движения к народовластию, в силу механизма сформулированного выше, может пойти и в обратном направлении. В этом нет ничего удивительного. Какой-то предопределенности здесь нет. В основе всех социальных процессов лежит экономический интерес отдельного человека, его корысть. Но множество социальных процессов, столкновение интересов отдельных людей и целых социальных групп приводит к такому многообразию ситуаций, что в принципе возможно движение в любом направлении. Выйти на оптимальный вариант (самый выгодный для большинства всего общества) удается далеко не сразу.

Что было нужно русскому крестьянину, а это подавляющее большинство населения страны в девятнадцатом — начале двадцатого века? — При хозяйстве близком к натуральному ему всего-то было нужно, чтобы у него в пользовании было достаточно земельных угодий, необрабатываемых (луга, леса) и обрабатываемых, с которых он мог с разумным запасом прокормиться, и чтобы величина налогов и повинностей была, как можно меньше.

При крепостном праве все эти вопросы регулировались через отношения с помещиком, а с его отменой часть вопросов перешла в компетенцию власти. Причем вопрос налогов и повинностей, а он полностью завязан на власть, для крестьянина был самым приоритетным.

Кроме земской больницы и школы, ничего позитивного от власти крестьянин вообще в то время не имел. Не нужна была крестьянину государственная власть. Для него она была только источником податей и различных проблем (обобщенных налогов). Именно по этой причине во времена революции немалой популярностью пользовались идеи анархизма, отвергавшие всякую государственную власть, причем как раз среди наиболее образованной части простого народа, в частности на флоте.

Соответственно и служба в армии для крестьянина была просто повинностью, причем очень значительной. С началом же первой Мировой войны этот обобщенный налог еще вырос. Число облагаемых им (призываемых в армию) многократно возросло, и вероятность погибнуть или получить серьезное увечье тоже увеличилась. При этом никаких, даже самых минимальных, личных интересов воевать у русского крестьянина не было. Последняя война, где у него был такой интерес, закончилась в восемнадцатом веке (с разгромом Орды в 1783 г.) .

Пока царская власть контролировала ситуацию в стране, он вынужденно подчинялся ей. Но как только обстановка изменилась, и у крестьянина, одетого в солдатскую форму, появилась возможность бороться за свои права (с началом революции и выбором Советов солдатских депутатов), он сразу же «заявил» о категорическом нежелании платить этот налог.

При этом специфика ситуации в России состояла в том, что крестьяне, самый многочисленный класс, не имел собственной партии. Эсеры, старавшиеся выражать их интересы, были из интеллигенции. Крестьян в партии социалистов революционеров практически не было.

Соответственно в аграрной части, которая у них была продумана давно, еще во времена народников, преемниками которых и были эсеры, их программа устраивала крестьян. Она была даже избыточно революционной, поскольку предполагаемый в ней дележ помещичьих земель не диктовался ни экономической, ни социальной необходимостью, а сохранился с прежних времен еще из программ народников, и в это время уже был всего лишь данью революционному популизму. В части же национального патриотизма эсеры выражали свои интеллигентские установки, а отнюдь не крестьянские. Поэтому Временное правительство, возглавляемое «представителем крестьянства» (эсером) , взяло курс на продолжение войны вопреки желанию своего электората.

Сказались три фактора. Во-первых, все политики, «выражавшие интересы крестьян» в то время, сами были из других сословий и настоящие крестьянские нужды и чаяния представляли весьма абстрактно. Во-вторых, интересы народного представителя не тождественны интересам народа, его выбравшего на эту роль. При наличии специальных механизмов, вынуждающих его защищать интересы выдвинувшего его народа, он это делает, а если таких механизмов нет, или он их действие по тем или иным причинам не ощущает, то делает то, что нужно ему, а не народу. В-третьих, общей культуры у эсера Керенского оказалось недостаточно, чтобы понять, что Советы депутатов при всех их недостатках, а также не совсем привычном способе возникновения и работы, это настоящая представительная власть, да к тому же поддержанная реальной военной силой.

Все образованные классы России того периода рассматривали революционные события как бунт черни. Многие политики, кадеты и эсеры, пытались использовать его в своих целях, но за истинную волю народа, с которой необходимо не просто считаться, а в общем-то подчиняться ей, никак не признавали. Российский менталитет этого в принципе не позволял. Более столетия власть с мнением даже образованных слоев населения не считалась, а крестьян вообще держали за скот (торговали ими до 1861 г.). Керенский тоже использовал этот «бунт» в своих целях, выдвинулся благодаря ему, а потом пошел на конфронтацию и пытался подавить его.

Большевики, честно говоря, делали то же самое, но в части захвата и удержания власти исполнили все гораздо грамотнее. Сначала получили инструмент Советов с их военной поддержкой в свое распоряжение, устранили с его помощью всех конкурентов на власть, обладающих какой-то легитимностью (Временное правительство и Учредительное собрание), потом ликвидировали старую военную машину и создали свою (РККА), поддерживающую только их. Одновременно с этим создали свою политическую полицию (ВЧК), физически расправляющуюся со всеми противниками. А далее с помощью РККА и ВЧК обеспечили себе монополию на власть, уже минуя Советы.

Хотя про них тоже не забыли, а сохранили как ширму. Выборы в этот общественный орган, переставший (после утраты им военной поддержки) быть инструментом народовластия, и ставший в результате простой декорацией, на всякий случай тоже подчинили своим специальным правилам, чтобы полностью исключить появление конкурентов. Так что вопрос о власти был решен однозначно раз и навсегда. А что получилось у большевиков в иных аспектах, и насколько все это было предопределено, рассмотрим далее.

Самым приоритетным вопросом для большевиков был вопрос о власти. Однако сохранить ее после совершенного ими вооруженного переворота, парламентскими методами в крестьянской стране большевики не смогли бы. Учредительное собрание отодвинуло бы их от власти. Именно увидев это с началом его работы, они вынуждены были его разогнать, развязав, таким образом, Гражданскую войну в стране.

После разгона Учредительного собрания они получили оппозицию, хоть и разнородную, конфликтующую между собой, но настроенную решительно и настолько многочисленную, что не разберись они с нею в минимальные сроки, власть бы они все равно потеряли. Гражданская война уже началась. Оставался под вопросом только ее масштаб.

Советы солдатских депутатов тыловых гарнизонов (не желавших идти на передовую) привели их к власти. Но постоянно опираться на эту солдатскую массу было невозможно. Это была самостоятельная никем не контролируемая стихия. Один раз ее интересы совпали с программой большевиков, но рассчитывать на это постоянно не приходилось. Армия была крестьянской по своему менталитету. На нее имели немалое влияние прочие партии, в том числе и оказавшиеся в оппозиции к большевикам. К тому же программа большевиков отнюдь не предполагала действий в интересах крестьян.

Поэтому единственный вариант для них сохранить власть был в установлении диктатуры. Надо было срочно уничтожать оппозицию и ликвидировать вооруженную народную стихию, на которую эта оппозиция могла иметь влияние. Для этого были необходимы армия и политическая полиция, подчиняющиеся только большевикам.

Политическую полицию (ВЧК) принципиально создать было проще. Кадров для нее среди сторонников было достаточно. А срочное создание собственной боеспособной армии, построенной на принципах жесткой дисциплины, без Советов депутатов и митингов, было в тех условиях достаточно сложной и, в общем-то, самой приоритетной задачей.

Пока у них не было собственной армии, власть большевиков держалась исключительно на поддержке Советов солдатских депутатов тыловых гарнизонов. Заключение мира, или, по крайней мере, реальные шаги в этом направлении были совершенно необходимы. Обмануть единственную силу, поддерживающую их, было нельзя. Эти переговоры они обязаны были начать.

Между прочим, сумей Керенский выбрать этот путь (подчиниться вооруженному народу), пока армия еще поддерживала его и не совсем потеряла боеспособность, история пошла бы по иному сценарию. Естественно, были бы силы, в частности большинство офицеров и политические союзники (Антанта), которые выступали бы против этих переговоров, но им вполне можно было бы конфиденциально разъяснить вынужденный и временный характер этой меры (для повышения боеспособности армии, утратившей ее с выбором Советов депутатов).

Солдат бы вполне удовлетворило реальное бессрочное перемирие (на время ведения переговоров). А противники заключения мира вынуждены были бы смириться с тем, что он не подписан окончательно (для этого продолжать торговаться на переговорах). При этом армия при Керенском еще не утратила боеспособность в той мере, как это произошло позже, и немцы не имели бы возможности так же давить (наступать), как на переговорах с большевиками.

Кроме того офицерам и генералам – противникам заключения мира вполне можно было предложить попытаться сформировать ударную армию без Советов солдатских депутатов для продолжения войны. Во-первых, в нее вошли бы части не начавшие митинговать и выбирать Советы, во-вторых, дополнительные части, сформированные из добровольцев. Если бы такую армию достаточной численности создать удалось, то войну можно было продолжить, а при необходимости с ее помощью подавить и все антивоенные волнения внутри страны. Если нет, что было наиболее вероятно, то перемирие становилось оправданным. Патриотам нечего было бы возразить. По крайней мере, пытаться путем ужесточения наказаний обуздать армию, начавшую митинговать, в условиях двоевластия (именно этого почти никто не понимал) было самоубийственным решением.

Заключив перемирие и начав переговоры, Россия перекладывала бы свою часть тяжести ведения войны на союзников, что, между прочим, все равно и так произошло, но в гораздо худшей для них редакции, поскольку немцы стали получать продовольствие с оккупированных территорий и из России. А продовольствие для них с 1917 года было едва ли не основным фактором, определяющим возможность продолжать войну.

Приблизительно такой план (затягивания переговоров и быстрое создание своей армии) пытались первоначально реализовать большевики. Отличие было только в том, что добровольческую армию они создавали не под войну с немцами, а исключительно для себя. Это был план Троцкого.

Однако немцы, используя слабость противника, перешли в наступление. План Троцкого провалился. Пришлось соглашаться на капитуляцию (план Ленина) и гораздо более тяжелые условия. В результате этого шага большевики нажили слишком много врагов. В частности против них стали все патриоты, часть которых до того во внутреннюю политику особенно не вникала. Они оказались в политической изоляции. Полномасштабная гражданская война стала неизбежной.

Зато большевики получили возможность расформировать прежнюю царскую армию с ее офицерским составом, бывшим к ним в оппозиции, а заодно ликвидировать и вооруженную народную стихию, которая была для них не менее опасна. Военная передышка позволила им создать свою добровольческую армию. Стало возможно установить диктатуру, подавлять всех противников силой, а так же осуществлять уже насильственную мобилизацию в свою армию.

Оказавшись в политической изоляции в условиях надвигающегося голода и начавшейся Гражданской войны, большевики были вынуждены национализировать всю промышленность, чтобы она не встала, и ввести продразверстку.

Первые шаги по введению продразверстки начались еще при царе в 1916 году. Временному правительству пришлось этой темой уже заниматься всерьез. Однако игра в популизм не позволила решить задачу, поскольку для этого требовались жесткие шаги, в частности ущемляющие интересы и помещиков, и крестьян. В результате к осени 1917 года голод в стране стал реальной угрозой и немало способствовал падению доверия к Временному правительству и росту популярности большевиков.

Но все проблемы, которые привели большевиков к власти, теперь свалились на них. Других вариантов для решения стоящих перед ними задач, кроме диктаторских, у большевиков не было. Но к этому они были готовы. И сложная ситуация в условиях длительной и напряженной войны к этому как бы привела естественным образом. Диктатура с продразверсткой и национализацией стала в какой-то мере психологически оправданной.

После военной победы в гражданской войне и подавления крестьянских бунтов (против продразверстки) стало понятно, что кроме как через рынок оживление экономики невозможно. Как это было ни печально для теоретиков коммунизма, им пришлось ввести НЭП, разрешить частную собственность, допустить в экономике капиталистические отношения, и как альтернативу им развивать советскую кооперацию.

Произошло это в 1921 году. А в 1922 Ленин окончательно отошел от дел по состоянию здоровья. Основное в ленинских работах, посвященные экономике этого непродолжительного периода, это призывы бороться с советской волокитой и бюрократией. Он еще не успел понять, что это не частное зло, которое можно победить, а объективная слабость созданной им экономической системы, еще всерьез надеялся выиграть экономическое соревнование с частным предпринимателем, полагал, что именно социализм, устраняя капиталистическую «анархию», создает благоприятные условия для более быстрого развития.

Проживи Ленин, еще хотя бы десяток лет, возможно, он сумел бы отстроить политическую и экономическую систему близкую к оптимальной. В отличие от его последователей, всегда находивших «единственно верное решение», он был нацелен исключительно на интересы дела, а потому умел признавать ошибки и перестраиваться.

Однако конкретная история такой возможности России не предоставила. Через несколько лет рыночный курс был свернут, частная собственность (на средства производства) запрещена, и политическая система очень быстро скатилась к тоталитаризму. Причины такой метаморфозы рассмотрим несколько подробнее.

К двадцатому веку цивилизация накопила уже достаточный опыт функционирования иерархических структур. В них повсеместно идет борьба между отдельными членами за более высокое положение в иерархии. Иногда движущим мотивом этой борьбы бывают интересы дела (как их каждый понимает и пытается реализовывать), но в подавляющем большинстве случаев определяющим фактором является человеческая корысть. Практически все члены таких структур стараются подняться, как можно выше в иерархии, и воспрепятствовать в этом (или даже помочь опуститься) своим реальным конкурентам.

Соответственно тот, кто забрался наверх такой иерархической структуры, прилагает усилия к тому, чтобы оставаться там постоянно, и ему это в большинстве случаев удается, поскольку сверху влиять на ситуацию существенно проще. Поэтому в таких структурах сильна тенденция к установлению тоталитарных форм правления и монополизации власти.

Причем во многих случаях это оказывается полезным и для дела. Единоначалие с постоянной монополией на власть имеет в некоторых аспектах преимущество перед иными формами правления. Однако «демократия» (выборность руководящих органов) в такой иерархической структуре реально утрачивается и сохраняется уже чисто формально. Чего больше от возникновения монополии во власти, плюсов или минусов, в каждом конкретном случае надо разбираться особо.

Система управления государством представляет собой одну из разновидностей такой иерархической структуры. Здесь так же сильна тенденция к монополизации власти. Однако накопив немалый опыт, цивилизация пришла к выводу, что плюсов от такого монополизма оказывается гораздо меньше, чем минусов. Для минимизации противоречий между обществом и властью (и в результате минимизации соответствующего обобщенного налога) наилучшим вариантом будет сохранение демократии.

А поскольку тенденцию к монополизации власти в иерархических структурах никакими указами запретить невозможно, она вытекает из устройства таких структур и природы человека, то демократическое общество, заботясь об устойчивости демократии, специально вводит в государстве серию дополнительных законов, препятствующих монополизации власти.

Теперь рассмотрим политическую систему после создания СССР (1922 г.). Иерархическая структура государственной власти, естественно, сохранялась. Система была с претензией на (ограниченную) демократию. В государстве действовала система выборов (с неравным и нетайным избирательным правом). Однако эта демократия, даже в столь урезанном виде, была просто ширмой. Все органы государственной власти, были под жестким контролем партии, которая и была реальной властью в государстве. Ее руководящая роль (монопольное право на власть) была узаконена.

Однако и сама правящая коммунистическая партия представляла собой иерархическую структуру. Положение в иерархии партии определяло истинное положение в государственной иерархии. Соответственно именно в партии шла основная борьба за власть.

И как в любой иерархической структуре система имела предрасположенность к монополизации власти одним лицом. Для сохранения демократии, хотя бы внутрипартийной, надо было принимать специальные меры.

Однако в государстве, наоборот, действовала целая серия механизмов, способствующих установлению тоталитаризма (тотальный контроль системы сверху). Высшим органом партии был съезд, но секретариат ЦК партии мог влиять на то, кто будет избран делегатом. В партии регулярно проводились чистки (контролируемые и направляемые сверху) по устранению чуждых элементов. В государстве того периода почти повсеместно практиковались открытые (нетайные) выборы, и при этом функционировала политическая полиция, расправлявшаяся со всеми неугодными власти.

Очевидно, что подобные дополнительные (положительные обратные) связи в обществе усиливают тенденцию к монополизации власти. Таким образом, вместо совершенно необходимых дополнительных мер, направленных на сохранение демократии, в государстве действовал комплекс механизмов, способствующих установлению единоличной диктатуры.

Приблизительно к 1929 году внутрипартийная борьба закончилась полной победой Сталина. Пока «теоретики марксизма» спорили о политическом курсе, самый интеллектуально ограниченный из коллегиальных руководителей государства, занимавшийся делопроизводством (секретарь ЦК) и потому имевший возможность влиять на подбор делегатов съездов и принимаемые решения, «оказывал помощь слабейшим» в этом споре. В результате такой борьбы все политические лидеры партии постепенно «съели» друг друга, начиная с наиболее талантливого и авторитетного из них Троцкого. Последних секретарь ЦК Сталин уже «добил» сам, опираясь на подобранное им партийное большинство.

Именно во время борьбы с Троцким, чтобы принизить его роль в революции, в средствах массовой информации было начато восхваление Ленина, создание образа гениального вождя. Хотя в этих дифирамбах «случайно» не отметили главного его достоинства. В отличие от преемников Ленин был бескорыстен, и власть для него была исключительно инструментом реализации намеченной еще в юности программы.

Реализуя на практике диктатуру «пролетариата», единоличным диктатором он никогда не был и никогда к этому не стремился, поскольку был принципиальным сторонником коллегиального руководства. Однако понять (или хотя бы почувствовать практически), что эта система неустойчива и после его ухода очень быстро скатится к диктатуре одного лица, Ленин не смог. Не хватило ни интеллекта, ни образования (можно назвать, как минимум, три раздела в технических дисциплинах: теория устойчивости в механике, теория обратных связей в радиотехнике, итерационные методы в вычислительной математике – каждый из которых позволяет это легко понять).

А между тем, вопрос достаточно принципиальный и неоднократно поднимался ранее. К примеру, один из членов первого Интернационала анархист ( г.) считал, что диктатура с неизбежностью приведет к созданию элиты хуже той, которую предстояло ликвидировать в результате революции. Споры Бакунина с теоретиками марксизма были широко известны и столь горячими, что чуть не привели к дуэли с Энгельсом. Не знать об этой критике теории Маркса Ленин не мог, и, тем не менее, не уделил вопросу необходимого внимания.

Таким образом, что происходило после революции, можно считать переходным процессом. Только со свертыванием НЭП переходный процесс завершился. Время тактических уступок прошлому закончилось, и общественная система пришла к своему естественному (стационарному) состоянию. Чтобы понять суть этого состояния, надо рассмотреть классовый состав советского общества.

Коммунистические обществоведы полагали советское общество состоящим всего из двух дружественных трудящихся классов, рабочих и крестьян. Государство, бывшее аппаратом подавления, эту свою функцию в СССР, по их мнению, почти полностью утратило по причине отсутствия угнетаемых. Подавляло оно только остатки прежних классов угнетателей.

Тем не менее, почему-то аппарат подавления в СССР был самым мощным за всю историю человечества, данные социальной статистики засекречены, свобода слова серьезно ограничена. Советский суд был гораздо ближе к военному трибуналу, чем народному суду (присяжных) демократических обществ. Количество осужденных по политическим статьям было огромно. Более того, позже, в период «оттепели», многие из них были реабилитированы.

Весь это комплекс указывает на наличие в обществе очень серьезных противоречий. А между тем, ранее уже обсуждалось, что классовые модели как раз хорошо подходят для моделирования обществ с внутренними противоречиями. Следовательно, модель общества, предлагаемая советскими обществоведами, с ее идиллической классовой картиной, не выявляющей общественных противоречий, была, по крайней мере, непродуктивна.

Исходя из определения классов, сформулированного в этой работе, классовая картина в советском обществе будет несколько иной. Во-первых, самый многочисленный класс трудящихся.

Он состоял из двух социальных слоев сельских и городских тружеников. Формально их положение несколько различалось, прежде всего, тем, что одни (колхозники) были коллективными собственниками своих средств производства, а другие (рабочие госпредприятий) нет. Поэтому, исходя из различного отношения к собственности на средства производства, их и относили в соответствии с марксистским определением к разным классам.

Однако реальное положение этих социальных групп практически не отличалось. Уровень жизни обоих был весьма низок, в частности существенно отставал от уровня жизни соответствующих слоев в развитых рыночных (капиталистических) государствах. И обе социальные группы были практически полностью бесправны. В том числе право собственности колхозников было всего лишь официальной декларацией. Во многих отношениях их положение было даже хуже, чем городских рабочих.

Во-вторых, класс государственных чиновников. Это был привилегированный (по сравнению с трудящимися) класс. Уровень жизни чиновников уже был заметно выше и сильно варьировался в зависимости от положения в государственной иерархии.

Формально собственником средств производства этот класс как бы и не был, поскольку все средства производства (исключая колхозы) официально числились общенародной собственностью. Соответственно в коммунистической модели общества привилегированным классом чиновники не были и «стыдливо прятались» среди интеллигенции, называемой не классом, а «прослойкой».

Однако, если чуть-чуть «углубиться» в теорию вопроса, то картина проясняется даже в рамках марксистских определений. Понятие собственности это не просто декларация, а набор правовых компонентов: владение, пользование, распоряжение. И все три эти компонента принадлежали государственным чиновникам.

Владение предприятием это контроль над его территорией, руководство охраной и пропускным режимом. Это право принадлежит руководству предприятия.

Пользование любым предметом это извлечение его полезных свойств. Если речь идет о предприятии, то оно, во-первых, позволяет изготовлять определенную продукцию, во-вторых, получать прибыль. Право распоряжаться и тем, и другим принадлежит руководству предприятия и нескольким вышестоящим должностным лицам.

Распоряжение, это, во-первых, право руководить производством, решать, что и в каких объемах будет предприятие выпускать, кому и на каких условиях передавать, где и как получать энергию, сырье, комплектацию, сколько и на какую зарплату нанимать сотрудников. Во-вторых, это любые решения по поводу строительства предприятия, его расширения или наоборот свертывания, установления нового оборудования и списания старого, перепрофилирования предприятия и т. д. Комплекс этих прав опять же принадлежит руководству предприятия и нескольким вышестоящим должностным лицам.

Таким образом, все права собственности на средства производства в советском обществе были у государственных чиновников, следовательно, госпредприятия были в их собственности. А то, что хозяин был не один, и эту функция осуществлялась коллегиально, несколько запутывало вопрос, но не меняло сути.

Так что этот несложный анализ, который вполне можно было провести и в советские времена, и сразу после национализации в 1918 году (и даже ранее, если проанализировать государственные капиталистические предприятия), показывает некорректность (непоследовательность) советских общественных моделей. Отсюда в частности следует необъективный характер советского обществоведения (в том числе и ленинского периода). Вызвано это, как было установлено ранее, во-первых, невысокой квалификацией советских обществоведов, во-вторых, элементарной нечестностью, диктуемой политическим заказом.

Основная причина непродуктивности марксизма здесь, как выше уже было разобрано, состоит в абсолютизации экономической власти, обусловленной собственностью на средства производства. Это в рыночном обществе экономическая власть определяет, кому принадлежат правовые ее компоненты (распоряжение для управления производством и пользование для мотивации этой деятельности), существенные для процесса общественного производства.