Научное обществоведение (стр. 18 )

С развитием же производительных сил, в цивилизации стали возможны иные, менее совершенные варианты общественного устройства. Природа получила возможность экспериментировать, а общественная наука должна уметь все эти варианты адекватно отражать, по возможности, в рамках единой модели. И достигается такое обобщение путем перехода от власти экономической, по границе которой осуществлялось марксистское разделение на классы, ко всем видам власти, по которым проводится разделение на классы в моей модели.

Как строить модель, это произвол автора. Весь вопрос упирается в корректность (внутреннюю непротиворечивость) и продуктивность той или иной модели. Некорректность и непродуктивность коммунистической модели общества вынуждает переходить к иным моделям.

Итак, советское общество было классовым. С двумя основными классами, трудящихся и госчиновников. Первый класс был бесправным и эксплуатируемым, второй привилегированным.

Однако назвать привилегированный советский класс чиновников господствующим в общем случае не получается. До 1953 года практически никакое положение чиновника в государственной иерархии не обеспечивало стабильности его положения. Очень легко было попасть в опалу и лишиться не только своего привилегированного положения, но и жизни. Такого сорта правила господствующий класс никогда бы для себя не установил.

В стране действовал мощнейший репрессивный аппарат, состоявший из руководителей партии и политической полиции, который стоял не только над классом трудящихся, но и над привилегированным классом. У него была фактически неограниченная власть распоряжаться судьбой практически всех советских людей, независимо от их классовой принадлежности и положения в государственной иерархии.

Это и был господствующий слой сталинского советского общества. В соответствии с определением классов, данных выше, его вполне можно выделить в отдельный класс. Граница между ним и остальной частью чиновничества пролегала по границе той власти, которой он располагал в отношении всех остальных членов общества.

Однако созданная система в государстве, были не очень комфортной и для господствующего класса. В отсутствие реально действующих законов все и в самой иерархии правящего класса держалось исключительно на внутреннем соотношении сил.

Абсолютно уверенно, независимо ни от кого чувствовал себя только диктатор. Однако и ему постоянно надо было заботиться о том, чтобы не зевнуть дворцовый переворот. Поэтому он контролировал все сильные фигуры в государстве, стравливал их, осуществляя принцип «разделяй и властвуй», сам иногда на всякий случай устранял потенциально опасных, которые набрали слишком много власти.

Таким образом, советское общество сталинского периода было классовым, состоящим из трех классов. Во-первых, класс трудящихся, состоящий из рабочих и крестьян. Во-вторых, привилегированный класс государственных чиновников. В-третьих, господствующий класс, состоящий из руководителей партии и политической полиции (ВЧК, ГПУ, НКВД).

Была ли альтернатива такому общественному устройству? – Фактически нет. Большевики победили в Гражданской войне. Однако подавляющее большинство народа было против них. Кроме этого сохранялась достаточно сильная оппозиция за границей. Так что демократизировать общественную систему и сокращать аппарат политической полиции, раздутый за годы Гражданской войны, было нельзя. Для сохранения власти надо было, наоборот, обеспечить контроль над всем обществом.

При этом в государстве уже действовала структура со сходными задачами и проблемами. Это РККА — Рабоче-крестьянская Красная армия. Рядовой ее состав был в основном из крестьян, не очень поддерживавших большевиков. Руководство осуществляли военспецы, в большинстве своем совсем «классово чуждые элементы». И эту, в общем-то, антисоветскую по своему составу массу с помощью аппарата комиссаров и отделов ВЧК удалось заставить воевать за большевиков.

Накопленный положительный опыт был учтен. Система, успешно работавшая в армии в годы Гражданской войны, была распространена на все сферы советского государства.

А чем собственно плоха сталинская система? При Хрущеве ее ругали на все лады, но позже основательно реабилитировали. Вплоть до нашего времени в обществе иногда раздаются призывы в ту сторону. Особенно это характерно для ветеранов Великой Отечественной. Большинство из них победу в войне, а и их мнение как очевидцев, наверное, чего-то стоит, связывают со Сталиным. Да и в учебных заведениях, в советские времена, в качестве основной причины победы нам всегда называли преимущества советского (следовательно, сталинского) строя над капиталистическим. И победа в «войне на уничтожение» с нацисткой Германией, идеально настроенного на войну капиталистического государства, совсем не последний довод в споре о преимуществах общественных систем.

Первый недостаток сталинской общественной системы мы уже разбирали. Он заключается в отсутствии рынка. Советская общественная система отказалась от идеального в своем роде механизма, регулирующего экономику. Однако ей удалось создать «достойный» заменитель, позволивший стране, по крайней мере, в некоторых аспектах развиваться достаточно динамично, суметь подготовиться к войне и выдержать ее напряжение.

Второй недостаток сталинской системы в наличии государственной элиты, господствующего класса. Исполнительная власть, как мы ранее установили, это система минимизации обобщенных налогов на господствующий класс, на тех, чьи представители реально участвуют в принятии политических решений.

Поражение в войне на уничтожение было бы для советской элиты колоссальной потерей (обобщенным налогом). Власть должна была сделать все возможное, чтобы этого не допустить. Соответственно роль Сталина и его окружения в победе действительно огромна. Ветераны совершенно справедливо связывают победу в войне со Сталиным.

А людские и прочие потери, которые никак не задевали интересы господствующего класса, советскую власть абсолютно не трогали. Отсюда – выполнение поставленной сталинским руководством военной задачи любой ценой. Так что в том, что наш народ понес в этой войне потери в несколько раз больше противника, основная «заслуга» тоже принадлежит Сталину.

Военачальники вроде Рокоссовского, считавшие сохранение людей одной из своих приоритетных задач, уже не совсем вписывались в советскую систему. Некоторые из них побывали в сталинских лагерях (а некоторые так и не вышли оттуда). А идеально соответствовали системе, почему их роль и была раздута советской пропагандой, маршалы вроде Жукова, заваливавшие противника трупами своих солдат.

Даже немецкие нацисты подписали международные соглашения об отношении к военнопленным, и, в общем-то, придерживались их. А в советской армии понятия военнопленный не было. Советский военнослужащий, оказавшийся в безвыходном положении, обязан был застрелиться, но не сдаваться в плен. Очевидно, что такие законы писали отнюдь не представители народа, а элита, считавшая свой народ скотом, с которым в ее интересах можно было делать, что угодно.

Отсюда же советская предвоенная политика, превратившая всю страну в огромный концлагерь. Управлять так было проще, поскольку у людей был сильный стимул (выжить), и дешевле, чтобы больше средств оставалось на решение приоритетных (в интересах элиты) задач индустриализации и милитаризации.

И между прочим, это был фактически единственный вариант побороть советскую волокиту и бюрократию, создав стимул к деятельности у госчиновников. В отсутствие рынка (и хозяина), когда все производство было в их ведении, только так можно было провести индустриализацию и милитаризацию экономики в относительно сжатые сроки.

Это и был тот «заменитель рынку», о котором говорилось выше. Одно из основных предназначений рынка это создание достойных стимулов деятельности хозяйственного руководителя. С этой задачей сталинская система «успешно» справилась. Стимул выжить, сохранив привилегии, действовал не хуже рыночных. Однако кое в чем этот заменитель все же основательно уступал рынку.

Во-первых, эффективность советской сталинской экономики была ниже рыночной. Потери всех видов ресурсов (людских, сырьевых, психологических, экологических и т. д.) были значительно больше, чем потребовал бы рынок для достижения тех же целей. Поэтому весь этот социальный эксперимент (с социализмом) вообще был возможен только в России с ее огромными людскими и природными ресурсами. Любая другая страна не выдержала бы такой нагрузки.

Во-вторых, не отстав серьезно от передовых рыночных государств в области вооружений и обеспечения армии, сталинская экономика безнадежно отстала в некоторых иных аспектах, в частности в производстве товаров и услуг ширпотреба. Для господствующего класса это было неважно, поскольку его представители обеспечивались и обслуживались по-иному.

В-третьих, в сталинские времена не было ни протестов, ни выступлений недовольных. Обеспечивал это сверхмощный аппарат подавления, который, во-первых, требовал немалых средств на свое содержание, во-вторых, должен был постоянно на практике демонстрировать свои устрашающие возможности, выражаясь образно, «пожирать людей», чтобы и мыслей о протесте не возникало. Достигалось это постоянными репрессиями, которые во многих случаях, особенно после войны, вообще ничем другим не диктовались. Т. е. обобщенные налоги (потери общества) от противоречий между исполнительной властью и обществом были огромны. Естественно, это вызывало страх и ненависть к аппарату госбезопасности всего общества.

Таким образом, прогноз анархиста Бакунин, что послереволюционная диктатура неизбежно приведет к созданию элиты хуже прежней, в России полностью подтвердился. Господствующий класс, который создали большевики, по своим античеловеческим качествам многократно превосходил, государственную элиту времен Николая II, устроившую в свое время народу «Кровавое воскресенье».

Если условно считать что, развиваясь, общество движется в направлении минимизации обобщенных налогов, то произошедшее в России, достаточно неблагополучной с этой точки зрения, после 1917 года можно считать дополнительным регрессом, откинувшим ее в прошлое по этому показателю, как минимум, еще на столетие. Обобщенные налоги в сталинской системе значительно превышали обобщенные налоги царского времени. Экономика стала гораздо менее эффективной. Уровень жизни повсеместно упал. А противоречия в обществе значительно усилились.

В этой связи невольно, сам собой напрашивается философский вопрос. А зачем цивилизации, которая, в общем-то, развиваясь, движется вперед по закону экстремального развития максимально быстро и экономично, это «нужно»? – Однако оказывается, что регресс России немало способствовал ускорению развития всей цивилизации.

Коммунистический режим с самого своего возникновения стремился к мировой экспансии (идея мировой революции), имел свои «пятые колонны» фактически во всех странах мира, осуществлял активную внешнюю политику, расширявшую зону его влияния, с помощью экспорта революции. Эта угроза заставила развитые капиталистические государства думать об интересах большинства своего народа, делать реальные шаги в сторону народовластия, в частности в немалой степени повлияла на введение прогрессивного налогообложения и создание антимонопольного законодательства.

Именно под нажимом коммунистической угрозы рухнула мировая колониальная система, обеспечив наиболее быстрое развитие «стран третьего мира». Наконец, противостояние коммунистического и капиталистического мира привело к небывалой до того гонке вооружений, способствовавшей ускорению технического прогресса.

Но от глобальных вопросов о всей цивилизации вернемся к России эпохи социализма.

При создании Красной армии, а потом системы хозяйственного управления в стране, большевики использовали «буржуазных» специалистов. Это была вынужденная (по Ленину) мера из-за отсутствия собственных (коммунистических) образованных кадров. Для того, чтобы эти чуждые идеям коммунизма специалисты действовали в интересах большевиков, над ними был создан партийный контроль (комиссаров в армии и парткомов в госучреждениях) и мощный аппарат госбезопасности.

Однако система требовала, чтобы все руководящие посты в государстве по возможности занимали люди, преданные идеям коммунизма. Поэтому постепенно все «чуждые элементы» из управленческого аппарата вытеснялись «своими» кадрами. Таким образом, чтобы войти в число представителей привилегированного класса, обязательным условием стало состоять в коммунистической партии. Монополизм во власти одной партии автоматически в минимальные сроки превратил ее в партию чиновников.

Не помогали даже специальные меры по сохранению обязательной доли рабочего класса в партии. У рабочего, если он не планировал делать карьеру, не метил в начальники, меркантильного интереса становиться коммунистом не было, а в утопические идеи, особенно, если учесть, что жизнь демонстрировала противоположное, мало кто верил.

При этом, по мере вытеснения буржуазных спецов собственными, как бы естественным путем отпала потребность в репрессивном аппарате. После деклараций о полной и окончательной победе социализма он даже формально стал явно лишним. И это притом, что практически все общество боялось и ненавидело его.

После смерти Сталина (1953 г.) в господствующем классе разгорелась борьба за власть между руководством госбезопасности и партии. Все козыри в этой схватке были на стороне представителей силового ведомства. Однако партийные руководители сумели привлечь на свою сторону руководителей армии, которые так же, как и все прочие чиновники, боялись чекистов и ненавидели их.

В результате с помощью армии аппарат госбезопасности был отодвинут от власти в государстве и сокращен. Репрессии прекратились. Общественная система стала демократичнее. Логическим завершением этого этапа борьбы за власть стала отставка маршала Жукова, получившего для войны с органами госбезопасности слишком большие полномочия, и концентрация всей полноты власти в руках руководителей партии.

Логика последующих этапов борьбы за власть несложна. Формально высшей властью в государстве был партийный съезд, а между съездами, выбранные им руководящие коллегиальные органы. При Сталине еще действовал аппарат госбезопасности, от которого никто не был защищен. Это и заставляло всех участвующих в принятии политических решений голосовать за то, что было нужно диктатору.

С ликвидацией репрессивного аппарата прежняя мотивация пропала. Партийное большинство стало надо заинтересовывать другими методами. Соответствующие обещания обеспечили поддержку этого большинства против других возможных преемников Сталина. Он стал единоличным главой государства.

Однако выполнять свои обещания Хрущев не спешил. А в отсутствие репрессивного аппарата игра против лидера перестала быть столь же опасной, как прежде. То, что при Сталине не могло произойти в принципе, здесь было очень быстро организовано. Партийное большинство, которое незадолго до того поддерживало Хрущева, теперь организовало его отставку (1964 г.). Наверх системы выдвинули новую фигуру, ( г.), идеально устраивающую класс чиновников.

За десятилетие переходного периода классовый состав советского общества упростился. Граница, отделявшая господствующий класс сталинского периода от привилегированного класса исчезла, и произошло их слияние в один класс. Руководители партии стали верхней частью нового объединенного класса чиновников, а госбезопасность заняло свое естественное, подчиненное политической власти, место среди прочих силовых структур государства.

Таким образом, советское общество «развитого социализма» было классовым, состоящим из двух классов. Во-первых, класс трудящихся, который мало чем изменился после сталинского периода. Во-вторых, господствующий, привилегированный класс государственных чиновников, который был коллективным собственником практически всех средств производства, и которому принадлежала политическая власть в государстве.

Коммунистическая декларация, что все богатства государства являлись общенародной собственностью, явно не соответствовала действительности. Выше это уже было доказано через анализ компонентов, составляющих право собственности. Но особенно наглядно это видно по тому, как позже (при Ельцине) была проведена приватизация этой собственности. Мнением народа (как бы хозяина общенародного достояния) никто даже не поинтересовался (правители народ собственником не считали), и взрыва народного недовольства это не вызвало (сам народ себя хозяином тоже не чувствовал). Такова истинная суть большинства советских деклараций.

В результате демократизации сталинской системы противоречия внутри советского общества снизились. Однако у хозяйственных руководителей пропал стимул к эффективной деятельности. Советская «волокита и бюрократия» захлестнули страну.

Если труд рабочего, выпускающего однотипную продукцию, еще можно было как-то нормировать и стимулировать (ввести «хозрасчет»), то более сложный и комплексный труд, к примеру, инженера или управленца, без рынка в большинстве случаев невозможно эффективно оценить в принципе. В результате для одних – уравниловка, когда заработок не зависел от квалификации человека и его реальной работы, а для начальников, тех, кто распределял доходы в условиях отсутствия объективных рыночных механизмов, – возможность получать гораздо больше, ничего при этом не делая.

Такое стимулирование трудовой деятельности, естественно, полностью отбивало желание работать. Советский Союз перестал сам себя содержать. Относительно сносный уровень жизни, причем гораздо ниже, чем у трудящихся развитых рыночных государств, обеспечивался только благодаря постоянной и все нараставшей продаже национальных природных богатств.

При этом в результате того, что на протяжении жизни нескольких поколений всем в стране распоряжалось государство, а предпринимательство было запрещено, и доходы человека фактически перестали зависеть от его квалификации, выполняемой работы или предприимчивости, господствующим стал иждивенческий менталитет. Все хотели чего-то от государства получать.

Переход к рыночным отношениям стал затруднен, в частности, и по этой причине. Поэтому позже значительная часть общества оказалась не готова к рынку, и на выборах голосовала за коммунистов, олицетворявших собой прежние привычные отношения.

И к демократии такой контингент тоже оказался не очень подготовлен. Мало кто понимал, что им в действительности нужно от власти. В нормальном обществе власть никому ничего не дает. Она только должна не мешать жить, и защищать от того, кто мешает людям жить и самим зарабатывать. В России же значительная часть общества, особенно те, кто в возрасте, по-прежнему хочет от государства что-то получать. Соответственно такой контингент легко подкупается действующей властью на выборах небольшими подачками.

С приходом к власти Брежнева господствующий класс чиновников получил в полном объеме свои привилегии, которые не додал им в свое время Хрущев. Прежний слой реальных хозяев страны расширился. Теперь в него вошли и все местные элиты до областного уровня включительно. Секретари обкомов партии (КПСС) фактически стали местными удельными князьями, которые могли почти бесконтрольно распоряжаться в своих областях всеми ресурсами не федерального уровня значимости.

Чиновники более низкого уровня тоже имели немало узаконенных привилегий и льгот, соответствующих их месту в государственной и партийной иерархии. Но главное, они получили возможность безнаказанно разворовывать страну. Здесь важно было только соблюдать меру, «брать по чину» и не забывать «отстегивать» начальству. Тогда все вышестоящие лица благосклонно закрывали на это глаза.

Такие отношения пронизывали всю государственную систему, начиная с Брежнева и его ближайшего окружения. Это была идеальная власть для чиновников, позволявшая господствующему классу в полной мере пользоваться своими многочисленными официально узаконенными привилегиями и негласными, действовавшими по умолчанию.

Страна работала в четверть силы, аппетиты чиновников росли, экономический кризис неуклонно надвигался. А коммунистическая пропаганда, как и прежде, продолжала на все лады расхваливать коммунистическую систему хозяйствования, твердить о преимуществах социализма над капитализмом. Монополизированные коммунистические СМИ бессовестно врали. Все отчетливо понимали, что вокруг сплошная ложь, и, не имея возможности хоть что-то изменить, продолжали эту циничную игру.

Попытка ( г.) как-то выправить ситуацию, заставить чиновников хотя бы находиться на рабочем месте, породила массу анекдотов, но эффекта, естественно, не дала. Кто же может отобрать уже спущенные господствующему классу привилегии, опираясь при этом на этот самый господствующий класс. А рецидив сталинизма с опорой на аппарат госбезопасности уже исключался. Все сословия, включая самих чекистов, воспротивились бы этому. Слишком некомфортным для всех было то время. Да и сам Андропов не страдал сталинской манией властолюбия, а просто пытался улучшить обстановку в стране в рамках системы.

сделал попытку что-то поменять. Для прекращения лжи, делавшей всю прежнюю систему абсолютно бесперспективной, были сняты коммунистические запреты, ограничивавшие деятельность СМИ. Очень осторожно стали разрешать некоторые рыночные отношения в экономике.

Появились кооперативы. Дефицита товаров они не устранили, на что был весь расчет, но занялись спекуляцией в условиях дефицита (а это один из вариантов проявления монополизма с вытекающим отсюда негативом) и обналичкой денег (перевод безнала в нал), запустив сдерживаемую до того неимоверными усилиями государства инфляцию.

Устранение прежних ограничений на деятельность СМИ добавило свобод господствующему классу. Тот начал дополнительные открывшиеся возможности использовать для борьбы за новые привилегии. Вылилось все это, прежде всего, в обострение борьбы за власть.

Больше власти и свобод желали себе местные, особенно национальные, элиты, имевшие к тому некоторые дополнительные предпосылки. Для того, чтобы получить дополнительную поддержку своего населения, в том числе и против центральной власти, они специально стали раздувать межнациональные противоречия. В СССР начались конфликты на национальной почве. Усилились сепаратистские настроения.

Уговорами, как центральная власть пыталась это делать в нагорном Карабахе, процесс, специально провоцируемый местными властями, было не остановить. А попытки пресекать силой, как в Прибалтике или Грузии, использовались опять же для разжигания обид на национальной почве и роста националистических настроений. Процесс отделения национальных окраин от СССР был запущен, и остановить его уже не было возможности. Любой кризис центральной власти привел бы к его немедленной практической реализации.

Свобода слова реально изменила статус представительной власти. До того она была полностью послушна партийной элите. А теперь в нее устремились новые кадры. Одни хотели себе власти и привилегий, которых не имели в прежней системе, некоторые к тому же еще искренне желали что-то улучшить в стране, третьи пытались сохранить прежний, устраивающий их коммунистический порядок. Монополия коммунистической партии на власть закончилась. В выборной власти разгорелась борьба. А освободившиеся о партийной опеки СМИ все это освещали.

В результате противоречий в господствующем классе власть в стране раскололась на два лагеря. Один – сторонников прежней центральной коммунистической власти, а второй включал все самые разнородные оппозиционные силы, пытавшиеся сообща с ней бороться, чтобы что-то оторвать в свою пользу.

Возникла реальная тенденция к установлению двоевластия. При этом лагерь оппозиции, не имевший пока реальной силы, делал все, чтобы привлечь к разгорающемуся спору за власть, народную массу. Этот расчет оказался верен. Народ, уставший от коммунистического негатива, копившегося десятилетия, когда ему представилась такая возможность, проголосовал в РФ (в июне 1991 г.) формально за президента , по существу же против власти коммунистической партии.

А дальше с некоторыми интервалами во времени последовала серия схваток наверху за власть. В августе 1991 года группой первых лиц Советского правительства в обход пустившего все на самотек президента СССР, Горбачева, была предпринята попытка остановить происходящие процессы путем установления военного режима (ГКЧП).

Однако народ был против такого поворота событий. Армия тоже. Свобода слова и СМИ сделали свое дело. Когда у людей появился свободный выбор между двумя законными властями, большинство выступило против прогнившей советской системы. В результате путч провалился, и Горбачев после этого очень быстро потерял все рычаги власти, которые перешли к оппозиции, в РСФСР к Ельцину, в других республиках к местным властям.

В споре о власти одна чиновничья группировка потерпела поражение от другой, ничем принципиально от нее не отличающейся. Классовый состав общества не изменился. Новая власть только перестала быть связанной прежними коммунистическими догмами, в частности запретом на частную собственность. Эти ограничения в какой-то мере сдерживали разворовывание страны. Теперь же ничто этому не мешало. Начался дележ ее богатств между представителями господствующего класса.

Трудящихся тоже пригласили к дележу, названному приватизацией, выдав каждому по ваучеру. Рынок показал его истинную ценность. За вырученные от продажи ваучера деньги можно было купить десять килограммов сливочного масла (в некоторых районах и того меньше). Естественно, приватизируемая собственность была на много дороже. Рынок обмануть нельзя. Он однозначно показал, что дележ основных ценностей в государстве прошел по иным механизмам, сделав тех, кто распоряжался этим процессом, и их ближайшее окружение, помогавшее организовывать процесс, очень богатыми.

Чиновники меньшего ранга тоже получали призы, соответствующие их уровню в прежней системе власти. Так что господствующий класс не изменился. Чем выше был его представитель в прежней государственной или партийной иерархии, тем большие возможности у него были при дележе богатств государства, тем богаче он стал в новых условиях.

Однако, даже получив огромные деньги и собственность, от чиновничьих возможностей никто отказываться не спешил. В России власть и деньги это разные формы капитала. При необходимости одно легко конвертируется в другое. И росту личного богатства чиновничья власть в России способствует не меньше, а зачастую больше, чем иные формы капитала. Приватизация это в полной мере продемонстрировала.

В советское время первая форма капитала (деньги и собственность) была ограничена. Все определялось второй формой капитала, чиновничьей властью, зависевшей от положения в государственной иерархии. В частности выше уже было показано, что реальным собственником всех богатств России был именно класс чиновников. Но в силу действовавших коммунистических ограничений и коллегиальности правления это было завуалировано и запутано. После того, как коммунистические ограничения были сняты, все упростилось. Каждый, кто обладал реальным капиталом в стране, получил свою его долю в «более устойчивой валюте» (деньгах и собственности), которой удобнее и проще распоряжаться, в частности передавать по наследству. С капиталом в виде чиновничьей власти последнее было несколько сложнее.

Естественно, дележ произошел не сам собой автоматически. В эту игру надо было играть с полной отдачей, делать правильный выбор, оказываться в нужном месте в нужное время и в нужной команде. Тех, кто ошибался, действовал не лучшим образом, несколько потеснили более удачливые и решительные, способные играть на грани фола. Но этот процесс борьбы за власть и доходы постоянно шел в чиновничьих играх и прежде. Ничего качественно здесь не изменилось. Просто правила игры несколько изменились, и во время основной приватизации, ставки в игре оказались очень высокими, и перераспределение капитала произошло более серьезное, чем было до того.

В 1993 году произошло новое обострение борьбы за власть в господствующем классе, между президентом (Ельциным) и представительной властью. Ельцин с помощью армии разогнал Верховный совет РФ и съезд народных депутатов, грубо нарушив конституцию, и совершив, таким образом, государственный переворот.

Основным моральным оправданием (с других точек зрения оправдания этому нет) для него послужило то, что в той представительной власти еще очень сильно было влияние коммунистов, и они тормозили «демократические реформы». Главным же итогом (а, следовательно, и истинной целью) этого путча был переход от парламентской республики, по крайней мере, это было продекларировано в российской конституции и на тот момент как-то реально работало, к президентской.

Раньше страна двигалась от монополии на власть к народовластию. Запустил этот процесс (без понимания сути им сделанного) Горбачев. Но до реального народовластия страна, естественно, не дошла. На этапе чуть расширившейся демократии сразу же началась схватка за власть между теми, кто обладал монополией на нее в прошлом, и новыми чиновничьими группировками. Последние выступали под флагом демократии и реформ, по сути же просто рвались к власти. Для победы реформаторы старались максимально использовать народ в этом споре, как бы двигаясь далее к народовластию. В результате ельцинского путча (1993 г.) система пошла в обратном направлении – от народовластия к монополии на власть. По крайней мере, Ельцин и его группировка, когда им стало это выгодно, очень легко поменяли свой прежний курс на противоположный.

При любых дополнительных привходящих факторах парламентская республика ближе к народовластию, чем президентская. Во-первых, президентская власть более закрыта. Решения принимаются в узком кругу, зачастую даже истинный состав которого неизвестен. Парламентская же власть более открыта для общества во всех отношениях. При принятии любого решения в парламенте происходит его обсуждение и анализ с разных точек зрения. В частности видна позиция всех, выступающих и голосующих. Кроме того в парламенте, как правило, есть хоть какая-то оппозиция, а потому бывает и критика. Если обществу по тому или иному поводу будет предоставлен выбор, как вариант – на следующих выборах, то это выбор уже будет более осознанным. Информации будет больше.

Во-вторых, общенародные выборы для реальности демократии далеко не самое главное. Зачастую, проголосовав на выборах, общество «сажает на шею себе» власть, которая, как выясняется чуть позже, не устраивает его. Однако, сделав свой «демократический» выбор в отведенное регламентом короткое время, общество оказывается заложником своего выбора на много лет, утрачивая реальную возможность все эти годы влиять на ситуацию. Таким образом, демократия действует только относительно короткое время перед выборами, в остальное же время ее по сути нет.

Для настоящей демократии общество должно иметь возможность относительно легко назначать новые выборы в любое время, таким образом, выражая недоверие прежнему своему избраннику и включая на время перед предстоящими выборами реальное народовластие. В демократическом обществе эта процедура вполне реальна, в обществе с монополизированной властью она преднамеренно усложнена властью. Однако при любом варианте применить ее к депутату из-за меньшего в сотни раз числа избирателей будет гораздо легче, чем к президенту. Соответственно народовластие в парламентской республике включается существенно проще.

Зачем ельцинской группировке был нужен устойчивый контроль власти, понятно. Приближался тот самый раздел собственности, ради которого все и затевалось. А парламент с сильной на тот момент реальной оппозицией, насколько мог, сдерживал этот процесс. После путча началось основное распределение государственной собственности. Возник слой очень богатых людей, приватизировавших основные богатства страны. И сложился он, естественно не из случайных людей, а из крупных чиновников (и их детей) а так же тех, кто был близок на тот момент к Ельцину и его семейству.

В 1996 году закончился срок Ельцина на посту президента. На очередных президентских выборах у новой власти произошла последняя реальная схватка с коммунистами.

Коммунистическая партия была уже не та, что прежде. При новой власти членство в компартии стало сильной помехой для того, чтобы занимать посты в государстве. Соответственно все чиновники, желавшие сохранить свои должности и привилегии, с коммунистической партией порвали, и весь административный ресурс был в распоряжении Ельцина. Это в частности, кроме привлечения избирателей на сторону Ельцина, позволяло еще, без серьезного последующего скандала, путем махинаций сфальсифицировать до шести процентов голосов (по оценке в избирательном штабе Лебедя, где я в те выборы какое-то время работал).

В распоряжении Ельцина были практически все государственные средства. Однако и этого ельцинскому окружению казалось недостаточно. Слишком велик был процент избирателей, готовых поддержать коммунистов против Ельцина, немало натворившего в стране за прошедшие годы (путч 1993 года, шоковая терапия, олигархическая приватизация, война в Чечне и т. д.).

Не исключено, что «для борьбы с коммунистами» была получена финансовая помощь из Америки. По крайней мере, только пьянством, бездарностью и некомпетентностью Ельцина сложно объяснить, сколько раз он предавал интересы России и Россиян. Все становится на свои места, если только это была плата за помощь, оказанную ему на выборах 1996 года.

Но огромные деньги это только инструмент, которым еще надо было грамотно распорядиться. Решающую роль в тех выборах сыграла комбинация с харизматическим генералом Лебедем.

командовал армией, располагавшейся в Приднестровье, за пределами России. Когда там начались военные конфликты на межэтнической почве, организованные молдавскими властями, он силой оружия защитил проживающих там российских граждан, вопреки категорическому приказу Москвы «ни во что не вмешиваться». За это он был уволен из армии, а в народе приобрел определенную популярность человека готового жертвовать личными интересами ради простых людей.

На выборах 1996 года Лебедь был одним из кандидатов на пост президента и в первом туре занял уверенное третье место с пятнадцатью процентами голосов, уступив только Ельцину и лидеру коммунистов . Сразу же после оглашения результатов первого тура он занял высокий государственный пост (председателя Совбеза) в аппарате Ельцина, таким образом, как бы призывая всех проголосовавших за него поддержать во втором туре Ельцина, давшего ему огромные полномочия по наведению порядка в стране.

В результате этой комбинации основная часть проголосовавших за Лебедя в первом туре, во втором туре поддержала Ельцина, что позволило тому вплотную приблизиться к пятидесяти процентам голосов (от числа проголосовавших). А с помощью подтасовок, организованных благодаря административным возможностям, Ельцин обошел Зюганова, победив в итоге с незначительным преимуществом.

Но взглянем на эти выборы и в частности на комбинацию с Лебедем, подарившую Ельцину дополнительные победные голоса избирателей, под иным, непривычным для нас углом зрения.

Вся эта комбинация была возможна только при соблюдении строжайшей секретности. Кто бы проголосовал за Лебедя, если во время предвыборной кампании было бы откровенно заявлено или хотя бы поползли слухи, что он подставная фигура, играющая в интересах Ельцина? В его избирательном штабе об этом не знал никто, кроме нескольких прикомандированных представителей от команды Ельцина. Но их истинная роль (и происхождение в штабе), естественно, тоже никому не были известны.

Руководитель избирательной кампании Лебедя, единственный его друг по жизни генерал , узнал о такой подоплеке в самом конце избирательной кампании, и после этого сразу же отказался в этом участвовать. За месяц до конца избирательной кампании Лебедя ее руководитель поменялся.