Изменяются ли Хартлэнд и Римлэнд

в результате операции в Афганистане

(ж. Центральная Азия и Кавказ, № 5, 2003)

Фарход Толипов

Кандидат политических наук,

Доцент Университета мировой экономики и дипломатии

Ташкент, Узбекистан

Введение

Однажды, в 1992 году, Милан Хаунер в заглавии своей книги о давней геополитической борьбе между Великобританией и Россией поставил вопрос: «Что значит Азия для нас?» Это была книга о «Большой игре». В ней Индия являлась главным фактором в решении центральноазиатского вопроса. Движение к теплым морям и т. н. железнодорожный империализм были двумя основными составляющими этого вопроса. (Hauner M. What is Asia to *****ssia’s Asian Heartland Yesterday and Today (London, New York: Routledge, 1992), P. 75, 96, 98, 115) Южная дуга Евразии тогда приобрела важную дуальную функцию: первая функция состояла в том, чтобы служить удобной платформой для угрозы Британской Индии; вторая функция заключалась в том, чтобы укрепить уязвимую линию жизни, связывающую две окраины империи.

Другой автор – Дэниель Пайпс – писал в 1994 году в своей статье «Событие нашей эры: бывшие советские мусульманские республики изменяют Ближний Восток», что нынешняя независимость республик Закавказья и Центральной Азии вызвала огромные импликации для Ближнего Востока и, особенно, для их непосредственных соседей – Турции, Ирана, Афганистана и Пакистана. Принимая во внимание тюрко-персидскую (можно сказать и тюрко-персо-арабскую) традицию центральноазиатских народов, он заключил, что благодаря их вновь обретенной независимости, карта от Турции до Бангладеш может испытать глубокие изменения в короткие сроки. (Pipes D. «The Event of Our Era: Former Soviet Muslim Republics Change the Middle East”, in M. Mandelbaum, edited by, Central Asia and the World (Council of Foreign Relations Books, New York, 1994), P.47-93.)

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

Мы сегодня можем утверждать, что выводы Хаунера о прошлом и Пайпса о настоящем подтвердились в том смысле, что после развала бывшего советского государства макрорегион Центральной и Южной Азии испытывает фундаментальную геополитическую трансформацию, которая оказывает огромное влияние не только на возникающий новый статус-кво в этой части мира, но собственно и процесс самоопределения народов Центральной Азии. Недавние события 11 сентября 2001 года и последующая антитеррористическая кампания в Афганистане лишь ускорила эти процессы.

Сегодня мы можем наблюдать, так сказать, геополитическую актуализацию и, что важно, растущее цивилизационное значение Центральной Азии в том смысле слова «цивилизация», в котором его использовал С. Хантингтон в своем «Столкновении цивилизаций». И думается, новый мировой порядок, который может возникнуть в результате мобилизации мирового сообщества против терроризма, будет включать в себя Центральную Азию в качестве жизненно важной части. Центральная Азия нынче сталкивается с тройственной проблематикой, которая была научно актуализирована и политически артикулирована: 1) новая пост-советская центральноазиатская геополитика сверхдержав и в целом геополитическая трансформация региона после 11 сентября 2001 года; 2) вхождение США в регион Центральной Азии – Хартлэнд Евразии – которое неизбежно меняет статус-кво в этой части мира; 3) установление стратегического партнерства между США и Республикой Узбекистан (РУз) в ходе антитеррористической кампании в Афганистане.

Геополитическое измерение терроризма и антитерроризма. Уроки Афганистана

Один из главных уроков Афганистана – это «открытие» того, что терроризм и антитерроризм имеют геополитическое измерение. Перманентная геополитическая борьба в зоне ИРАФПАК (Иран, Афганистан, Пакистан), которая велась по правилу «игра с нулевой суммой», привела ситуацию в этом регионе к геополитическому пату. (Ф. Толипов. Геополитический пат в Афганистане. – Центральная Азия и Кавказ, № 6, 2000; F. Tolipov. Geopolitical Stalemate in Afghanistan, in Central Asia and Caucasus, No. 6, 2000.) Эта патовая ситуация, главной жертвой которой стал Афганистан, стала одним из источников глобальной угрозы терроризма, которая исходила с территории этой страны в конце ХХ века. Начало антитеррористической операции в этой стране обнаружило факт тройственного заблуждения мирового сообщества относительно средств и методов разрешения афганского конфликта:

1) представление о том, что этот конфликт есть сугубо внутреннее дело Афганистана. Однако, на самом деле это было не так, и внешнее вмешательство оказалось чрезвычайно необходимым, неизбежным и единственно возможным выбором среди средств и способов разрешения конфликта;

2) убеждение, что не существует военного решения афганского конфликта. Однако решение оказалось прежде всего военным.

3) признание, что Исламское движение «Талибан» (ИДТ), или его часть, могла быть допущена к будущему правительству Афганистана. Более того, ИДТ само уже стояло в шаге от международного признания в качестве законного и действительного правительства страны. Однако после 11 сентября 2001 года ИДТ было обвинено и осуждено за то, что было всегда очевидно – в международном терроризме.

Итак, международное сообщество оказалось в заблуждении из-за: 1) ошибочной оценки причин возникновения и движущих сил афганского конфликта; 2) достаточно устаревшими представлениями о международном вмешательстве в конфликт и методах принуждения к миру; а также 3) неадекватным видением новых форм социально-политического устройства Афганистана.

В результате международное сообщество столкнулось со своего рода дилеммой: «универсальный антитерроризм versus национальный антитерроризм» или «геополитика versus антитерроризм». Эта дилемма может иметь огромные импликации для Центральной и Южной Азии. В связи с операцией в Афганистане, фактически, имеет место взаимное наложение двух реальностей – международной и объединяющей по характеру борьбы против терроризма, с одной стороны, и конфликтогенного и разделительного по характеру геополитического соперничества в макрорегионе Центральной и Южной Азии – с другой.

По существу, приходится признать, что ни собственно терроризм, ни условия для терроризма не ликвидированы в Афганистане. А это может быть сделано при условии решения двух взаимосвязанных задач: достижение полного успеха в военной фазе антитеррористической операции и создание полноценного государства-нации. Кто контролирует территорию – государство или иные силы – вот первейший, в принципе, простой и очевидный, в концептуальном смысле, вопрос, который, в то же время, слишком сложный в смысле применения по отношению к Афганистану. Другими словами, это вопрос о национальном и государственном строительстве. (Вспомним, что в последние дни своего правления ИДТ обращалось к националистической риторике и призывало афганцев объединиться в борьбе против «американских агрессоров, забыв, правда, в одночасье о «своих» иностранных наемниках).

Демилитаризация, декриминализация и возрождение государственности должны быть приоритетными задачами на ближайшее время, если мировое сообщество намерено устранить все возможные вызовы международной безопасности исходящие из Афганистана. «События 11 сентября 2001 года убедили нас в том, что слабые государства, как Афганистан, могут создавать такую же огромную угрозу нашим национальным интересам, как и сильные государства. Бедность не превращает бедных людей в террористов и убийц. Но бедность, слабые институты и коррупция могут сделать слабые государства уязвимыми для сети террористов и наркокартелей в пределах своих границ». (“The events of September 11, 2001, taught us that weak states, like Afghanistan, can pose as great a danger to our national interests as strong states. Poverty does not make poor people into terrorists and murderers. Yet poverty, weak institutions, and corruption can make weak states vulnerable to terrorist networks and drug cartels within their borders”). (The National Security Strategy of the USA, http://usinfo. state. gov/topical/pol/terror/secstrat. htm , September 2002.)

Тем временем, поскольку Афганистан потерял свою государственность и террористическая сеть выросла на его территории на фоне и благодаря интенсивному, массивному и деструктивному внешнему влиянию, сам процесс национального и государственного строительства не может развиваться иначе как через массивное, интенсивное и конструктивное внешнее присутствие. Краковский по этому поводу высказался точно: «Ключ к афганской проблеме следует искать не внутри Афганистана, а в странах, окружающих его… Хоть и верно, что афганцы люто независимы и выстояли вторжение могущественных захватчиков, также верно и то, что именно соседние государства раздували и поддерживали нынешнюю войну на протяжении более чем двадцати лет. Именно это внешнее вмешательство и вызванный им хаос позволили постепенный захват страны международной террористической сетью». (“The key to the Afghan problem is to be found not within Afghanistan but in the countries surrounding it… While it is true that the Afghans are fiercely independent and have stood up to mighty conquerors, it is also true that it is the neighboring states that have fanned and maintained ongoing warfare for now more than twenty years. It is also this external intervention and the chaos it has engendered that has allowed the country’s gradual hijacking by an international terrorist network”). (Statement by Dr. Elie D. Krakowski, Senior Fellow, Central Asia/Caucasus Institute, the School of Advanced International Studies, the John Hopkins University and Senior Fellow, American Foreign Policy Council at a Hearing on “The Future of Afghanistan” before the House Committee on International Relations, November 7, 2001.) Это еще один урок, который можно извлечь из геополитического пата в Афганистане.

Наконец, геополитический характер разделения Центральной Азии в начале XXI века также подтвердился уроками терроризма и антитерроризма в Афганистане.

Новая «Большая игра» в Центральной Азии?

(Военно-политическое присутствие США в Центральной Азии)

«К началу 2002 года большинство государств согласились с фактом, что сетевая угроза наподобие той, которую создавала Аль-Каида, требует сетевой международной системы, которая собирала бы информационные ресурсы и гармонизировала национальные цели…

… США и их союзники не могут рассчитывать только на realpolitik и прямолинейные оценки явных и ясных угроз в осуществлении внешней политики в эпоху неявных угроз из множества направлений. Но в то время как эта идеалистическое утверждение может указать направление для большой стратегии, все же оно не может более ее заменить, как это было с рейгановской характеристикой Советского Союза как ‘империи зла’. Большая стратегия требует решительного применения, так же как и высоких целей. И это прежде всего обязательства». (“By early 2002, most governments appeared reconciled to the fact that a networked threat like the one posed by al-Qaeda called for a networked international system that would pool information resources and harmonise national objectives…

…the US and its allies cannot rely only on realpolitik and hardnosed assessments of clear-and-present dangers in executing foreign policy in an epoch of ill-defined threats from multiple directions. But while this idealistic emphasis may help provide focus for grand strategy, it is no more a substitute for it than was Ronald Reagan’s ‘evil empire’ characterization of the Soviet Union. Grand strategy requires resolute application as well as high purpose. And it is, once again, an obligation”). (Strategic Survey, 2001/2002. The International Institute for Strategic Studies (Oxford University Press, 2002), p.14-15.)

Как признак такого нового стратегического подхода к новому типу угроз международной безопасности можно рассматривать недавно установленное американское военное присутствие в Центральной Азии в ходе антитеррористической операции в Афганистане. В марте 2002 года была подписана Декларация об установлении стратегического партнерства между США и РУз.

Итак, это геополитическое вхождение США в регион и, в частности, американо-узбекское сближение были вызваны во многом глобальной угрозой терроризма и действиями антитеррористической коалиции в Афганистане. Тем временем, сам этот факт побудил многих политиков, наблюдателей, экспертов и аналитиков вновь заговорить о возрождении борьбы между традиционными геополитическими соперниками. (См., например, С. Гуанчэн. – Шанхайская организация сотрудничества в борьбе с терроризмом, экстремизмом и сепаратизмом; М. Лаумулин. – Центральная Азия после 11 сентября. – обе статьи в Центральная Азия и Кавказ, №4, 2002.).

Установление стратегического партнерства между США и Узбекистаном стало не только подтверждением стратегического прогноза Зб. Бжезинского о геополитическом плюрализме в Хартлэнде Евразии, но и признаком превращения пост-советского Узбекистана в ключевое государство в глобальной стратегии США. На такое положение дел, кстати, также указывал еще в 1996 году и профессор Ф. Старр. (Starr, F. “Making Eurasia Stable”, in Foreign Affairs, Jan./Feb. 1996.). В то же время, приобретенный Узбекистаном статус стал подтверждением американской концепции ключевых государств. (See, for example, Chase, R. S., Hill, E. B., Kennedy, P. ’’Pivotal States and U. S. Strategy’’, in Foreign Affairs, Vol. 75, No.1, Jan/Feb., 1996.)

Это специфическое партнерство, следует отметить, – новый феномен не только для США в их отношениях со странами зоны традиционного российского влияния, но и в смысле формирующегося нового мирового порядка. Поэтому оно будет вызывать определенные международные и геополитические импликации.

«Соединенные Штаты сталкиваются с огромным вызовом в сохранении союзников и новых друзей, занятых войной, которая, может оказаться, будет проходить по чисто американской повестке. Действительно, трансатлантические отличия в представлениях об угрозах, превалировавшие до 11 сентября, начали вновь восстанавливаться в начале 2002 года, поскольку европейские столицы, как видно, смягчили антитеррористические позиции, в то время как Соединенные Штаты оставались в высшей степени встревожены…

В любом случае, сохранение более широкой антитеррористической коалиции требует беспрецедентной интенсивности дипломатии и степени сотрудничества с государствами, различающимися в культурном отношении». (“The US faces an enormous challenge in keeping allies and newfound friends focused on a war that may appear to conform to a purely American agenda. Indeed, the transatlantic differences in threat perceptions prevalent before 11 September began to return in early 2002, as some European capitals appeared to relax counter-terrorism postures while the US remained on highest alert…

In any event, maintaining a wider counter-terrorist coalition will require an intensity of diplomacy and degree of cooperation with culturally different powers that is unprecedented”.) (Strategic Survey, 2001/2002. The International Institute for Strategic Studies (Oxford University Press, 2002), p.7-8.) Такое беспрецедентное сотрудничество США с «отличными в культурном отношении» и «геополитически чуждыми» зонами не может не задевать интересы традиционных геополитических соперников США в этой части мира, а именно России, Китая и Ирана. Более того, на фоне «Большой игры» может начаться «малая игра» между самими центральноазиатскими государствами. Если это случится, то это будет наихудшим и самым драматическим последствием не только возобновившейся «Большой игры», но, прежде всего, независимости, обретенной этими государствами в 1991 году.

По всей вероятности, геополитическое измерение антитерроризма вызовет так называемую дилемму безопасности, с которой столкнутся как сами центральноазиаты в их взаимоотношениях друг с другом в контексте афганской кампании, так и Россия в своей политике по отношению к Центральной Азии. Вспомним, к примеру, заявление одного из российских официальных лиц – главы Федеральной пограничной службы К. Тоцкого, –который болезненно отреагировал на американское присутствие в Центральной Азии. Он откровенно высказался: «размещение военных баз США на территории Таджикистана возможно лишь на период антитеррористической операции коалиционных сил в Афганистане… Если же это надолго, то дружить не будем…» (Kommersant (Moscow), 18.01.2002)

Это заявление означает, помимо всего прочего, что некоторые политические круги в России все еще рассматривают этот регион как зону исключительно российского доминирования. Действительно, говоря о недопустимости американского присутствия в Центральной Азии они не замечают того факта, что иностранное военное присутствие в регионе не только (и не столько) американское; оно, так сказать, двойное, принимая во внимание постоянную российскую военные базы в Таджикистане и Кыргызстане, военные установки на территории Казахстана и, особенно, решение о размещении недавно созданных Коллективных сил быстрого реагирования (КСБР) ОДКБ СНГ в Кыргызстане. Такое двойное военное присутствие есть нечто иное, как отражение продолжающегося геополитического соперничества в отношении Центральной Азии и Афганистана между Россией и Соединенными Штатами. Эти две державы являются равными игроками в этой части мира, с точки зрения их военного присутствия здесь.

В этих условиях рассмотрение того, как эти две стороны оценивают свои интересы и интересы друг друга в данном регионе, поможет нам глубже понять модальность этого соперничества. Так, заслуживает особого внимания то, что каждый раз американские официальные лица повторяют следующий набор целей, преследуемых США в Центральной Азии: 1) содействие в укреплении региональной стабильности и безопасности; 2) содействие в строительстве демократических институтов и рыночной экономики; 3) стимулирование регионального сотрудничества; 4) обеспечение справедливого и прозрачного развития каспийских и в целом региональных энергетических и других природных ресурсов. Такая системная и официальная артикуляция четырех целей США в Центральной Азии, несомненно, облегчает анализ возможных краткосрочных и долгосрочных импликаций американского присутствия в Центральной Азии. В отличие от США, РФ никогда не артикулировала каких-либо стратегических целей в такой системной форме. Другими словами, российская стратегия была в большинстве своем реактивной, т. е. ни оборонительной, ни наступательной.

Тем не менее, помощник Джонс дала ясно понять, что американские цели носят антимонополистический характер, но не антироссийский. Она подчеркнула, что Центральная Азия более не является зоной «игры с нулевой суммой», и Соединенные Штаты вовсе не стремятся воспроизводить ‘Большую игру’ XX века в XXI веке. (USIA, 17.

В любом случае Россия обладает различными средствами противодействия, если ее жизненно важные интересы в Центральной Азии окажутся под угрозой. Поэтому, как точно заметил У. Мэрри, Вашингтон не более способен доминировать в Центральной Азии, чем Россия способна установить свое превосходство в Центральной Америке. (W. Merry’s presentation at the Marshall Center Conference in Almaty, 23 July, 2001)

Бурке заметила, демократия – это идея против которой террористы не имеют контр-аргументов. Американское военное присутствие, дополненное экономическим, может создать уникальную возможность для центральноазиатов, с одной стороны, и США – с другой. (EurasiaNet, Цит. по: “Vremya PO”, 23.10.2001) Более того, вряд ли можно отрицать, что региональная стабильность и безопасность, как и демократия, объективно в общих интересах всех ключевых игроков центральноазиатской геополитики. (Однако, следует признать, что этот тезис не многие разделяют). На поверхности политического процесса это нашло свое политическое и правовое подтверждение на московском саммите РФ и США в мае 2002 года.

Центральноазиатский комплекс безопасности vis-à-vis комплекса безопасности СНГ

Центральная Азия представляет собой полноценный и самостоятельный «комплекс безопасности», если использовать термин Б. Бузана. По его определению, комплекс безопасности – это группа государств, чьи интересы безопасности связывают их достаточно тесно, что их национальная безопасность не может реалистично рассматриваться отдельно друг от друга. (Buzan, B. People, States and Fear. An Agenda for International Security Studies in the Post-Cold War Era (Boulder, Colorado: Lynne Rienner Publishers, 1991), p.190) По Бузану, трансформация любого комплекса безопасности может принять одну из четырех форм: сохранение статус-кво; внутренняя трансформация; внешняя трансформация; ‘покрытие’. (Buzan, B. People, States and Fear. An Agenda for International Security Studies in the Post-Cold War Era (Boulder, Colorado: Lynne Rienner Publishers, 1991), pp. 216-221.) В случае Центральной Азии, по всей вероятности, второй и четвертый сценарии одновременно имеют место.

Действительно, все пять стран региона объективно не могут быть заинтересованы в сохранении статус-кво, поскольку последнее просто означает консервацию их зависимости, доминирования одной из сверхдержав и продолжение старой ‘Большой игры’ в ее деструктивной форме. Таким образом, центральноазиатские государства объективно предрасположены вести политику анти-статус-кво. Возникновение южноазиатского геополитического фактора в решении задач безопасности центральноазиатских стран есть, помимо всего прочего, признак этого изменения статус-кво в Хартлэнде и Римлэнде.

Внутренняя трансформация комплекса безопасности Центральной Азии происходит, согласно теории Бузана, потому, что «его базовая структура меняется в контексте его существующих внешних границ». Этот тип трансформации, в свою очередь, может принять одну из форм из следующего спектра возможностей: хаос, ‘региональное конфликтное образование’, режим безопасности, сообщество безопасности, наконец, региональная интеграция. Центральная Азия представляет собой пример внутренней трансформации, которая развивается в сторону сообщества безопасности и региональной интеграции.

Регион не испытывает внешнюю трансформацию, т. к. базовая структура комплекса не меняется ни посредством расширения, ни посредством сужения его существующих внешних границ (как того требует теория). Центральная Азия ни расширяется (абсорбируя другие территории) в каком-либо направлении, ни абсорбируется каким-либо другим более широким комплексом безопасности (даже таким, как СНГ).

Что же касается т. н. ‘покрытия’, регион испытывает, как было сказано выше двойное иностранное силовое присутствие. Этот случай представлен в теории понятием «зонтик безопасности». Другими словами, согласно Бузану, это добровольная форма подчинения определенной сверхдержаве. «При таком устройстве покрытие представляет из себя неравный союз. Локальные вопросы безопасности как бы подчинены ориентации доминирующей державы в области безопасности, и эта ориентация усиливается размещением военных сил этой державы непосредственно внутри локального комплекса». (Ibid, p. 220.)

Центральная Азия как бы покрыта одновременно российским и американским военным присутствием. Однако, присутствие – это еще не контроль. Поэтому вопрос стоит так: может ли и если да, то как может это присутствие служить задаче укрепления региональной безопасности в Центральной Азии, а не наоборот? Вопрос в том, могут ли и если да, то как могут интересы центральноазиатов быть сгармонизированы с фактом внешнего военного присутствия? Первый ответ на эти вопросы заключается в том, что общие интересы всех участников в борьбе с терроризмом в рамках антитеррористической коалиции отметают все возможные подозрения с каждой стороны – России, Китая, США и Центральной Азии – что укрепление российской военной базы и установление военного присутствия США, так же как и размещение т. н. КСБР, вызовут новую фазу старой Большой игры.

Другой ответ, однако, заключается в том, что перспективы регионального развития, включая проблемы безопасности, не могут, конечно, рассматриваться только в контексте борьбы с терроризмом. С этой точки зрения, для центральноазиатских стран жизненно важно не допустить соскальзывания процессов от сближения к столкновению, как и избежать возникновения так называемой дилеммы безопасности. Несмотря на то, что все пять государств региона не самодостаточны в обеспечении национальной, а значит и региональной безопасности, они нуждаются скорее в иностранной помощи в решении вопросов безопасности, нежели в зонтике безопасности.

Но это ни в коей мере не означает целесообразности политики типа «оставить в покое». Это лишь означает, что политическое, экономическое, военное и техническое содействие было бы более адекватным нынешним секьюритологическим потребностям пяти рассматриваемых государств, чем прямое военное вмешательство в строительство безопасности в регионе. Дело в том, что постоянное американское военное присутствие в Центральной Азии, по всей вероятности, не будет долго терпимо Россией и Китаем, но и постоянное российское военное присутствие, в свою очередь, также не может быть принято самими центральноазиатами, как и не может не сталкиваться с долгосрочными стратегическими интересами США. В идеале поскольку любой вид ‘покрытия’, будь то содействие или зонтик безопасности, должен отвечать прежде всего интересам реципиентов, представляется целесообразным, чтобы это ‘покрытие’ способствовало в конечном итоге созданию их собственной системы коллективной безопасности.

ОДКБ СНГ, членами которой являются три центральноазиатских государства – Казахстан, Кыргызстан и Таджикистан, и из которой Узбекистан вышел в 1999 году, не является более организацией, которая может обеспечить реальную систему коллективной безопасности. Анализ военных доктрин государств СНГ обнаруживает, что нет единства среди них в оценке вызовов и угроз безопасности. Стоит упомянуть, что в том же 1999 году еще два государства – Грузия и Азербайджан – также покинули ДКБ. Сегодня только 6 государств-членов СНГ составляют ОДКБ. Это Российская Федерация, Беларусь, Армения и три вышеупомянутые государства Центральной Азии. При такой композиции ОДКБ вряд ли может служить всему СНГ. Это может означать, что либо СНГ, либо ОДКБ являются фикцией.

А создание и размещение КСБР в Кыргызстане выглядит не своевременным, поскольку значительно ослабли наиболее крупные угрозы Центральной Азии из Афганистана; такие силы были бы наиболее релевантны тогда, когда «Талибан» стояло у южных границ СНГ и вероятность эскалации афганского конфликта в северном направлении была высокой. Кроме того, российская 201 мотострелковая дивизия и пограничные силы, дислоцированные в Таджикистане вскоре после развала Советского Союза были не в состоянии устранить эти угрозы, в особенности широкомасштабный наркотрафик. Следует также упомянуть, что террористические группы Исламского движения Узбекистана, их тренировочные лагеря и базы были расположены на территории так «хорошо защищенного Таджикистана».

В то же время, многие в России убеждены, что вывод 201 дивизии и российских пограничников из Таджикистана лишь обострит нестабильную обстановку в этой стране и поэтому-де нежелательно ее покидать. Более того, во время своего недавнего визита в Душанбе, столицу Таджикистана, В. Путин заявил, что Россия будет укреплять свою военную базу в этой центральноазиатской стране.

К сожалению, такая проблема, как укрепление всех центральноазиатских стран ради обеспечения их достаточного мощного противостояния любому возможному вызову, пока остается вне серьезного рассмотрения и анализа. В этом отношении тезис российского ученого Д. Тренина заслуживает внимания, а именно, что «угроза национальной безопасности России исходит не столько от международных террористов, экстремистов и сепаратистов, сколько от слабости новых государств… Иными словами, не талибы слишком агрессивны, а Узбекистан слишком слаб. В этих условиях Москве нужно не столько создавать все новые антитеррористические центры, сколько использовать свое членство в «восьмерке», отношения со странами СНГ, нефтяные и газовые проекты для борьбы с бедностью в Кавказско-Каспийском регионе и содействия социально-политической консолидации новых государств» (сюда можно было бы добавить ‘содействия их региональной интеграции’). (Trenin D. Unreliable Strategy, in Pro et Contra, Vol. 6, No. 1-2, Winter-Spring, 2001, p. 64.)

Есть еще одна организация, которая, на взгляд некоторых аналитиков, может выставить себя в качестве содействующего безопасности (или, точнее, обслуживающего интересы безопасности) Центральной Азии – Шанхайская Организация Сотрудничества. Она была создана в 1996 году и состоит из 6 государств. Это РФ, КНР, Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан и Узбекистан. Искомое ‘покрытие’ комплекса безопасности Центральной Азии со стороны ШОС может, однако стать искусственной надстройкой и привести, если так можно выразиться, к перенапряжению и перегрузке государств Центральной Азии в их поиске реального и адекватного регионального механизма институционализации политики коллективной безопасности.

Тем временем, принимая во внимание постоянство геополитического фактора и очевидную асимметрию между членами ШОС в политическом, экономическом и военном отношении, деятельность этой организации может оказаться не всегда эффективной. Приходится признать, в этой связи, что перспектива ШОС во многом будет зависеть от того, какую стратегию в ней изберут собственно страны Центральной Азии, смогут ли они скоррелировать свои стратегии в направлении большего единства, смогут ли они использовать механизмы и цели ШОС для достижения высокой степени гарантированности региональной безопасности и посредством этого большей интеграции в рамках своей Организации Центральноазиатского Сотрудничества (ОЦАС).

Возвращаясь к вопросу, поставленному выше о том, могут ли и если да, то как могут интересы центральноазиатов быть сгармонизированы с фактом внешнего военного присутствия (т. е. с покрытием), можно предположить, что есть четыре вида возможного геополитического статуса региона Центральной Азии.

Первый – это статус буферной зоны. Он, вероятнее всего, в интересах России, по крайней мере, по двум причинам: одна причина наступательного характера – рассмотрение региона Центральной Азии в качестве зоны своей исторической ответственности и геополитического контроля в своей долгосрочной стратегии движения в направлении Индийского океана; другая причина защитного характера – рассмотрение региона Центральной Азии в качестве зоны, которая предохраняет Россию/империю от непосредственного и прямого контакта с геополитическим соперником (вначале таким соперником была Великобритания, позже – США). Только буферный статус Центральной Азии мог служить этим геополитическим интересам России.

Второй возможный статус – это санитарный кордон. Он мог бы быть, скорее в интересах США, которые преследуют выше упомянутую стратегию геополитического плюрализма и провозглашают свое стремление не допустить (или предотвратить) доминирование в Центральной Азии какой бы то ни было державы.

Третья возможная роль – это плацдарм для экспансии, который, более всего, мог бы быть в интересах Китая. Последний объективно может рассматривать Центральную Азию в качестве своего геополитического тыла и быть предрасположенным использовать регион в своем движении на запад. Это движение может принять одну из двух форм – территориальная экспансия или расширение сферы экономического и политического влияния. Правда, первый сценарий выглядит маловероятным.

Все выше приведенные сценарии объективно не могут быть приняты центральноазиатскими странами, поскольку все эти три позиции, прежде всего, подразумевают ту или иную форму их подчинения воле и действиям внешних держав и пренебрегают волей и ролью самих центральноазиатов.

Поэтому единственно релевантный выбор государств региона – это стать объединенным центром силы. Сегодня становится все более очевидным, что они не могут быть полностью независимыми и суверенными государствами, пока они не воплотят принцип интегрированного, независимого и суверенного региона. Такой «проект», если ему суждено реализоваться, в свою очередь, объективно в интересах всех глобальных и региональных держав – участников центральноазиатской геополитики. Подходы этих участников к данному проекту могут служить точным тестом их реальных намерений в этой части мира.

Заключение

Из нашего анализа можно вывести несколько тезисов:

1. Узбекистан объективно несет особую историческую ответственность за центральноазиатскую эволюцию. Важно, чтобы содержание узбекско-американского стратегического партнерства была направлено на реинкарнацию Узбекистана как оплота стабильности и демократии в регионе и как движущей силы региональной интеграции. Сбудется ли это ожидание или нет, зависит, главным образом, от развития трех процессов – два двусторонних и один международный: 1) политическая воля и стратегическая готовность обеих сторон к имплементации Декларации о стратегическом партнерстве; 2) среднесрочное и долгосрочное видение американского военного присутствия в Узбекистане и в Центральной Азии в целом; 3) региональный и международный контекст.

2. Можно было бы подумать и, так сказать, о нео-«плане Маршалла» для Центральной Азии. (Еще в 1998 году У. Кунцвейлер из Военно-морского колледжа США выдвинул идею, что «первым шагом Соединенных Штатов должно быть признание Центральной Азии целиком в качестве ключевого государства». (W. Kunzweiler. “The New Central Asian Great Game”, in Strategic Review, Summer, 1998.) В то же время, «Соединенные Штаты должны быть реалистичны относительно своей возможности помогать тем, кто не желает или не готов помочь самим себе. Где и когда люди будут готовы сделать свою часть работы, там и тогда мы будем стремиться действовать решительно». (The US National Security Strategy, http://usinfo. state. gov/topical/pol/terror/secstrat. htm, September 2002.) Это важное и стимулирующее послание также и центральноазиатским странам.

3. Теперь решать самим центральноазиатам: миф или не миф – региональная система коллективной безопасности. Если они выберут идти порознь, то столкнутся с дилеммой безопасности и неизбежностью соперничества в вопросах безопасности; тогда им придется балансировать не только между внешними державами, но и, прежде всего, между самими собой внутри региона. Но если они выберут, что более вероятно, интеграционистскую стратегию тогда их действия в качестве единого центра силы дадут им реальную независимость, которая есть первое условие безопасности. В любом случае, интеграция или дезинтеграция, оба выбора, так или иначе, будут отражать высокую степень их взаимозависимости и поэтому иметь огромные национальные и региональные импликации.

4. В интересах всех центральноазиатских акторов отказаться от геополитической стратегии «игры с нулевой суммой» и перейти к стратегии «выигрыш-выигрыш». Только тогда возникающий статус-кво в этом регионе будет далек от того, что прогнозирует Зб. Бжезинский – «балканизации» Центральной Азии и Кавказа. Де-факто установленный геополитический плюрализм в этой части Хартлэнда не должен принимать форму геополитического антагонизма, основанного на традиционном дуализме «морская держава против сухопутной державы». Сам стиль рассуждений о констелляции интересов должен быть приблизительно таким, как, например, рассуждения Д. Глэдни (хоть и высказанные по отношению к одной сфере интересов): «Энергия будет оставаться экономическим побуждением к сотрудничеству и одновременно самым спорным вопросом между СНГ, Россией, Китаем, Ираном, Турцией, Японией и США… В интересах США и Японии поддерживать кооперативные энергетические отношения между Китаем и Центральной Азией». (“Energy will continue to be the economic incentive for cooperation and the most contentious issue between the CIS, Russia, and China, as well as Iran, Turkey, Japan, and the United States… It is in the U. S. and Japan’s interests to support cooperative energy arrangements between China and Central Asia”) (Gladney, D. Central Asia and China: Security Implications of Transnationalization, Islamization, and Ethnicization. Paper presented for the George Marshall European Center for Security Studies Conference “Regional Stability and Security in Central Asia”, 07-11 December 1998, Garmisch-Partenkirchen, Germany).) Кооперативные, т. е. «выигрыш-выигрыш» отношения – это то, в чем больше всего нуждаются те, кто находится внутри региона, и то, что ожидают те, кто – вне региона.

5. Уроки Афганистана диктуют необходимость доведения антитеррористической операции, проводимой в этой стране, по полного завершения и демонстрации ее эффективности. Иначе международная борьба против терроризма может обнаружить свою неспособность избавиться от геополитических расчетов и спекуляций.

6. Наконец, отвечая на вопрос, обозначенный в названии статьи, мы можем заключить, что Хартлэнд и Римлэнд действительно изменяются в ходе антитеррористической операции в Афганистане. Более точно, геополитическая трансформация Центральной Азии, вызванная развалом советского государства, лишь ускорилась после 11 сентября 2001 года. Центральная Азия, очень возможно, вскоре станет стратегически важным регионом мира. Она более не должна быть ‘покрытой’ Хартлэндом или Римлэндом как какой-то подчиненный объект, а представлять в Хартлэнде и Римлэнде саму себя.