По выходным всё как всегда.
«Пап, я творог и сметану привезла – сырников тебе нажарю. А суп будешь? Давай, уху сварю, а?!» – Лиза загремела сковородкой, тишина давила, хотелось звуков, любых. Хорошая была сковорода – добротная, тяжелая, сейчас таких не делают. Водрузив ее на плиту, как раньше, женщина потянулась за спичками и потеряно застыла.
С десяток лет это было своеобразной традицией, очень, очень редко нарушавшейся: в выходной она ездила к папе. Прибирала квартиру – мыла все, чистила, прыгала у плиты, а после, за обедом, когда отец ел только что сваренный супчик, она непременно объедалась мороженым – оно до сих пор было ее слабостью. Никто не тревожил Лизу по выходным, никуда не звал раньше пяти часов. Мама, муж, друзья – все знали – она у папы. Как всегда. Это даже не традиция была, привычка, въевшаяся намертво, почти канонический устой: выходной – папа. Незыблемое ей казалось, и вечное было в этих воскресных встречах. Безотчетное стремление наверстать однажды потерянное.
Дмитрий Михайлович обыкновенно встречал ее на остановке, они шли в магазин, по пути решая, чего хочется приготовить и что купить. Приходя домой, Лиза сперва намывала квартиру, и отец на это неизменно ворчал: не надо, мол, ну дай я сам…
- Сам – ты мог всю неделю, теперь – я! – Отбивалась Лиза. – Пап, ну мне не трудно, ты ведь знаешь! Тебе – лень или кажется необязательным, а мне, пойми, хочется, чтобы у тебя было чисто. Вот если б ты женился…
- Но я тоже что-то делать должен!
- Говори со мной!
Отчасти это примиряло Дмитрия Михайловича с бездействием. Говорил он подолгу, с удовольствием, о спорте и науке. Что далеко ходить, во всю жизнь это были его самые важные и любимые дела. И они единственные действительно всегда были, без них он, вероятно, пропал бы.
В молодости Дмитрий Михайлович, выступавший за университетскую сборную, добился завидных результатов. Он считался одним из лучших спринтеров среди студентов, и тренер столь уверенно прочил ему достижения значительнее, что порой, распустив горячее молодое воображение, Дмитрий Михайлович мощным рывком добегал до олимпийского пьедестала. Когда ты молод, прибавлял он – нет ничего невероятного.
В семидесятые они часто ездили на сборы – Дмитрий Михайлович любил вспомнить Кисловодск, постоянно участвовали в межвузовских соревнованиях и первенствах. Именно на беговой дорожке он встретил Катерину – будущую жену. Впрочем, надо сказать, Дмитрий Михайлович совсем не хуже плавал, на лыжах катался, и футболистом мирового уровня мог стать вполне – ничего невероятного. Они так жили – они верили, не боялись. Дмитрий Михайлович охотно рассказывал о лихих студенческих годах, спортивных победах, про поездки на картошку по осени, житье в общежитии, стройотряды… Вольно было.
С минуту женщина стояла, уставившись на пустой стол, а потом вдруг крикнула:
- Ой, пап, а масла-то почти не осталось! – Громкий выкрик, тяжело и нелепо упал в тишину квартиры, рассеялся, и докончила Лиза почти шепотом, – не на чем жарить…
Поднеся ладонь к конфорке, она представила, как могло быть. Ей показалось, что скрипнули темные полоски паркета в коридоре, за спиной, она затаилась, почти слыша: а на сливочном?
Папа бы наверняка спросил именно так!
Можно конечно, но как-то сырники… Пап, сбегаешь? Пожалуйста! – Обернулась бы она на звук. – И молока себе заодно купишь! Только смотри, чтоб не кислое! Ладно?! А я пока пылью займусь.
Отдернув руку, поднесенную слишком близко к огню, женщина медленно выключила газ. Если бы, если бы…
В комнате было жарче, чем на кухне – в окна палило солнце, и душно. Взяв сигареты, Лиза распахнула балконную дверь. Белой крошкой легла по полу, осыпавшаяся с деревянной рейки краска – пару лет Дмитрий Михайлович поговаривал о ремонте, но так и не дошли руки. А дом, хоть и медленнее, тоже старел. Ни дуновения с улицы. Тяжелый воздух недвижим, небо, почти белое, испускает нестерпимый жар. «Грозу бы нам что ли, – вздохнула Лиза, – глядишь, полегчало бы». Третью неделю изводила сорокаградусная жара, дожди не шли, и каменный город, с каждым днем иссыхая, становился все раскаленнее. В углу, в скудной тени, не приносившей облегчения, копошилась пара голубей.
- Вот нелепые птицы, и ведь хоть что случись, все им нипочем, так и будут курлыкать, обхаживать друг друга да гадить… – буркнула Лиза себе под нос, и оглянулась в поисках палки.
Стеклить балкон, чтобы голуби не залетали, Дмитрий Михайлович отказывался наотрез. А больше вроде и незачем. Спорить Лизе и делать по-своему не хотелось, убедить – не выходило никак, он легко разбивал все доводы. Разгонять же настырных птиц, Дмитрий Михайлович придумал нехитрым способом: брал старую лыжную палку и несильно стучал по подоконнику. И хотя, те были не из пугливых, и прилетали раз за разом, и шебуршали, пачкали, на Дмитрия Михайловича это не действовало. Иногда он без палки выходил, громко топая, размахивая забавно руками и беззлобно поругиваясь: «Кыш-ш! Кыш-ш! А ну, пошли отсюда быстро! Безобразие, нашли себе туалет! Пошли, кому говорят, пошли!» – шумел он на голубей. Чем неизменно веселил Лизу. Очень серьезный профессор, только в глазах таилась смешинка. Она от души хохотала, наблюдая за этим зрелищем:
- Пап, как думаешь, им страшно?! – Спрашивала, прислонясь к косяку.
- Не знаю, но улетают, видишь!
Папы не было и, отыскав облезлую, лишь местами еще красную палку, Лиза несильно постучала по решетке. Голуби замерли. И поведя головами в ее сторону, немного передвинулись к краю балкона. Она постучала сильнее. Тогда, потоптавшись на месте, словно раздумывая, птицы толкнулись лениво и зашуршали крыльями.
Лиза аккуратно прислонила палку к стене. Палка была ее или Юлькина, обломанная, тоненькая, лыжи те детские – самые первые – давно уже выбросили, а она уцелела.
Жарко… Нагнувшись к кофейной банке, потушить сигарету, Лиза этажом ниже, на соседнем балконе, увидела седенькую сухонькую старушку. Та тихо, задумчиво на нее смотрела и, по-видимому, давно.
- Что ж, ты милая, дочка, поди? – Вдруг спросила она, предвкушая чувствительный разговор.
- Дочка. – Невежливо и скупо ответила Лиза, не медля, нырнув в комнату.
Дмитрий Михайлович каждый раз по-особенному улыбался и здоровался с соседями, если встречал их, когда шел с дочерью. Было в этом и хвастовство, и гордость отцовская – не один я, посмотрите, какая красавица выросла. Лиза и впрямь была хороша: высокая, статная, и кроме того, удивительно похожая на маму. Только характер больше в отца – упрямый, но спокойный. Хотя мало кто помнил Катерину, сменялись жильцы теперь быстро, тех – старых – почти не осталось.
«Ну и пусть, – думала Лиза, замерев у окна. – Не хочу я ни с кем разговаривать. Мое это дело, их – не касается». Дернув штору, она пошла за тряпкой.
Боялась Лиза. Вопросов и разговоров.
Вместо холодной из крана текла вода чуть прохладная, но и такая, она была спасением при нынешней жаре. «А вдруг это та самая баба Клава, которую мы боялись?!» – неожиданно пришло Лизе в голову. Тряпка давно намокла, потемнела, а она все стояла, не вынимая рук из льющейся воды.
В детстве, когда они с сестрой играли в телефон – звонили друг дружке и болтали глупости, вместо того, чтобы спать, уставший шикать отец грозился: «А ну, хватит, а то сейчас вниз пойдете, к Клаве! Быстро спать!» Почему-то действовало. Жила эта мифическая баба Клава на самом деле внизу или нет, они не знали, но представляли себе злющую, сварливую бабку, со скрипучим недобрым голосом, крючковатыми пальцами – и становилось жутко. Но ведь может, она была милая добрая тетенька, да кто им теперь скажет?!
А Клава – Клавдия Матвеевна – действительно жила этажом ниже. Не злющая, не уродливая, она была из тех немногих старожилов, которые остались здесь. Дом заселяли давно, в начале семидесятых, Клавдии Матвеевне, как участковому врачу, пошли тогда навстречу, помогли вступить в кооператив, с тех пор она и жила тут. Уже и мужа похоронила, и друзей близких всех, одиноко коротая за днем день, за вечером вечер, вороша потихоньку ушедшее. Несмотря на годы, она хорошо помнила и Катерину, и девочек маленьких, и как понуро кивал Дмитрий Михайлович после развода на ее «здрасти».
Семья Авиловых ей нравилась. Родители – оба поджарые, спортивные, вежливые всегда, с улыбкой, и детки – две славные девочки-погодки, казались ей вполне счастливыми. Встретит их Клавдия, и нет-нет, да порадуется, глядя на ясные лица, переглянется с мужем согласно. А вот, поди ж ты, не заладилось что-то, остался ее сосед один – уехала жена и детей увезла с собой. Долго жил бобылем, худой стал, сутулиться начал. Она даже боялась – как бы ни запил, тосковал сильно. Седина появилась прежде, чем стала хаживать к нему женщина лет сорока. Но недолго ходила, гораздо дольше, на протяжении лет, наверное, четырех, встречалась потом Клавдии другая мадам. Породистая, по виду бойкая такая женщина и напористая, очень видная. Она не нравилась ей, Клавдия даже не смогла бы сказать почему, но сосед ее помолодел, расправились плечи, одежки новые появились. Однако семьи и с ней, судя по всему, так и не сложилось.
Клавдия Матвеевна ничуть не сомневалась, что увиденная ею молодая женщина – дочь Дмитрия Михайловича. За последние десять лет не раз наблюдала их вместе, бодро идущих из магазина, да и на балконе та часто курила. Просто было интересно которая – старшая или младшая, и поговорить очень хотелось. На улице больно жарко, не рассидишься на лавочке, не поболтаешь, а дома не с кем. Вот и спросила – так, чтобы беседу завязать. Да не вышло. Посетовав на скверную погоду и неразговорчивую молодежь, раздосадованная Клавдия Матвеевна уселась перед телевизором.
От мокрой тряпки на подоконнике оставались разводы. Но вообще, за неделю пыли налетело не так много. Пройдясь еще раз насухо, Лиза присела за стол. Столешницу закрывало толстое белесое стекло – так было и в детстве – она помнила. Играя, они с сестрой часто свозили его. Сушили листики под ним. Хранили рисунки. После праздников раскладывали открытки. Теперь под стеклом лежали фотографии. С большого, черно-белого, снимка весело смотрели родители Дмитрия Михайловича: мать – в ситцевом платье, в косынке, и отец в рубахе навыпуск, опершись на лопату. А на цветном, чуть повыше, был сам Дмитрий Михайлович с дочерьми. Лиза долго глядела на эту фотографию, сделанную у папы лет пятнадцать назад. И была рядом еще небольшая одна, тоже черно-белая, на которой мама держит их, совсем маленьких, за руки. И березки вокруг.
Такая же фотография стояла у Лизы дома. До того как родители развелись, Дмитрий Михайлович часто снимал их, и поскольку пленки никому не доверял, проявляя сам, встречалось немало почти одинаковых фотографий. Она забрала все такие себе.
Лиза отвернулась от снимков и затеребила медное кольцо верхнего ящика в нерешительности.
Ее последнее время назойливо грызла мысль, что папина жизнь была несчастливой и грустной. Одинокой. Она пыталась убедить себя, что это ошибка, искала в прошлом помощи, и не находила.
Чуть волнуясь, Лиза все-таки потянула за кольцо и вытащила из ящика сто раз читаное письмо, лежавшее между темно-розовых пакетов с фотографиями. Затертый на сгибе альбомный лист, пожелтевший, ворсистый…
«Дорогой Дим Михалыч…» - начиналось оно. По стремительным, крупным строчкам, почти без наклона, Лиза бежала, закрыв глаза. Мама прощалась.
Первое и последнее письмо жены Дмитрий Михайлович так и не смог выбросить. Убрал только подальше. И нашлось оно случайно, много лет спустя, когда разбирали с дочерью старые снимки. А после опять надолго затерялось в ящике. Теперь Лиза точно знала, где оно лежит – сама убирала.
Она возвращалась к детству – самому раннему, пытаясь найти там что-то радостное. Как бывает: поговоришь, вспомнишь и посмеешься, иногда взгрустнешь. С каждым днем она все чаще и дольше буквально жила в нем.
«Значит так, наверное, нужно, – успокаивала она мужа, переживавшего за нее, – пройдет, подожди немного».
Когда Лиза приезжала к отцу, мысли вертелись легче. В этих стенах шли первые четыре года ее жизни, и некоторые вещи с тех пор совсем не изменились. Она смотрела по сторонам, бродила по комнатам, и единственное отчетливо помнилось ей – развод родителей. Будто до того ничего не было. А должно быть много разного случалось, и хорошее, и счастливое. Но Лиза, как ни силилась, почти ничего не могла вспомнить. Звонила сестре в Питер, спрашивала. Юлька помнила больше и рассказывала про бабу Клаву, про окно, которое разбила ногой, когда показывала ей березку – на физкультуре в школе научилась, про орешки в шоколаде, которые они втихаря таскали ночью, про поход в зоопарк. И про то, как ушла мама. Папа счастливым не получался.
Всякая мысль, так или иначе, соскальзывала на развод. И даже здесь у Лизы ровная линия не получалась, скорее пунктир. Закроет глаза, и как рассыпанные бусы – обрывки воспоминаний. Вспышка за вспышкой, а между ними – беспамятство. Очень она странно помнила детство. Рвано, грустно. То, что хотелось, наоборот, забыть.
Ближе к тридцати годам она начала понимать, что пережил Дмитрий Михайлович, и сейчас это казалось ей невозможно несправедливым.
Лиза отложила письмо и прислушалась. Никто не шел, было тихо. В тот день они поздно вернулись с гимнастики. И в квартире было тоже тихо. Не горел свет нигде. Не пахло ужином. Молчал телевизор. Мама не ждала.
нашел в кресле. Лиза повернула голову: бордовое, с черно-красной полосатой накидкой и покатыми деревянными подлокотниками, оно стояло на том же самом месте. Только тогда в нем всегда сидела огромная лягушка – Квакша, которую сшила мама из старого халата. Поэтому, не считая головы и кончиков лап, она была синяя, махровая. Листок белел на пузе. Лиза не понимала, что случилось, но папа читал и плакал, и Юлька, обняв его руку, ревела. Скорее от жалости к ним она тоже захлюпала носом...
Наверно, мама вернулась на следующий день, или позже, этого Лиза не помнила. Папа говорил ей, что между письмом и разъездом прошло около полугода. Она удивлялась, и по ночам пыталась вспомнить хоть что-нибудь. Одно лишь смутно проступало: как они втроем пришли под окна роддома, и мама с последнего этажа бросала им вниз конфеты. В синем фантике с красным цветком. У них должна была появиться сестренка, говорил папа. И все. Лиза сама додумывала и строила то, чего не знала наверняка.
Мама действительно не могла написать однажды письмо и уйти навсегда. Все началось раньше. До того вечера. Это они с Юлькой не видели и не понимали – маленькие совсем были, а папа?! Папа-то чувствовал, видел. Конечно, он знал. Мама стала пропадать или возвращаться поздно, как это обычно бывает? А потом? Когда живот полез, как скроешь тут?! Когда мама металась, не зная куда бежать, как быть…
Дмитрий Михайлович был готов растить чужого ребенка, только бы ничего не менялось. Он просил Катерину, а та любила по-молодому взахлеб, отчаянно, ей казалось, что начинается настоящая жизнь, без цифр, не математически сухая и точная.
Дмитрий Михайлович сидел за столом, склонившись к листам, мелко исписанным уравнениями, постукивая ручкой в такт напряженным размышлениям. Катерина присела рядом, положив голову ему на плечо:
- Девочки уснули. – Шепнула на ухо.
- Что?... – Дмитрий Михайлович положил ручку. – Катька, ты знаешь, я, кажется, понял, как решить задачу! Катька!
Она засыпала, глядя на дрожащий круг света над столом, и все чаще ей снились цифры – черные, тяжелые – они сыпались сверху, без остановки, а она не могла пошевелиться, убежать, цифры засыпали ее почти с головой…
Не будет этого больше! – думала она. Не будет! – летела, улыбаясь чему-то. А возвращаясь домой, смотрела на детей и плакала. И резво толкался малыш от другого.
После того ноябрьского вечера с письмом в Лизиной памяти сразу появлялась теплая душистая поляна, солнечная и большая, незнакомый рыжий дядя и нерадостно улыбающаяся тетя – Анна Ивановна. Широко расставив руки, она бодро говорила, вертя головой: «Ну, будем знакомиться! Ты, наверное, младшенькая – Елизавета, а ты – Юлия, так?!» И мама кивала – так, так, а Лиза смотрела на светлые кудри сестры, которые сказочно золотились на солнце. Как у настоящей принцессы. Юлька уже давно красится, и таких светлых волос у нее больше нет.
Совсем не помнила Лиза, как они расстались с отцом, и переехали. Как вокруг стало все новым, чужим: квартира, садик, у Юльки – школа. Подружки, игрушки. Даже Квакшу не взяли. Больше не было диафильмов по вечерам на светлой стене. Загадочных пленок в белых баночках. Страшной маски из дерева, которая оскалившись, стояла на полке. Маску эту вырезал приятель Дмитрия Михайловича, живший с ним в одной комнате, в университетском общежитии. Было время, когда многие студенты вдруг увлеклись африканскими штучками, и по картинкам в журналах пытались их копировать. И талантливо выходило. Дмитрий Михайлович дорожил этой маской.
Маленького столика не было, за которым они, друг напротив друга, обычно кушали. Одна мама осталась прежняя. Только сердиться на них стала часто. Дети напоминали ей девять лет, что были прожиты с Дмитрием Михайловичем. Его напоминали.
Однажды она вернулась с работы, снимала пальто в прихожей, из комнаты слышались возбужденные голоса дочерей. Заглянула – девочки играли в лото. Громко спорили о чем-то, а потом вдруг дружно засмеялись, и стали бросаться картинками. Знакомые нотки неприятно резанули слух, и Катерина, хлопнув по стене, прикрикнула:
- Тише! Раскричались на весь дом!
Девочки настороженно притихли.
- Лучше бы книжку почитали, чем играть бесконечно!
На другой день Катерине чудился укор в зеленых глазах, осуждение в молчаливой игре в кубики. И она опять срывалась на крик.
А однажды дядя Вася стал папой. А папа – просто Димой. По словам Юльки, так велела мама.
Еще Лиза помнила драку в подъезде на лестнице. Это было поздно вечером. Они с сестрой уже спали, когда прибежала мама и, сдернув их с кроватей, потащила вниз. В пижамах, в наспех подвернувшихся сандалиях.
Катерина не то кричала, не то плакала, мужчины громко, резко что-то говорили. Больше ни разу девочки не видели отца таким. Сжатые кулаки, голос совсем другой – чужой, жесткий. Разнимал прибежавший на крики сосед, которому Катерина, сбивчиво пыталась объяснить, что происходит.
Встав из-за стола, Лиза осторожно выглянула из балконной двери. Старушка снизу исчезла, и она несмело встала в проеме, готовая исчезнуть, если та вдруг появится. Мысли своевольничали. «И папа как уехал…» - подумала она рассеянно. Иногда случалось, Дмитрий Михайлович уезжал на конференции, то в Суздаль, то в Вену, и тогда Лиза все равно приходила ненадолго – прибраться. У нее было именно такое ощущение.
Она задумчиво смотрела на заоконный пейзаж. В отличие от квартиры, все вокруг сильно изменилось. Сгинули пятиэтажки – посносили их, и папин дом теперь был окружен двадцати двухэтажными громадами. Белыми, хвастливыми. И смотрелся нескладно и обветшало. Таких домов, в девять этажей, осталось всего два: папин и наискосок еще один. Пара обшарпанных кубиков, которую по ошибке оставили в коробке с новыми. Дмитрий Михайлович, отчасти, и по этой причине тянул с ремонтом, надеялся, и жильцы поговаривали, что следующие на снос – их облезлые домишки. Зачем затевать ремонт, если вот-вот переселят?!
Вырубили клены, расширяя площадь под новостройки. Оставили только узкий газон, и у каждого подъезда воткнули по две квадратные клумбы, за которыми ухаживали черные мужички в рабочей одежде. Нередко в окна доносились их гортанные перекрикивания.
Зато школа, видневшаяся вдалеке, за деревьями, где Юлька начала учиться, осталась – не тронули ее. Только перекрасили в светло-бежевый. У Лизы в памяти она была красно-розовая. И Юлька с букетом огромных астр на крыльце.
Дорожка к магазину была пуста. Лиза постояла еще минуту и вернулась за стол. Снова долго смотрела на фотографии, медленно водя тряпкой по стеклу.
Самая острая и яркая вспышка в ее памяти – как отец приходил в садик. От этого воспоминания ей делалось тяжело и тоскливо. Выть в пору.
После развода мать запретила им видеться с отцом, звонить, говорить, если вдруг он придет.
А Дмитрий Михайлович пришел. В садик, к ней. Лизина группа гуляла как раз перед обедом.
Дочь качалась на качелях. Он долго смотрел на ее худенькую спину, черные длинные косы, скачущие по плечам. Долго не решался окликнуть. Лиза напевала какую-то песенку едва слышно. Дмитрий Михайлович не замечал никого: детишек, возившихся в песочнице, двух девочек, играющих на веранде в дочки-матери, мальчишек, притаившихся в кустах, и замышляющих нападение…
Он видел только две косы и красный сарафан в клетку. Лизуня – силился позвать Дмитрий Михайлович. И не мог. Стоял, просунув пальцы в заборную сетку.
Первая заметила воспитательница и, подойдя к качелям, негромко сказала:
- Лизок, посмотри, кто пришел!
В новом саду уже, конечно, знали о том, что Лизины родители развелись, судачили потихоньку, а про себя жалели.
Дмитрий Михайлович заулыбался, расправил плечи, провел руками по волосам, волнуясь.
Дочь не обернулась, продолжая качаться. Выше, выше, сильнее.
- Лизок, папа пришел! – Повторила воспитательница громче, махнув рукой в сторону забора.
Но та молчала, вцепилась только покрепче белыми пальчиками, качелей не останавливая.
- Лиза, Лиза! К тебе папа пришел! – Загалдели вдруг и девочки, забыв свою игру.
Блестели ее глаза, но упрямо сжав губы, Лиза продолжала качаться. «Глупые, – твердила она про себя. – Неужели думают, что я не слышу?! Не хочу обернуться?! Папа ведь пришел!» Шумел ветер в ушах, взлетала юбка и опускалась.
- Злая! – Обозвала ее одна из девочек и поскакала к песочнице. Воспитательница пошла к забору.
А Лиза продолжала повторять: «Мама ясно сказала – нельзя. Нельзя. Нельзя…». Она так и не слезла, не обернулась, даже когда папа ушел.
Лиза этого не могла себе простить. Чем старше становилась, тем больше глодала жалость к отцу, и бессильная злоба. Вспоминая, она переживала вновь, охватившее на качелях, чувство страха и растерянности. И становилось жутко от недетской жестокости. Она бежала, вымаливать прощения у папы.
Не добегала. Не отыскивалось слов. Простить – возможно. Не забывается такое.
Папа! Я не думала!
Что изменится? Сделанного – не воротишь.
В тот же день, ночью, Юлька пробралась к ней на постель.
- Не спишь? – Шепотом спросила она.
- А что?
- Тише! - Юлька чем-то зашуршала. – Дай руку.
Лиза протянула ладошку, в которую сестра положила две конфеты.
- Я уже съела, это – твои. Папа принес сегодня. Ешь, это твои любимые...
- Ты с ним говорила?! – Лиза схватила Юльку за руку.
- Тише! – Снова шикнула на нее та. – Да, после школы. Маме ничего не скажем! Обещай!
- А… так можно?
- Можно. Папа нас тоже любит…
- Я не скажу! – Тихо пообещала Лиза. - Честное слово!
А спустя несколько дней она с отцом сидела в маленьком деревянном домике: папа читал ей любимую книжку про мышонка Пика. Воспитатели работали сердобольные и жалостливые. Не знали, что Лизе запретили говорить с отцом, догадались. Не усмотрели ничего дурного в том, что ребенок посидит недолго с папой. Катерине об этом никто не проболтался.
Как-то раз Лиза с Дмитрием Михайловичем пробовали найти эту сказку. В шкафу сохранилось много детских книг: какие-то без обложки или порванные, а некоторые – почти как новые. Лиза подолгу держала в руках каждую, осторожно перелистывая странички, разглядывая картинки, и пытаясь осознать, что они с Юлькой читали их все двадцать шесть лет назад. Не верилось. «Муха-цокотуха», «Мойдодыр», «Двенадцать месяцев», «Сказки леса», «Гуси-лебеди»… много чего было, они с отцом пересмотрели всю стопку. Но именно той – про мышонка – не оказалось, и Лиза всерьез расстроилась. Памятная была книжка, особенная. Правда, текст они нашли в интернете, перечитали. Он показался наивным и трогательным.
Вообще, не любил Дмитрий Михайлович эти годы вспоминать. Говорил, что – было и прошло, чего уж теперь. Никогда он не винил девочек, ни разу, за то, что они надолго стали чужими. Изредка мог посетовать на Катерину, и то – скупо.
«Характер, конечно, у вашей мамы… Я думал, она повзрослеет, изменится», – говорил он дочерям, когда спрашивали.
Женщина водила ногтем по буквам на крышке компьютера. Вдруг резко открыла, чтобы включить. Загорелись зеленые огонечки, и, встав, Лиза заходила по комнате.
Мама всегда говорила им, что папа мало уделял ей внимания. Работу свою любил больше, и мало интересовался остальным. Она была молода, ей еще многого хотелось, для нее жизнь только начиналась. Свободы хотелось. Нежности и внимания. В театр сходить. Вместе выбрать подарки. Пожаловаться на усталость… Десять лет разницы для них превратились в гигантский разрыв – от старта до финиша на дистанции в сорок два километра. Марафонец не добежал.
Дмитрий Михайлович брал жену «на вырост», Катерина исчезла прежде, чем повзрослела.
Правда, иногда она чувствовала себя виноватой. Могла назвать себя сволочью. Пожалеть бывшего мужа. Лиза не любила, когда мама говорила: «Я испоганила Диме всю жизнь»... Или: «А если бы я осталась с вашим отцом»... Уходила. Родители все равно бы развелись, позже, раньше, неважно. Удивительно, но мама и папа для нее существовали по отдельности. Она не помнила их вместе. Только врозь. Папа отдельно, мама отдельно. Для нее была недосягаемой их общая жизнь – как декорация без смысла.
Она подошла к шкафу – протереть полочки. На них стояли поделки, которые они мастерили в детстве. Папа их бережно хранил. А столько лет прошло – думала она, глядя на них. Потрогала пальцем несуразного футболиста на кругляшке картона. У ноги лежал мячик – желто-черный.
Дмитрий Михайлович, даже выйдя на пенсию, не оставил футбол. Ездил, играл, только все реже.
- Пап, я тебя ведь лепила, – прошептала Лиза.
Мечта его о большом спорте не осуществилась. Тяга к науке оказалась сильнее. Приехав из Ожерелья, поступать в Московский университет, он так в нем и остался: после пятого курса поступил в аспирантуру, а потом начал преподавать. Очень любил науку, считал основой основ. А главное – в ней был смысл. И он не мог смириться с тем, что Лиза в свое время не пошла на мехмат, по его пути. «Эх, голова у тебя хорошая, – вздыхал он тогда, – жалко. Могли бы вместе работать… Я бы знал, что ты продолжишь мои расчеты, мне было бы спокойно. А так – кому всё это останется? Внуков нет…» А Лиза, как ни силилась, не могла представить себя не только математиком, но и вообще ученым. Она считала, что наука – занятие сугубо мужское, во всяком случае, в математику, физику и химию женщинам посоветовала бы не соваться.
Лиза вернулась к компьютеру. Последние годы Дмитрий Михайлович с головой погрузился в численное моделирование термохимической конвекции. Геофизика настолько увлекла отца, что переключить его на какое-либо другое дело едва ли было возможно. Он считал, считал. Часто слышала Лиза, позвонив – спросить как дела – в ответ: «Нашел, Лизка! Представляешь, нашел, где ошибка! Сейчас запущу счет по новой, и увидим тогда!»
И так месяц за месяцем, в течение многих лет. Дмитрий Михайлович готовил переворот. Было опубликовано несколько статей, написанных им на основе вычислений, кроме того, он защитил докторскую. Радостное было событие, они очень его ждали, волновались. Долгое время Лиза потом здоровалась шутливо: «Привет, мой доктор!» Дмитрия Михайловича искренняя гордость дочери подстегивала, и ему хотелось рваться вперед и вперед. Его упорство было удивительным.
Он любил разъяснять ей теорию: что происходит, как, почему. Сыпал терминами и цифрами – циклы Вильсона, числа Рэлея и Пекле, мультигридная схема, декартовы координаты, будто они на равных: отец – мехматянин, и дочь – художник-декоратор. И все же Лиза слушала его внимательно. И диссертацию читала, проверяя ошибки и знаки препинания. Дмитрий Михайлович, сидя рядом, спрашивал ее: «Ну как?» Лиза говорила – сложно. И очень внушительно.
Отыскав на рабочем столе нужную папку, Лиза открыла последние папины расчеты.
В общем, она приблизительно представляла, о чем толкует отец, но большая часть была непонятна, а что-то казалось просто непостижимым. И главное – все это не вызывало особого интереса и восторга. Не было желания разобраться, проникнуть в суть. Дмитрию Михайловичу был нужен слушатель, и она слушала. Правда, смотреть на маленькие трехмерные модели Земли ей действительно нравилось – завораживало. На мониторе сходились и расходились континенты, мелькали цифры, исчезали, чтобы переродиться, моря, за секунды пролетали миллиарды лет, на графике неровными зигзагами ползла кривая…
А Дмитрий Михайлович, начиная рассказывать о своих вычислениях, преображался невероятно. Светлели глаза, чуть густел от волнения голос, смешно подрагивал нос с горбинкой – у дочери точь-в-точь такой же. Будучи девчонкой, Лиза ужасно не любила свой нос – хотела ровненький, все вертела зеркалом и пыталась представить себя с другим – красивой.
Остановив бегущие цифры, женщина снова подошла к полкам. Футболист все так же стоял, присогнув левую ногу для удара. Она посмотрела выше.
«Пап, а эта корзина из шишек – это в Алуште продавали такие, я насмотрелась и сделала потом сама. Смотри, лак почти не потрескался, и шишки блестят как прежде. И плоский камешек с картинкой – это Юлька рисовала – тоже алуштинская мысль. Правда, на нем краска сильно потускнела, подстерлась, хотя различимо и море, и чайка, и сосна на горе». Она аккуратно поднимала каждую поделку, чтобы вытереть пыль под ними.
Дмитрий Михайлович часто говорил, что купленные вещицы с этими самодельными творениями никогда не сравнятся. А для детей это была целая эпопея – мастерить подарки на праздники. Готовились долго, придумывали, шептались по ночам, таясь от родителей, писали в блокнотиках, что кому подарят.
На последний день рождения, когда Лиза спросила отца, что ему подарить, Дмитрий Михайлович ответил – ничего. «Курить брось! – добавил, подумав. – Я буду счастлив!» А до того, он мечтал выдать дочь замуж за хорошего человека. Прямо так и говорил: «Мне бы тебя за человека хорошего выдать…» И все ему не верилось, что успел.
Лиза бродила с тряпкой из угла в угол и все вспоминала, вспоминала… Каждая вещь говорила что-то особенное свое. Юлька не приезжала сюда, а она ничего не трогала, не хватало решимости. Всё было больно. Если бы кто-то мог собрать вещи и вынести. Или чтоб они исчезли сами собой. Раз – и нету. Как не было. А здесь до сих пор всё как всегда.
«Пап, а ты помнишь, как мы ездили на юг втроем – ты, я и Юлька, когда всё наладилось? Ты научил меня плавать! Мы так ликовали после первых самостоятельных метров! А шумные дискотеки по вечерам?! Ты сидел и смотрел, как мы бесимся. Мы лучше всех танцевали! А помнишь, в соседнем номере жила славная женщина, у нее еще сын был – Ванюшка, мы играли на пляже вместе, строили башни из песка и камушков, рыли тоннели. Послушай, пап! Я подумала: а не было ли у вас романа?! Ну, скажи, сейчас-то мы уже выросли, был?! А помнишь, как накануне отъезда я переела абрикосов, и всю ночь мне было очень плохо? Ты боялся, и всю дорогу со мной мучился, только к Одессе полегчало. Зато там мы даже в театр сходили, на «Бахчисарайский фонтан», помнишь?! – у нас до поезда был почти целый день. Я помню…»
Она тяжело опустилась на стул, зажмурив глаза.
- Папка, я так мало тебя любила, заботилась о тебе…
Уткнувшись носом в холодное стекло черной рамки, за которым улыбался Дмитрий Михайлович, Лиза поняла, что, наконец, плачет.
Не могла. Знакомые косо поглядывали. Юлька – та долго плакала, а Лиза как каменная ходила, молчала. Отпустило спустя полгода.
«Почему, почему легко любить ушедших… Пап, я со всем согласна, все принимаю, не буду никогда спорить…»
Лиза вспоминала, как ждала Дмитрия Михайловича на остановке, было промозгло, ветер путал волосы, мерзли руки, она сердилась – неужели так трудно выйти пораньше?! Увидела на другой стороне дороги знакомую фигуру – чуть ссутуленные плечи, спешащий полушаг полубег… Забежал в переход. Не улыбнулась, обняла раздраженно...
