Россия возможная

Россия возможная

31.03.2013 / Вер. 2

А. Бахмин

Содержание

Задача...................................................................................................................................................................... 1

Россия как иное............................................................................................................................................... 1

Еще немного Дугина.................................................................................................................................. 25

Выяснить что такое было-есть-может быть Россия. В меньшей степени интересует то, что было, в большей: есть ли хоть кто-то, кто обсуждает, что такое Россия в будущем, иное, чем она уже была.

Трехтомник «Иное. Хрестоматия нового российского самосознания», выпущенный Русским институтом в 1995 году, содержит ряд интересных статей по теме, хотя настроение многих из них проникнуто романтизмом и проблемами 90-х. В данном обзоре больше приводятся общие соображения о сущности России и то, во что она может развиться, чем корни ее «инакости», о которых, например, пишет Т. Шанин («Россия как "развивающееся общество".
Революция 1905 года: момент истины»). Следует отметить, что авторы сборника – разнокалиберны, идеи некоторых – несовременны, ряд авторов развивает тему России как евроазиатской цивилизации, что роднит их с Дугиным. Ниже следуют основные моменты ключевых статей сборника.

С. Чернышев в «Апологии составителя» рассматривает понятие «иное»:

«Иное само по себе, взятое без "не", превращается в Третье, намек на переход от дихотомической понятийной системы – к троичной. Благодаря этому целая треть мира, не имевшая статуса в мире Tertium non datur и потому как бы невидимая, вдруг возникает в поле зрения и оказывается не менее, если не более реальной, чем привычные полюса оппозиции.

Это – знак перехода к троичному мышлению, знак радикального расширения концептуального пространства. Поднимаясь над плоскостью, мы обретаем чудесную способность увидеть такой странный предмет-инорог, как Россия. Похоже, он имеет собственный онтологический статус, свое смысловое пространство, отличное как от задворок Запада, так и от предбанника Востока. Полнокровное, органичное Бытие, а не ублюдочную "самобытность".

Тогда мы вспоминаем, что культура, в которой живем (в отличие от науки, плодами которой пользуемся), изначально трехосновна. Христианская интуиция троична. Из истории европейской культуры всем памятна триада идеалов на знамени Французской революции ("свобода - равенство - братство"). Правда, не принято обсуждать, что означало это "братство" и куда подевалось потом.

Инакость, троякомыслие – вот что сближает необъединимых, уникальных иноков, участников проекта "Иное": иные из авторов сознательно пользуются троичными понятийными структурами, другие прибегают к этому интуитивно. Благодаря этому предмет-невидимка, предмет-оборотень оказывается хоть как-то уловим в концептуальные сети, русское инобытие впервые обретает понятийный статус.

Здесь – самый очевидный, поверхностный слой замысла "Иного".


Традиционным принципом объединения мыслителей и интеллектуалов служила партийность – приверженность общей идее. В межчеловеческом пространстве авторов "Иного" витает предчувствие принципиально иной духовной общности: корпорации лиц, осознавших, что они в той или иной мере обладают (не по собственной воле) каналом личного Откровения. Факт Откровения объединяет их вне зависимости от того, в какие именно словесные оболочки они склонны облекать то, что им открывается. Таким мог бы стать несбывшийся союз Вебера с Дюркгеймом. Музыкантов тоже принято объединять по тому признаку, что их инструменты принадлежат, скажем, к "группе струнных". Но альтист может быть бесконечно ближе флейтисту просто потому, что каждый исполняет свою партию в общей симфонии, и оба играют вдохновенно.

Многие из метапророчеств, представленных в "Ином", вполне могли бы быть эксплицированы, популяризированы и развернуты в полномасштабную идеологию. Но идеология в традиционном ее понимании – последнее из того, что нужно сейчас России. "Иное" – это ширма, сквозь отверстия в которой угадываются контуры смысла наступающего метаисторического периода. И отсутствие, нехватка любого из них может привести к необратимым потерям в самосознании страны, стоящей на пороге перемен».

В приложении, названном «Иное дано.
Концепции российских реформ:
от обзора – к синтезу. Исследовательский проект», Чернышев рассматривает методологию построения концепций кризиса и реформ в России, он пишет, что «из сложившегося положения наиболее вероятны два выхода: либо реформы, сознательно осуществляемые сверху на основе вполне определенной концепции, – либо прохождение через катастрофу и период "смутного времени". О том же в принципе говорит международный опыт целого ряда кризисов-модернизаций второй половины XX столетия».

Т. Ворожейкина в статье «Россия в латиноамериканском зеркале» считает, что «по pяду ключевых паpаметpов, задающих настоящее и в особенности будущее, pоссийская ситуация вполне сопоставима с латиноамеpиканской.

Во-пеpвых, наиболее веpоятно, что тип интегpации Pоссии в миpовую экономику будет сходным с латиноамеpиканским: так же как и Латинская Амеpика, Pоссия займет место на пеpифеpии миpовой экономической системы. Ни научный, ни тем более пpомышленный потенциал Pоссии не позволят ей в обозpимом будущем войти в число стpан, опpеделяющих научно-технический пpогpесс, и в этом смысле ее экономическое pазвитие еще долго будет оставаться втоpичным. Пpи этом пеpифеpийное положение отнюдь не означает, как показывает латиноамеpиканский опыт последних пятидесяти лет, обpеченности на застой.

Во-втоpых, сближает Pоссию с ведущими латиноамеpиканскими стpанами и общий тип индустpиализации, основанной на политике замены импоpта и госудаpственного пpотекционизма. В обоих случаях pезультатом этой политики стали глубокие стpуктуpные диспpопоpции, и пpежде всего пеpегpуженность экономики неконкуpентоспособной тяжелой пpомышленностью. Отсюда длительность и особая болезненность стpуктуpной перестройки и в Латинской Амеpике, и в Pоссии.

В-тpетьих, для стpан Латинской Амеpики были всегда (в особенности в 60-е и 70-е годы) хаpактеpны тpадиции пpямого вмешательства госудаpства в экономику, высокий удельный вес госудаpственного сектоpа и госудаpственный патpонаж неконкуpентоспособного частного сектоpа. И хотя по масштабам и степени охвата экономики эти явления несопоставимы с теми, котоpые имели и имеют место в Pоссии, существует множество общих пpоблем в пpоцессах деpегуляции и пpиватизации, пpоисходящих сейчас в обоих pегионах».

Хотя «основания для сопоставления пpоцессов модеpнизации в Латинской Амеpике и Pоссии главным образом экономические, наиболее интеpесным пpедставляется сpавнение социальных и политических составляющих этих пpоцессов», что Ворожейкина и делает в своей статье.

К. Касьянова в статье «Представляем ли мы, русские, нацию?» пишет о том, что русские являются «большим народом и ярко выраженным этносом с древней и оригинальной культурой», но не нацией.

«Мы должны понять, какой именно вариант образа жизни, а тем самым и общества хотим иметь. И когда мы это сформулируем, будет сделан решающий шаг на пути к образованию из нас нации. Но прежде чем мы сформулируем идею, нам придется создать свой язык. Нужно перестать играть словами, под которыми нет конкретного смысла. Если говорить о "соборности", нужно понимать, что это за понятие такое. Славянофилы, пустившие его в обращение, не оставили четкого определения. Нужно раскрыть, что мы вкладываем в понятие "духовность", которым мы так любим оперировать, потому что у него много различных смыслов. Нужно многое понять, осмыслить и определить. Иначе мы будем топтаться на месте.

Время же идет, и социальные архетипы, основа нашего этноса, постепенно бледнеют и стираются. Другими словами, задача формулировки национальной идеи, способной нас всех сплотить, становится все сложнее и труднее. Кто-то может сказать: ну и пусть они себе стираются, эти архетипы. Освободимся от них и ассимилируемся в какую-нибудь приличную европейскую культуру. Чем плохо? Однако ассимиляция также требует труда, и она осуществляется медленно. Это означает еще несколько десятилетий, а может быть, и веков безвременья. Целые поколения будут жить в условиях "непонятно чего". Потому что архетипы – это только связующие звенья, способ осуществления ценностей. А ценностное ядро в нас живо и сильно. Оно только заблокировано отсутствием адекватных средств выражения. Но оно активно сопротивляется и будет сопротивляться всем способам проявления чуждых для него ценностей. Это процесс болезненный. И в конечном счете ассимиляция – менее интересный и ценный результат, чем создание собственной нации на основе собственного этноса».

Э. Кульпин в статье «Феномен России в системе координат социоестественной истории» пытается определить что есть Россия, рассматривая ее историю «как часть истории эволюции биосферы»:

«Россия – не только не в стороне глобальных проблем, но по накалу страстей, по внезапно резко убыстрившейся скорости течения процессов, по концентрации мощного эвристического потенциала, возможно, находится в эпицентре событий, в процессе которых решается дальнейший ход истории биосферы Земли, решается нами, но непонятным нам самим способом. Именно в нашей стране сейчас происходит наиболее глубокая ломка представлений людей о мире и о себе, смена императивов и идеалов. При этом мы знаем лишь одно: процесс идет, но как и куда – неизвестно. Мы не знаем самих себя, и не случайно наше прошлое является таким же непредсказуемым, как и будущее. На вопрос – кто мы? – может дать ответ соотнесение наших ценностей с ценностями Запада и Востока в историческом анализе».

Далее автор прослеживает возникновение и развитие российского (супер)этноса. На протяжении столетий наш «суперэтнос искал свою самоидентификацию не путем прямого познания самого себя, а ассоциируя себя с другой цивилизацией – западноевропейской. Поскольку же Россия была иной, то готовая одежка Запада оказалась ей не впору. Сейчас делается новая попытка самоидентификации, на этот раз с учетом опыта прошлого (как негативного, так и позитивного). Мы пытаемся учесть теперь этнические особенности народов России (в частности, приходит осознание, что Россия – не русский, не славянский, но славяно-тюркский суперэтнос прежде всего, но не только). Главная проблема сейчас: будет ли эта попытка самоидентификации по-прежнему осуществляться вслепую, с метаниями, или мы четко поставим первый вопрос и выясним: кто мы есть? И тогда мы сможем дать верный ответ и на вопрос, что нам нужно».


С. Кургинян в статье «Русский вопрос и институт будущего» приводит собственную модель исторических циклов – «не круговых и не спиральных, а "пучковых", представляющих собою совокупность сужающихся и расширяющихся потоков, т. н. исторических горловин, входящих время от времени в критические фазы». Основные утверждения:

1. «В конце ХХ в. в России (СССР) произошел сброс исторического времени на два столетия, как минимум. Формирующиеся отношения есть отношения именно старые.

2. Поскольку этот сброс не был подкреплен хотя бы социально-инженерным проектом движения от этого старого - хоть куда-то, хоть в какое-то будущее, поскольку разрушение было революционным, а созидание почему-то предполагалось эволюционным и органичным, то сброс запустил весь механизм инверсий исторического времени, и мы находимся в ситуации всеобъемлющего регресса.

3. Этот регресс почти не имеет тормозов, и общество может двигаться достаточно далеко в свое прошлое, вплоть до патриархально-родовых отношений.

4. В этом движении возникает особый субъект, именуемый "патриотической оппозицией". Этот субъект борется не против регресса как такового, а за свое место в нем, т. е. он реализует политическую функцию не в политическом, а совсем в ином времени и пространстве. Действуя таким способом, этот субъект начинает мутировать определенным образом и по определенной программе, становясь, по сути, катализатором тех же регрессивных тенденций.

5. В этих условиях особенно пагубно действует фактор иллюзорной модернизации. В случае патриотической оппозиции мы имеем дело с особым и интересным с теоретической точки зрения феноменом двойной иллюзии: демократам казалось (а кое-кому кажется до сих пор), что они догоняют Запад, а патриотам кажется, что они догоняют (вот-вот догонят и перегонят) ненавидимых демократов. Иллюзия догоняния и перегоняния приводит к своеобразному регрессивному консенсусу (выработке правил проведения банкетов и презентаций посреди нарастающей катастрофы).

6. Весь этот процесс скомпрометировал само понятие будущего, нового, качественно иного.

7. Эта компрометация происходит в весьма специфической общемировой ситуации, которая за счет процессов, указанных в предшествующих шести пунктах, из критической прямо у нас на глазах превращается в тупиковую. В результате малоинтересные сами по себе и до предела заангажированные бессубъектные лица - бритые и бородатые, интеллигентные и хамоватые, патлатые и стриженые, лживо-воодушевленные рынком и лживо-скорбящие о былом величии - превращаются в нечто зловещее и, я бы сказал, бессубъектно-значимое, что тоже представляет собой интереснейший феномен, заслуживающий теоретического рассмотрения. Такое рассмотрение не может быть осуществлено без хотя бы краткой экспликации того, что я более или менее условно именую "институтом будущего".

Дело в том, что происходящий в России процесс есть одновременно и существенная часть общемирового процесса. Симптомы глобального неблагополучия множатся у нас на глазах. Россия первой приняла вызов глобального кризиса, и в этом пионерстве есть, мне думается, как крупные и очевидные минусы, так и пока еще почти неуловимые плюсы. Много говорится о циклах русской и мировой истории. Эти циклы не представляют собой для исследователей, которые относятся к истории всерьез (а я отношу себя именно к такой категории), просто модифицированные повторы одного и того же инварианта. Можно сколько угодно описывать морфологические совпадения фаз рождения и умирания цивилизаций. Не зря, видимо, Шпенглер, особо смаковавший смертность цивилизационных субъектов, именовал себя учеником Гераклита. Спор о цикличности, видимо, вообще лишен особого смысла, ибо рано или поздно он адресует к транспонятийному, к символу и неким духовным реалиям, к интуиции целого, к интеллектуальному откровению, говорящему о существовании существенно нового как субстанции общемирового исторического процесса. В связи с этим, не вступая ни в какие особые споры, я просто предлагаю читателю свою модель исторических циклов - не круговых и не спиральных, как это принято, а "пучковых", представляющих собою совокупность сужающихся и расширяющихся потоков, входящих время от времени в критические фазы. Я изображаю их в виде исторических горловин.

Различные цивилизации проходят эти, всегда малоблагоприятные эволюционные горловины различными способами. Описание этих способов могло бы быть (и, видимо, будет) предметом отдельной монографии. Если же свести это описание к образу, то получится следующее: горловины циклов как бы закрыты некими историческими заслонками; цивилизационная субстанция, двигаясь к горловине, все более сжимается, но горловина при этом остается закрытой. Для того чтобы открыть ее, сжатый до предела субъект должен тем или иным способом извлечь из себя и вложить в историческую заслонку в виде своего "пропуска" некий особый шар, который я и называю "институт будущего". [...]

Трагедия российской истории состоит в том, что институт будущего не формируется как обособленный контур того или иного типа, а выплавляется каждый раз заново из самой субстанции истории в ее критические периоды. Я могу подтвердить это свое утверждение большим числом примеров как философского, так и духовно-символического плана, но ограничусь лишь всем знакомой "Сказкой о Коньке-Горбунке", где этот механизм описан достаточно подробно. Чем чревата подобная игра в историческую рулетку? Прежде всего тем, что при максимальном сжатии при минимальных сроках прохода через горловины формируется экстремальный институт будущего, рассчитанный

на катастрофичность ситуации, который располагает такими технологиями и ведет к таким издержкам, что становится враждебен основной исторической субстанции, которая, получив родовую травму, настолько истончается, что для существования в горловине оказывается вынужденной втянуть институт будущего и растворить в себе для своего константного воспроизводства (уже воспринимая его при этом как супостата и еще раз самотравмируясь). Тем самым информационные гены, несущие знание о горловинах, частью тают, переваренные необходимостью линейного функционирования основной субстанции, и память, опыт исчезают, а часть оставшихся субстратов института будущего в силу его экстремальности воспринимается резко отрицательно и отторгается как угроза для жизни. Полуразложившийся остов института будущего заполняется презирающими детьми. В результате складывается такой новый исторический контур, который не способен включить в себя понятие новой горловины и тем более рассчитать траекторию полета. В этой ситуации каждая новая горловина требует от исторического субъекта такой степени саморазрушения, которая, во-первых, снимет запрет на ненавидимый институт будущего, а во-вторых - высвободит достаточно энергии и для формирования механизма прошибания двери в будущее, и для самого этого прошибания.

Такой метод движения в будущее заставляет цивилизацию не только не избегать разрушений и дискомфортов при сжатии "горловины", но в каком-то смысле "ждать" такого давления, такой степени раскаленности своей массы, при которой наконец гром грянет, и в хаотическом верчении сплющенной массы возникнет вероятность флюктуации, близкая к единице. Эта бесконечная эксплуатация создания института будущего в отсутствие ядра методом достижения флюктуации за счет усиленных потрясений неизбежно ведет к тому, что каждый новый институт будущего и каждая новая горловина все более дорого стоят цивилизационному субъекту, поскольку при глобальном истощении требуют все большей жертвы при стремительно убыстряющемся времени. И сказать здесь что-то в упрек оппозиции, как современной, так и прошедшей столыпинской, было бы огромной несправедливостью, ее роль – ведение боев в арьергарде истории; ибо ее усилиями, как и усилиями Столыпина у порога прошлой горловины, или – Алексея Михайловича Романова у порога горловины пред-предшествующей, замедляется темп сжатия субстанции у порога истории, т. е. в преддверии очередной исторической горловины.

Мы, таким образом, начинаем находить некий смысл в кажущейся бессмысленности и абсурдности действий нашей политической оппозиции. Все эти кривлянья, гримасы, все эти разрывы, гротески и несоответствия – не только комичны, но и трагичны, не только абсурдны – но и осмысленны, потому что представляют собой как бы "страдания умирающей ткани". Я не хочу смеяться над этим, не хочу надменничать в микроне от катастрофы. Если старая оппозиция, если все наше "старое" выдержит "бои в арьергарде истории" – честь ему и хвала.

Важно, чтобы старое не задушило в объятиях формирующийся институт будущего. Задача-минимум – не допустить этого и, помогая арьергардным боям, внося хоть какой-то порядок в их хаотичность и хоть какую-то пластику в их неудержимую судорожность, вести основную работу над институтом будущего. Задача-максимум – сформировать институт и обеспечить прорыв уже в первом десятилетии XXI в.

[...]

Возможно, открыть заслонку и пройти горловину не удастся. Тогда цивилизация начнет испаряться. Но это будет особый тип испарения. Не тот, с помощью которого уходили из истории нынешние мертвые цивилизации. Может быть, это описание, мною проделанное, объяснит мыслящему меньшинству мира, что его ожидает даже не испарение некоего важного элемента симфонического целого, а колоссальный и смертоубийственный взрыв в узле сжатой и не проходящей в новый цикл русской субстанции. Как может выглядеть этот взрыв? Я уже много писал о фашизме. Это отдельная тема, и здесь я лишь кратко обозначу самое важное.

В случае неоткрытия горловины конфликтность цивилизационного субъекта со своим институтом будущего возрастает существенно и нелинейно, происходит симбиоз старого и нового, т. е. мутация. Это соединение порождает особого монстра, который питается всем веществом субстанции, превращая его в антивещество. Соприкасаясь со стенками цикла и полостями циклов, антивещество взрывается, уничтожая форму и разнося обломки этой формы далеко за пределы зоны истории данной цивилизации. Вулкан антивещества выплескивается, накрывая других черной лавой и исторически аннигилируя все смысловое и историческое субстанциональное вещество всеобщей истории. Ни каналов изоляции, ни кладбищ исторического захоронения не будет. Будет – НИЧТО, действительно ставшее в этот момент всем. Будет исторический коллапс».

Ключевые моменты проделанного анализа:

«Это, во-первых, утверждение о догоняюще-модернизационном характере нашей патриотической оппозиции, образно говоря, "догоняющей догонятелей".

Это, во-вторых, динамика гротескных превращений, вызванных догонятельной квадратурой, взятой в виде стратегии действия.

Это, в-третьих, образование запрещенной, заколдованной зоны в мышлении, называющем себя патриотическим. Это мышление не в силах выйти в ключевых вопросах за пределы навязанных ему форм субъектности и типов исторического движения. При этом исчезновение метаформы, авторского изобретения русской культуры, производимое под фанфары патриотизма, добивает Россию как субъект мировой истории, а не отстаивает ее.

Это, в-четвертых, расшифровка причин подобного извращенного действования, расшифровка технологий формирования усеченного и деформированного мышления через введение понятия "бои в арьергарде". Введя это понятие, я задним числом объясняю и исторически оправдываю этот тип поведения. Вместе с тем проблема нового встает во всей ее полноте. Решить эту проблему - т. е. создать институт будущего и осуществить прорыв - суть не теоретическая или не только теоретическая задача. Работая на ее решение вместе с другими, я верю и в будущее, и в прорыв. Что касается понимания, то важнее всего, наверное, понять всю неизбежность решения нами именно этой задачи. Здесь и судьба России, и судьба всемирной истории».




В. Махнач в статье «Империи в мировой истории» пытается определить роль России в мире:

«Россия – страна восточнохристианского происхождения, восточноевропейская. Вследствие этого она не может подчиняться тем внутренним и внешним процессам, которые подталкивают ее сползание в глубь Азии. Что такое Россия без территорий по Днестру, без Закавказья, без Прибалтики, но со Средней Азией? Я никого не хочу обидеть, и пренебрежение к среднеазиатам мне чуждо, как и агрессивные амбиции в отношении тех, кто уже давно созрел для отделения. Я утверждаю только: Россия всегда экономически, политически, стратегически тяготела к Балканам и Ближнему Востоку. Россия - страна восточноевропейской культуры и должна тяготеть к Восточной Европе. Это ее нормальное состояние. Отовсюду слышится вопрос: а что, если Россия опять вернется к имперским амбициям? Я бы ответил так: если она вернется к имперскому сознанию, то честь ей и хвала, а если только к амбициям – тогда плохо. Амбиции – это сугубо территориальные претензии политиков. Гораздо более мощными мне кажутся заявления о том, что та или иная территория - наша земля, и отделяться они могут, оговаривая с нами границы, нормы внутреннего и внешнего поведения. Это было бы спокойной имперской политикой, кстати, уважительной по отношению к соседним этносам. Многие считают, подобно льюисовскому Меpлину, что импеpия необходима. Я встpечал печальные суждения не только глубоко pелигиозных пpавославных, но и католиков, и мусульман, что, если Pоссия не восстановится, человечество выйдет на финишную пpямую своей Истоpии. Это убеждение, конечно, лежит вне стpого научного анализа, как и еще одно сообpажение. Византийцы сохpаняли импеpию столько, сколько оставалось сил у импеpского этноса "pомеев". Может быть, у них будут свои непpиятности на Стpашном Суде, но свой национальный долг они выполнили, что могут смело свидетельствовать пеpед Твоpцом. А вот pусским pано еще уходить с истоpической аpены. И пеpедать эстафетную палочку – импеpский скипетp – некому».

А. Панарин в статье «К реконструкции "Второго мира"» превозносит тип евразийского народа:

«Пространство СНГ никогда в точности не уподобится западному. Тяжесть евразийского хартленда такова, что носителем его может быть только особый евразийский народ, более склонный к героике и жертвенности, чем гедонистически ориентированные народы Запада. Жертвенность и героика означают особый - более высокий, чем на Западе, - статус архетипических фигур Жреца и Воина - носителей соответствующих начал общественной жизни. Я убежден, что эти функции нужно вырвать из рук местных этнократий, способствующих их бестиализации и варваризации, и вернуть центру новой федерации государств СНГ. Эту федерацию необходимо построить с учетом нового разделения функций между государством и гражданским обществом. [...] Перед нами стоит гигантская задача: реконструкция образа "второго мира", отличающегося как от "первого", так и от "третьего" и являющегося цивилизованным партнером Запада, но со своей спецификой. Коммунистический имидж "второго мира" оказался лживым или утопичным, но это вовсе не означает несостоятельности "евразийской идентичности" как таковой».

«"Евразийская идея" России как особого типа незападной цивилизации лишена того сентиментального этноцентризма, который издавна является источником слабости почвеннических идей, не умеющих выстоять перед натиском доктринально строгих и рационализированных текстов цивилизационного типа. В потенции евразийская идея содержит две важнейшие составляющие "великого цивилизационного текста". С одной стороны, в силу достаточной этнической отстраненности она в принципе способна выполнить интегративную функцию объединения различных этносов и регионов в единое пространство специфического цивилизационного типа; с другой - она может нести мотивирующую ("мессианистскую") функцию, так как вместо малоприемлемой роли ученичества и послушничества у чужой (западной) цивилизации она предлагает некоторым народам СНГ более воодушевляющую перспективу создания своей неповторимой цивилизации, имеющей к тому же шанс в качестве наследницы предыдущих цивилизаций учесть их слабости и тупики.

Как заметил А. Тойнби, "парадоксальным, но глубоко истинным и важнейшим принципом жизни является то, что для того чтобы достигнуть какой-то определенной цели, следует стремиться не к самой этой цели, но к чему-то еще более возвышенному, находящемуся за пределами данной цели". Более чем где-либо этот принцип справедлив в России. Российский тип сознания отличается особым религиозно-манихейским радикализмом: русского человека трудно подвигнуть на дело во имя повседневности, душа его взыскует "великих идей" и целей, и только в их контексте он готов признавать и оправдывать повседневность. Не нужно впадать в правый или левый радикализм, но радикалом целеполагания, обладающим историософской и культурологической интуицией, российский реформатор обязан быть.

Евразийская версия российского консерватизма отличается от славянофильской субкультуры еще одной продуктивной особенностью. Его антропология и аксиология подкреплены своеобразной онтологией и космологией, обещающими свою достаточно целостную догматику. Высший онтологический вопрос касается того, закончился ли в современном мире "космогонический" процесс образования новых цивилизационных моделей (то, что Ф. Фукуяма называет "концом истории"), или вулкан истории продолжает дышать и способен к новым цивилизационным "выбросам".

Если справедлив первый вывод, то период "цветущего многообразия" (по выражению К. Леонтьева) оставлен навсегда позади, и отныне перед всеми народами возникает жесткая дилемма: присоединиться к западной модели или прозябать на варварской периферии цивилизации с перспективой скорого исчезновения вообще. Если же космогонические процессы образования новых цивилизационных миров (моделей) продолжаются, то история остается открытой для творчества, для поисков новых, неизведанных путей развития. Это не перечеркивает вовсе вопрос об общечеловеческих универсалиях, в том числе о тех общезначимых обретениях, которыми мир обязан западной цивилизации. В то же время, как показывает опыт Японии и других резко вырвавшихся вперед стран Тихоокеанского бассейна, творческое прочтение западного опыта с позиций своей культуры и традиции предпочтительнее пассивного заимствования».

«Вдохновительная гипотеза евразийства состоит в том, что судьбы постиндустриальной эпохи в значительной мере зависят от судеб России. Восстановит Россия свой статус "Третьего Рима" – тогда повысятся шансы постиндустриального общества стать альтернативой мировому индустриальному гетто, враждебному природе и культуре.

Если же России суждена второразрядная роль запоздалого адепта американизма, тогда и постиндустриальная культура, оскопленная "евнухом индустрии", вероятнее всего, останется культурой одного измерения – технократического. Но тем самым угрожающим образом сократился бы набор альтернатив, имеющихся в распоряжении человечества. Плюрализм цивилизаций может сохраниться лишь в условиях полицентричного мира. Миссия России – способствовать этому полицентризму путем создания противовеса моноцентричной модели, насаждаемой США».

Пастухова «Культура и государственность в России: эволюция Евроазиатской цивилизации» также основана на теме евразийности:

«Россия – это особый мир. Ее история – это история развития уникальной мировой культуры, отличающейся от культур Запада и Востока.

Российская культура имеет гетерогенный характер, соединяя в себе европейское личностное и азиатское общинное начала.

Культура России образуется как неорганическое (неоднородное) явление и движется к органичности через длительную эволюцию.

История России – это прежде всего постоянная культурная трансформация. Субстанциональным воплощением неорганичности российской культуры является государство. Многие века государство в России было важнейшим фактором этногенеза. Именно поэтому вопрос о судьбе государственности всегда был принципиальным для общества.

Неорганичность российской культуры проявляла себя во времени как неравномерность исторического развития.

Периодические общественные кризисы имманентны российскому развитию. Именно в такие моменты происходил переход от одного внутреннего "культурного типа" к другому.

Российская революция есть прежде всего культурная революция».


«Первоосновой социальности в России выступает не общество, а община. Многие отмечали ее гипертрофированное влияние на общественную и государственную жизнь в качестве главной особенности российского пути. Но община в России есть нечто совсем иное, чем на Древнем Востоке. [...] На "Востоке" община есть еще естественное образование, часть природы. В России – это уже несложившееся общество, предвестник более развитых социальных отношений».

Два основных тезиса, относительно настоящего и будущего России:

· российский коммунизм выглядит аномалией лишь в рамках западной культурной ориентации, для России это была исторически логическая фаза ее развития;

· поскольку Россия представляет иной, чем Запад, тип культуры, то распад коммунистической системы означает начало новой фазы эволюции специфической евразийской цивилизации; в посткоммунистическом российском обществе западные ценности не могут быть прямо заимствованы и усвоены, но неизбежно будут перерабатываться чуждой для них культурной средой».

В. Цымбурский в статье «Остров Россия. Циклы похищения Европы (Большое примечание к "Острову Россия")» пытается определить критерии идентичности России в истории ее отношений с Европой.

«Россия как геополитический объект может быть описана тремя признаками. Во-первых, это целостная геополитическая ниша русского этноса, лежащая к востоку от романо-германской этноцивилизационной платформы, не относясь к ней, и уже в пору своего конституирования в XVI в. превзошедшая коренную Европу площадью, а в XVII в. образовавшая особую платформу, заполнив пространство между Европой и Китаем. Слова о "нише русского этноса" не означают солидарности с идеей "России для русских", а лишь тот банальный факт, что веками проживание народов Поволжья, Урала и Сибири в одном государстве определялось включением собственных географических ниш этих народов внутрь оформленной в виде такого государства русской этноцивилизационной платформы.

Второй признак России – обширность трудных для освоения пространств на ее востоке, притом что за 400 с лишним лет своего государственного существования она не знала по-настоящему крупной угрозы с этой стороны света. Эксплуатация темы китайской и монгольской "опасности" идеологами вроде В. Соловьева никак не коренится в реальном геополитическом опыте России и скорее апеллирует к более ранней ("перинатальной") памяти русского этноса о напоре монголоидов из степи. Напротив, органической частью становления самого Московского царства было решение "казанского вопроса", т. е. уничтожение на востоке последнего опасного антагониста, способного грозить жизненным центрам страны, и прорыв русских в кажущуюся беспредельность восточных трудных пространств: степей, тайги, тундры, океанов. После сибирских татар противники, попадавшиеся землепроходцам, вообще выглядели не политическими силами, а просто компонентами сопротивлявшихся освоению ландшафтов, "этно-экоценозов". Серьезные же соперники русских были на этом направлении в страшной дали за трудными пространствами, делавшими восточную границу открытой до встречи с китайцами и долгое время неопределенной даже потом.

Наконец, третьей чертой, конституитивной для России, является отделенность страны на западе от романо-германской Европы, родины либеральной цивилизации, поясом народов и территорий, примыкающих к этой коренной Европе, но не входящих в нее. Этот промежуток между первым очагом модернизации и русской платформой я называю "территориями-проливами" (strait-territories). Такое определение очевидно неприемлемо для тех российских и восточноевропейских западников, которые видят в Прибалтике, Польше, Чехии и Венгрии обездоленную внешними обстоятельствами часть истинной католически-протестантской Европы, то и дело беззаконно попиравшуюся грубым русским сапогом. Однако социальная и экономическая история опровергает патетическую склонность либералов к неразличению Европы Центральной и Восточной: уже в XVI в. между этими регионами пролегает явная граница, обозначенная так называемым "вторым изданием крепостничества"».

Автор определяет «"синтаксис" геополитических отношений России с Западом». За три века можно наблюдать «троекратное повторение однотипной событийной схемы из четырех ходов, где все вторжения Запада к нам, кроме Крымской войны, оказываются синтаксически изоморфными, составляя в каждом цикле содержание одного и того же, а именно второго хода». Описание ходов:

«Во время хода A Россия разрушает пространственные преграды, отстраняющие ее от романо-германской Европы, и, параллельно, вовлекается в союзы, заставляющие ее кидать свой потенциал на весы европейского, а наконец, уже и евро-атлантического баланса. [...]

Содержанием хода B становится встречный поход Европы на Россию, прокатывающийся по "территориям-проливам" и начинающий захлестывать собственно русскую платформу. [...]

Следствием оказывается ход C: русское сопротивление интервенции после ее надлома переходит в контрпоход, Россия захватывает и подчиняет "территории-проливы", местами проникает на земли романо-германской Европы, перед которой встает видение русского домината. Ход D сводится к тому, что Запад сдерживает Россию то холодной, то – в исключительном случае – горячей войной, пока мы не отступаем к себе на длительное время (от 10—15 лет до полувека), ослабляя давление на европейскую платформу».

Что касается будущего России, то в 21 веке по мнению автора перед ней встанет следующий выбор: «признать наш уход из Европы как решение, вычленяющее Россию с ее прагматикой из пространств континента; снова предстать захватчивыми континенталистами-прагматиками, для Запада опасными, а значит и интересными (тем самым повысив на время внимание "мирового цивилизованного" к Большому театру и русской литературе); или изображать из себя "европейцев вне Европы" на бесплатной службе у того же "мирового цивилизованного", часто рискуя оказаться перед миром глупцами по опрометчивости наших ангажементов. Но, выбирая любой из двух последних вариантов или их комбинацию, надо помнить: за ходом A, возвращающим нас в Европу, должны с высочайшей вероятностью последовать дальнейшие ходы все того же "похитительского" четырехтактовика. Хотим ли мы прокрутить его еще раз?»

С. Чернышев в статье «Век трансформации власти» возвращается к своей идее иного. «Пространство, в котором предстоит действовать грядущему субъекту реформ (когда и если он появится), можно уже сегодня очертить следующими понятиями.


1. Кризис переживает не столько собственно Россия, сколько наши представления о ней. Есть некая естественная органика социального бытия, которое течет без каких-то привнесенных извне или неорганичных катастроф. И есть совершенно разрушительный взгляд общества на самое себя, "взламывающий" эту органику через неадекватные действия властей, мифы и психозы, нагнетаемые средствами массовой информации, разнообразные личностные кризисы и множество других путей.


2. Дефект нашего мышления о самих себе, его кризисность проявляется уже в том, что это мышление дихотомично, т. е. основано на дуальных оппозициях, парах противоположных понятий (Запад - Восток, открытое общество - закрытое общество, прогресс - реакция, демократия - тоталитаризм, целое - часть и т. п.). Россия есть Иное.

3. Всякий общественный организм можно рассматривать как трехслойный. В нем есть самый древний слой – назовем его "традицией"; следующий за ним, назовем его "культурой"; и самый исторически новый, называемый ниже "цивилизацией". В разных обществах соотношение между ними различно, но в каждом обществе в той или иной степени, особенно в XX веке, все три слоя представлены (даже в странах тропической Африки можно найти свидетельства "цивилизации" в виде телевизоров, асфальта и пародии на "парламент"). В зависимости от того, какой из слоев является наиболее исторически укорененным в данном социуме и определяющим собою два других, можно упрощенно говорить о трех идеальных типах обществ: обществе традиции, обществе культуры и обществе цивилизации.

Эти три идеальных типа (в веберовском смысле) можно соотнести с членением, которое возникло в политологии после Второй мировой войны, а именно: Первый мир, Второй мир и Третий мир. В этих терминах Россия преимущественно должна рассматриваться как общество второго типа, или общество культуры.

В этих понятийных координатах Россия больше не проваливается в щель между "востоком" и западом", не выглядит ни промежуточным, ни недоношенным, ни застрявшим вариантом социума. Это вполне нормальный классический представитель общества второго типа – общества культуры, в котором есть замечательная литература, музыка, живопись, прекрасно поставленное образование, люди прилично одеты, но при этом в общественных местах хронически наплевано, транспорт ходит с перебоями и асфальт с выбоинами. Иными словами, с цивилизацией большие проблемы.

4. Между Первой и Второй мировыми войнами происходит некое таинство, прорыв в метаисторическое зазеркалье: из Истории # 1 в Историю # 2. Для описания этого введем еще одно новое понятие, также используя для него знакомое слово - "трансформация". Модернизация – быстрый, управляемый, направляемый извне и всячески спонсируемый переход к типу обществ цивилизации. Трансформация – в некотором смысле обратное движение, движение в Зазеркалье, когда экстенсивного "прогресса" в дурную бесконечность уже нет, а есть развитие общества вглубь самого себя, превращение самого себя в собственный предмет. Таким путем перерабатывается как бы кожура социума, а затем все более глубокие его слои. Сначала в предмет превращается цивилизация, потом – культура и уже после этого – традиция. При трансформации создается парадоксальная ситуация, когда те, кто до трансформации находился сзади, в случае ее успеха могут оказаться впереди. Примером такой микротрансформации служит Япония: полуфеодальное общество стало в большей степени постиндустриальным, нежели классические индустриальные страны Запада. Таким образом, по отношению к сегодняшней России призыв к модернизации означает "Вперед, в прошлое!", а призыв к трансформации звучит как "Назад, в будущее!". Сейчас складывается парадоксальная ситуация, когда для большинства нашего образованного класса прошлое прогрессивного человечества в виде ступени цивилизации выступает как воображаемая желанная цель, светлое будущее, которого надо достичь путем модернизации.

5. Французской революцией было впервые понято и озвучено внутреннее разделение загадочного "идеала". Это известная триада: "Свобода, равенство, братство".

История # 1 (История, в которой возникают общества традиции, культуры и цивилизации) развивалась под знаком первого члена этой триады - "свободы". Фукуяма прав в том смысле, что свободу, которую имеет индивид в современном западном обществе, с точки зрения его стандартов, уже невозможно превзойти: индивид в нем свободен в меру того, сколько он может заработать. Имея деньги, он может купить себе какую угодно свободу. Однако заработок индивида связан с его способностями к зарабатыванию. Способности же ему отпущены не только природой, но не в последнюю очередь уродующей ее системой образования и воспитания. Успех его также зависит и от стартового положения, которое ему обеспечивают родители. Таким образом, индивид получает (или, куда чаще, не получает) значительную долю своих способностей и саму стартовую позицию как случайный выигрыш в социальную лотерею.

Наступающая эпоха (эпоха Истории # 2) будет развиваться под знаком "равенства" – равенства не в смысле уравниловки в распределении благ, а достижения все более полного выравнивания социальных условий для развития способностей каждой личности, отпущенных природой. Это означает: различия в способностях личностей, вступающих в свободное соревнование, все равно останутся, но на протяжении Истории # 2 будет снят социально обусловленный слой этих различий, и останутся слои различий, обусловленные экзистенциально и генетически.

Роль носителя идеала в Истории # 1 играл англосаксонский социум, с врожденной ему "резонансной" настройкой на идеал свободы. Но коль скоро мы из Истории # 1 – царства свободы вступаем в Историю # 2 – царство равенства, у России, по многим признакам являющейся носителем идеала Правды-справедливости, есть масса шансов попасть в резонанс с доминирующей идеей Истории # 2 со всеми вытекающими отсюда последствиями.

6. Итак, во-первых, Россия – классическое общество Второго мира, общество культуры. При определенных условиях она может стать претендентом на роль естественного лидера Второго мира. Это не так мало. Россия переживает сейчас кризис самоидентификации, поскольку она должна осознать себя в этом качестве, - полноправного члена мирового сообщества, а не какой-то эмбриональной недоношенной структуры, которая обречена то ли на скорейшую деградацию, то ли на быстрейшее копирование западных образцов, - и перестать как дергаться на Запад, так и сползать на Восток.

Во-вторых, России предстоит не модернизация, а трансформация. Трансформация является выходом на исходные рубежи для прорыва в Историю # 2, от общества культуры – к обществу метакультуры, как бы минуя фазы цивилизации и метацивилизации [метацивилизация - это общество, которое превращает в свой предмет цивилизацию как таковую и начинает с ней что-то делать]. Последнее не значит, что в теле России, в российском социуме в случае успеха трансформации образуется грандиозная дыра или что мы будем жить без цивилизации. Но это значит, что мы должны максимально культурно (во всех смыслах) осуществить заимствование и привнести в наше общество все лучшие (и в первую очередь экономические) завоевания как обществ цивилизации, которые существовали уже в XIX веке и ранее, так и обществ метацивилизации (т. наз. "постиндустриальных"), которые возникли и продолжают возникать в XX веке.

В третьих, парадигма мирового развития в метаисторическую эпоху определяется идеалом равенства, социальной справедливости в воспроизводстве человека. Тем самым русская культура, резонансная в отношении этого идеала, приобретает широкую перспективу развития. Российское общество, отстававшее в производстве вещей, может вырваться вперед в "производстве личностей"».




Автор также приводит свое понятие Власти и ее взаимоотношения с Идеей, а также рассматривает три пути развития российской власти: консервацию, модернизацию и трансформацию.

П. Щедровицкий в статье «В поисках формы» обсуждает «рамочные представления, задающие пространство ретроспективного и проспективного анализа процессов распада, трансформации и возможное развитие того, что мы еще недавно называли Советским Союзом, советским обществом и "социалистическим хозяйством советского типа"».

«В современном мировом хозяйстве нет определенного и подготовленного места для России; там нет "пустоты", которую можно было бы заполнить существующей хозяйственно-социальной морфологией.

В этом и состоит глубинная "интрига" сложившейся социокультурной, организационной и политической ситуации.»

«Сверхзадача проводимых размышлений состоит в том, чтобы увидеть за процессами распада оформление нового: прежде всего нового исторического субъекта, который мог бы взять на себя миссию развития Мыследеятельности и риски, связанные с развитием, которые уже отчетливо продемонстрировал нам ХХ век».
По мнению автора, быть субъектом, управленческой «элитой» сегодня «еще не значит – контролировать основные каналы и потоки движения "ресурсов"; это значит – целенаправленно включать их в различные мировые и страновые процессы, добиваясь максимально эффективного использования и приращения самой ресурсной базы. Для этого необходимо прежде всего обладать современными технологиями мышления, уметь использовать существующий парк семиотических машин и синергетические возможности очеловеченных форм деятельности (возможности знаков, знаний, культурных норм, идеологии, совместной, групповой и коллективной мыследеятельности).

Субъектом социокультурного и хозяйственно-экономического развития может стать (быть) лишь та социокультурная группа, которая возьмет на себя труд и ответственность:

· за выработку новой идеологии жизнестроительства, новых подходов к решению мировых проблем, новых принципов и рамок организации мышления и деятельности;

· за создание новых эпистемологических стратегий: технологий синтеза, соорганизации, комплексирования, производства и инженерной реконструкции знаний и систем знания, а также за формирование новых каналов распространения (передачи) и новых способов использования (усвоения) знаний;

· за реализацию современных принципов и схем управления, учитывающих культурно-образовательный уровень населения, возможности информационных технологий и сетевых форм организации (профессиональных и межпрофессиональных сообществ), изменения демографической и экологической ситуации и т. д.»

«Россия имеет богатую культурную историю и огромный исторический опыт культурного (в том числе, философско-религиозного) самоопределения отдельного человека и сплоченных групп.

Россия обладает самыми передовыми технологиями обучения, образования и подготовки кадров (хотя некоторые из них до сих пор имеют экспериментальный и лабораторный статус).

За последние 40 лет в России были созданы чрезвычайно эффективные технологии мышления и коллективного решения проблем».

Автор считает, что «человеческий ресурс и человеческий капитал», а также культурный потенциал населения России до сих пор продолжает оставаться чрезвычайно высоким по любым мировым стандартам и выделяет несколько основных линий включения России в мировую систему разделения труда:

1. «первая из них связана с разработкой новых технологий управления и решения проблем (на уровне отдельных предприятий, постсоветских ТНК, отдельных территорий и регионов, временных проектно-исследовательских групп и мобильных корпораций), включая разработку и экспериментальное внедрение новых систем знания и семиотических машин;

2. вторая связана с индивидуальными (и коллективными) работами и услугами, требующими высокой квалификации и личностного начала;

3. третья – с созданием не-технологически организованных технических систем (значимых не только для военной сферы, но и в области оснащения исследовательской деятельности, экологии и проектирования человеко-машинных систем);

4. четвертая линия предполагает (несмотря на ограниченность самой данной стратегии, о чем говорилось выше) формирование нескольких "экспортных" отраслей (эта задача сегодня еще может быть реализована в авиационной и космической промышленности, в области оргсинтеза, информатики и системного программирования, в области производства некоторых типов вооружений, возможно - в часовой и текстильной промышленности, некоторых направлениях судостроения и металлургии).

Очевидно, что названные направления связаны с возможностями и спецификой системы образования и подготовки кадров, созданной на данной территории, а также с особенностями функционирования науки, военно-промышленного комплекса и ряда других секторов промышленности и услуг. По мере разрушения целого спектра областей, находившихся на дотациях государства, на рынок труда выходят специалисты достаточно высокой квалификации...»

«Мы уверены, что на рубеже ХХI столетия сложится популяция "интерлокеров" – стратегических посредников между различными типами знаний и типами (сферами) деятельности. Специфическим способом существования и воспроизводства для данной группы оказывается форма рамочных групп, интенциональных ассоциаций, интеллектуальных корпораций и деловых сетей (в том числе межпрофессиональных).

Вместе с тем этот слой оказывается потребителем целого спектра вторичных услуг (информационных, организационных, образовательных и т. д.) и работодателем для большой группы населения.

В более далекой временной перспективе можно говорить о формировании на базе этих сетей и корпораций, а также иных страновых ресурсов и с учетом мировых проблем ряда так называемых "больших технологий":

1. технологии здоровья

2. технологии развития социально-производственных систем

3. технологии культурной политики и организации жизнедеятельности

4. технологии личностного роста

Ключевым стратегическим ресурсом любой страны сегодня являются прежде всего освоенные в достаточно массовом (не узкоэлитарном) слое технологии мышления, понимания, рефлексии и профессиональной деятельности. Естественно, что изрядное время пионерские разработки в этой области являются достоянием меньшинства.

Единственное, что может стимулировать процесс распространения и интенсивного освоения этих разработок, с использованием возможностей современных инфраструктур образования и подготовки кадров, средств массовой коммуникации и информационных технологий, - это система принципов и формальной организации общественно-государственных систем, понимаемая как особая сфера использования синергетического потенциала коллективной мыследеятельности и объективированное выражение рационализма».

Д. Галковский в статье «Русская политика и русская философия» рассматривает идеи, изложенные в сборнике "Вехи", сквозь призму тяжелого опыта последующих десятилетий. Как и евразийцы, автор считает основополагающим принципом отечественной истории одновременную принадлежность России и к западному, и к восточному миру. Однако если для евразийцев это являлось безусловно положительным явлением, "синтезом", то для Галковского это – внутренняя трещина, безнадежно раскалывающая русский мир и русскую личность. Соответственно для Галковского обретение относительного социального и душевного равновесия заключается в последовательной сегрегации западного и восточного начала, то есть в своего рода евразийском апартеиде.

«Основная проблема русской истории – проблема сохранения и развития западного индивидуализма в условиях полуазиатского мира. То есть задача выживания европейского человека в экстремальных условиях периферийного пространства, отчасти колонизируемого, отчасти отторгаемого у азиатских государств».

«Долгожданный (но характерно, что более чем запоздавший) антитезис евразийства, собственно "восточничества", показал: подлинная сердцевина русских – бездушная и артистическая "манипуляция". "Система Станиславского", с механическим интеллектуализмом спланировавшая анфиладу взаимообразно опускающихся и поднимающихся занавесов – дверей и окон в Азию и Европу, чтобы очередная группа впущенных на сцену русской истории "чудаков" послужила удобными статистами, "человеческим материалом" для чудовищного по уровню своей предумышленности "спектакля" – русской истории. Русские здесь могут быть садистами или мазохистами, но это неизбежно их спектакль, и ставят они его в общем-то для своего удовольствия. Это – мир, сообразный их менталитету, мир, где они наиболее сильны и где наиболее осуществляются их способности, мир, пахнущий гримом и путом театральной уборной, мир подлого театрального "коллектива", именно своей подлостью и уродством и отрицающего саму форму коллективной жизни, столь ненавистную западному одиночке, но столь же неизбежную, как налет монголоидности, свойственный типичному русскому лицу – иногда просто азиатской маске с европейски разработанной лицевой мускулатурой, скрывающей азиатскую кукольную неподвижность и кукольную же азиатскую подвижность: механические улыбки и насекомоподобную злобу».

М. Гефтер в своем «логическом романе» «Мир миров: российский зачин» видит Россию как средоточие неразрешимостей, страну, застрявшую во многих "вчера" и непроясненных "завтра". Она для автора – проекция мирового сообщества, модель нынешних и возможных катаклизмов с условием разрешения их в XXI в. в мире равноразных миров.

Текст довольно сумбурен и поэтичен – подробно не рассматривается в данном обзоре.

Б. Капустин в статье «Либеральная идея и Россия (Пролегомены к концепции современного российского либерализма)» приводит результаты «сопряжения известного либерализма с реальностью России». Получаются «два идеологически противоположных, но логически идентичных вывода. Первый: Россия обладает таким социально-экономическим и политико-культурным генотипом, естественно проявляющимся и сейчас, который делает ее принципиально чуждой либерализму в целом, либерально-демократической культуре в частности и в особенности. Это и есть тавтология: Россия чужда либерализму, потому что Россия по строю своего духа и плоти не либеральна.

Второй: если Россия все же может (и "должна") стать либеральной, то в ее социальной и культурной ткани необходимо воспроизвести те эмпирические обстоятельства, которые считаются решающими для возникновения модели известного либерализма. Такой подход - имплицитно и эксплицитно - определял идеологию российских реформ после 1991 года: сформировать ("средний") класс собственников посредством ваучеризации и других форм приватизации, проимитировать "соответствующие" политико-государственные институты (вспомним конституционные споры о применимости в России американской, французской и других моделей), создать саморегулирующуюся экономику посредством (возможно более полного) ухода из нее государства...»

Далее автор пишет об этапах продвижения России к либерально-демократическому строю как «интеллектуально-духовному удовлетворению вызревших общественных потребностей».

Кара-Мурза «Между Евразией и Азиопой» посвящена анализу драматической истории России на перекрестке мировых цивилизаций. В противовес концепции России как "Евразии" автор исследует феномен российской "Азиопы" – дурного синтеза цивилизаций, периодически ведущего к варваризации России. По мнению автора, опознание "Азиопы" в качестве главного источника деградации российской цивилизации позволит примирить отечественных "западников" и "почвенников", способствовать выработке либерально-консервативной программы выхода России из кризиса.

«Именно в текстах начинает впервые просматриваться эвристически ценная идея "дурного синтеза Востока и Запада" в России. "Бесчеловечность немецкого бюралиста" (как "нового варвара" обездушенной западной цивилизации), помноженная на "звериность восточного раба/евнуха" ("старого варвара" темного, доцивилизационного Востока), - этот синтетический образ русской "Азиопы" (как впоследствии по аналогии с "Евразией" назовет Россию ) получит в дальнейшем концептуальное развитие у многих русских авторов в самых разнообразных вариациях.

Проблематика "Азиопы" – это и есть образец осмысления полномасшабного кризиса русской идентичности. Ибо действительный идентификационный кризис имеет место "на грани небытия", т. е. не тогда, когда предлагается "на выбор" несколько цивилизационных решений, а тогда, когда приходится выбирать меньшее из зол среди нескольких вариантов социальной деградации. Иначе говоря, кризис идентичности – это ситуация не "между двумя цивилизациями" (например, между Востоком и Западом), а между двумя "варварствами". Драматизм этой ситуации заключается в том, что самоидентификация здесь осуществляется "от противного" и потому - несвободно; она требует повышенной дозы мифотворчества, порождающего все новые иллюзии и химеры.

Однако констатация того, что Россия потенциально призвана стать "зоной синтеза" Востока и Запада и иногда в некоторых своих качествах уже актуализировала это свое предназначение, постоянно заставляла русскую мысль ставить вопрос и иначе, проверять принципиально иную версию. Где гарантии, что синтез этот должен быть и будет непременно позитивным? Не аннигилируют ли западное и восточное начала при их взаимодействии? Не является ли Россия в этом смысле "пространством повышенного исторического риска", где происходит не позитивный, а "дурной синтез" Востока и Запада?»

«Среди авторов идеи "дурного синтеза" (давших, разумеется, не законченную концепцию, а скорее ее элементы) можно кроме назвать , , [книга "Россия и Европа"], , и др. Развитие этих плодотворных идей продолжается и в работах современных российских авторов , , и др.»

«...можно констатировать, что русская оппозиция "западничество - самобытность" в своей подлинно цивилизационной (а не в радикализированной и в этом смысле профанированной) части складывается в интеллектуальном зазоре между верой в цивилизирующие возможности европейского просвещения и попыткой убережения национальной самобытности от нивелирующего и хаотизирующего влияния Запада, между соблазном выйти из "варварства" и опасением погрузиться в "новое варварство". И, стало быть, в пространстве этого спора формируется своего рода "нейтральная зона", созданная теми, кто не просто полагает, что у России позади историческая "тьма" и надо как можно быстрее двигаться в сторону "просвещенной" Европы, но при этом понимает (кто уже предупрежден историей и оппонентами!), что в просвещенческом порыве "свет в конце туннеля" отнюдь не гарантирован и сумерки небытия возможны и впереди».

«...сегодня [в 1994 г.] наше общество снова оказалось в радикальном кризисе идентичности, когда выбор осуществляется не между цивилизационными альтернативами, а между перспективами двух видов деградации: на этот раз между "обрушением в третий мир" и "реставрацией коммунизма".

Парадокс ситуации заключается в том, что нам в очередной раз грозит русская "Азиопа" – то, чего не хочет никто. Ибо в результате спора двух лагерей мы рискуем получить и жесткий авторитарный режим, и опускание в "третий мир" одновременно. Можно ли этому что-либо противопоставить?»

Выясняется, что «непримиримые оппоненты [западники и почвенники] по-прежнему воюют, по сути дела, против единого врага – фигуры "непродуктивного индивида". [...]

Демистификация данного спора на основе изучения конкретных механизмов порождения "русского варварства" могла бы привести мифологизированную оппозицию "индивид против государства" (в предельной формулировке: "индивидуальный произвол против государственного произвола") к реальной социологической оппозиции "продуктивность-дистрибутивность" (цивилизация против варварства)».

«Классическая модель российского кризиса идентичности – ситуация "между двумя варварствами" ("русской азиатчиной позади" и "псевдоевропеизмом впереди") не предполагает в качестве своего неизбежного следствия ни "варварской борьбы против варварства", ни тем более какой-либо обреченности на мифологическое "снятие" этого противоречия в виде эсхатологической утопии (типа "русского социализма"). Ситуация "между двумя варварствами" может быть и плодотворной, если социальная рефлексия приводит не к мысли о необходимости односторонней победы одного варварства над другим, а, напротив, к консенсусу всех субъектов культуры, призванных элиминировать из социума все формы социального варварства».

В работе В. Малявина «Россия между Востоком и Западом: третий путь?» "инаковость" России вначале рассматривается в контексте разработанной автором типологии цивилизаций Запада и Востока, а также триады традиция – культура – цивилизация, определяющей историческое движение общественного сознания. Своеобразие России состоит в сопротивлении постмодернистскому забвению символической глубины опыта, созидающей собственно культурное пространство. Далее автор анализирует философскую традицию славянофилов и находит в ней обетование особой формы социума, предполагающей иерархию внутреннего и внешнего измерений человеческой практики. В итоге российская "инаковость" оказывается условием и предлогом радикального пересмотра доминирующей социальной теории.

«С первого же взгляда заметно, что Россия занимает совершенно особенное положение в ряду важнейших мировых цивилизаций. И, пожалуй, главная ее особенность состоит в том, что триада традиция-культура-цивилизация в этой стране не составляет единой, отлаженной системы, определяющей и общий тип общества. И на Западе, и на Востоке цивилизация средствами идеологии затушевывает и скрадывает свою нетождественность традиции и тем более культуре; в обоих случаях символическая глубина опыта не противопоставляется и не противостоит миру предметности, созидаемой цивилизацией. Мистика часто оказывается куда ближе к коммерции, чем обычно думают. В России все три уровня общественной практики человека всегда существовали как бы порознь, часто противореча друг другу и друг друга отрицая. Традиция как жизнь в духе представлена богатейшей практикой мистического православия с ее наследием "священнобезмолвствующих" и учителей "умного делания", институтами иночества и старчества, многообразными святыми и подвижниками земли русской. Рядом с этой традицией в последние два столетия поднялась в России и замечательная культура, отобразившая жизнь человеческой души с такой полнотой и тонкостью, что многие отечественные мыслители считают подлинным призванием русского человека жизнь сообразно переживаниям и влечениям души. Что же касается цивилизации, то ее мир, всецело внешний, безличный, воспринимался, скорее, как продукт лицемерия и фальши, как неизбежное зло, которое терпели - но не более. Это была цивилизация, заимствованная по случаю у разных народов и служившая преимущественно интересам государства. Народу она оставалась чуждой».

«При внимательном рассмотрении российской ситуации оказывается, что в России по сравнению с "нормальными" цивилизациями Запада и Востока перевернута сама перспектива рассмотрения традиции, культуры и цивилизации: точкой отсчета берется именно духовная традиция, реальность целиком внутренняя, и в результате сохраняется понимание вторичности цивилизации по отношению к традиции и культуре, а также непозволительности осуществляемой цивилизацией подмены символического мировосприятия идеологическим. Только Россия позволяет выявить внутренние разрывы между традицией, культурой и цивилизацией, хотя возможность эта оплачивается ценой необыкновенной, почти маниакальной напряженности в обществе, прорывающейся время от времени грандиозными потрясениями, русским бунтом, "бессмысленным и беспощадным"».

«Возникает желание спросить: не состоит ли мировое призвание России в том, чтобы служить посредником между Западом и Востоком именно потому, что в России и благодаря России обнажаются коллизии и противоречия человеческого бытия, маскируемые цивилизацией? [...]

Россия и в самом деле кажется той "пустыней", "великой пустотой", где бездна, прозреваемая в сердце человека, не укрыта защитными покровами цивилизации, а беспрепятственно изливается в мир и дается нам с очевидностью, превосходящей логическую ясность знания. Россия призвана к дерзанию духа, для которого не существует преград. Поэтому, как проницательно замечает современный русский философ Бибихин, Россию "устроит только мир", пусть даже сам мир и не может быть устроен. Россия – свидетель неуправляемости и одновременно мощи бытия, перед которым бессильны все цивилизации. Она – страна прапочвы, символической реальности, предвосхищающей все сущее и потому не удерживающей в себе ничего предметного, оформленного, опознанного. Страна, отрешенная от всего внешнего».


«В России и благодаря России как нигде более наглядно проступает самобытная природа традиции, культуры и цивилизации; различия между этими важнейшими измерениями человеческой практики не затушеваны здесь никакими идеологическими системами. Не менее явственно ощущается в России и различие между социальностью внутренней и внешней, между "кругом посвященных" и толпой профанов, пусть даже различие это долго представало в искаженном виде противостояния "интеллигенции" и "народа". Проблема в том, что мы еще не способны даже вообразить цивилизацию, которая типизировала бы сам разрыв между традицией и идеологией и тем самым как бы устранила сама себя. Во всяком случае, это будет внезрелищная цивилизация – цивилизация сообществ, научившихся жить внутренним опытом и по этой самой причине отпустивших на волю все образопорождающие силы души: свои страхи и мечты, самые смутные воспоминания и самые темные фантазии.

Это будет цивилизация, которая впервые в истории не подавит, не исказит инстинкт, но ПРОЯСНИТ его.

Главная задача русских людей в ближайшем будущем будет состоять в том, чтобы научиться жить в неоднородном и, более того, иерархизированном обществе, где все внешнее будет служить лишь защитой и опорой внутреннего, где дерзания духа не будут подавлять чувство причастности к телу Одного Человека. В конце концов только свобода от внешнего даст нам свободу жить во внешнем мире. В России не нужно ничего менять. Нужно только помочь русскому сердцу осознать свою ТАЙНУЮ СВОБОДУ... Русская "косность" должна когда-нибудь сойтись с русской "удалью"».

Ушакова «Немыслимая Россия» посвящена вопросу самопонимания, который является ключевым вопросом для решения проблем, стоящих перед русскими людьми. Специфика русской культуры не опирается на рациональные формы мышления. Таким образом, помыслить Россию невозможно. Но вопрос «кто мы?» требует своего разрешения.

«Мы не Восток, но и не Запад. Мы обращены к личному самоосознанию, но нам не свойственна западная исключительность индивидуальности, так же как нам не свойствен западный социальный порядок, понятый как общественный договор. Мы тяготеем к коллективному единству, но не готовы принимать самоотчуждение в коллективе с утратой личностного начала, что так присуще Востоку с его нерасчленимой социальной целостностью.

Нам внутренне ближе устремление от личного к коллективному – осознавая собственную индивидуальность, мы устремляемся к общим задачам и идеалам. Нам ближе сама устремленность, сохраняющая и нас как личностей, и неотторгающая коллективность нашего "я", а не преобладание того или иного начала.

В этом обнаруживается и та полнота смысла, которая заложена в самоназывании самих себя. Я – русский (я чей-то, я что-то, я кто-то). Здесь соединяются и личный план, и принадлежность к чему-то иному, к чему-то большему. К тому большему, где личное устремлено в стихию социального целого, находя в нем свое социальное отражение».


Автор понимает Россию «не как национальное, государственное или территориальное образование, а как социальное устройство русской культуры».

«Перед нами стоит задача выбора нашего будущего, выбора нашей общей судьбы. Выбор России, которая будет, - это выбор России как идеи.

Выбирать Россию как идею – это выбирать Россию как культуру, выбирать ее ценности и отдавать приоритет ее культуре, выбирать устремленность к идее как сердцевину русской мысли и русского характера. Через эту устремленность – постановка всех и всяческих вопросов, проблем, задач российской жизни».

«России дано бесконечное постижение идеи при всей невозможности ее обнаружения.

...Но в это можно только верить.»


«Я люблю Россию абсолютно и считаю, что это высшая ценность. Что касается будущего, я вижу его в том, что мы начнем дополнять нашу природную, талантливую, бесконечную, гениальную душу сознанием и умом. Если мы не будем идти в этом направлении, если мы не будем двигаться к национальному самосознанию, то вновь попадем в зависимость от чуждых нам культурных, идеологических форм. То есть в данном случае я считаю, что будущее России — в национально-освободительном движении. Но не против кого-то, а против бессмыслицы, которая сковывает, изматывает нашу душу, лишает ее внутренних сил.

Иными словами, идея национализма, умеренного или радикального, требует гомогенизации социальной базы. То есть в основе всегда должен стоять гражданин. И совершенно не важно, кем он является — чеченцем или аварцем, даргинцем или русским, украинцем или белорусом. Просто гражданин. Нация из всех делает нечто единое. С этим связана, например, французская национальная история, на счету которой, по сути, этноцид бретонцев, аквитанцев, провансальцев, окцев — множества этносов, которые жили на территории этой страны, а потом исчезли. Во Франции проживало очень много народностей. И вот из всего этого разнообразия французское государство, французский национализм усиленно формировал нацию, катком вгоняя народы в асфальт — в единую национальную модель. Подобная схема не применима для нашей страны, хотя некоторые деятели являются сторонниками «российской нации» — это либо недоумки, либо провокаторы. А вот идея империи, имперской организации как антитеза национализму мне представляется, наоборот, правильной и здоровой.

Империя предполагает наличие строгой стратегической вертикали управления из одного центра основными политическими, геополитическими, макроэкономическими, военными процессами в сочетании с большим спектром свободы, предоставленной народам, этносам, культурам, которые находятся в различных регионах. С моей точки зрения, имперская модель более соответствует российской истории и структуре нашего общества. Она будет более устойчивой. При соблюдении определенного набора общеобязательных требований ко всем гражданам империи у них остается широкая возможность достаточно свободно существовать в форме органичных и естественных этнокультурных анклавов, которые будут стратегически лояльными центру, но не станут при этом подвергаться гомогенизации.

Любая империя всегда является полиэтнической. Это касается и Российской Федерации. Но когда мы говорим «нация», мы имеем в виду нечто имеющее государственность. Не бывает нации без государства. Нация предполагает административный, политический, территориальный суверенитет. Нация это и есть государство-нация в классическом определении. Соответственно, в империи не может быть несколько наций. Я считаю, что более точно и корректно говорить о полиэтнической империи или о полиэтническом союзе. Причем я подчеркиваю, что империя — это не значит, что есть император. Император — совершенно не обязательный элемент империи. Империя может быть советской, может быть американской. Империя предполагает сочетание стратегической вертикали и культурно-этнического плюрализма. Поэтому я бы предпочел говорить о полиэтнической федерации или о полиэтнической федеральной империи с большим количеством свободы, основанной на принципе субсидиарности по федеральному принципу. Такая федеральная империя, демократическая империя, полиэтническая империя оптимальна для России.

Я считаю, что славянофилы были полностью правы. Славянофильская линия не утратила своей актуальности. Я думаю, что наиболее последовательными славянофилами в XX веке были евразийцы. Это самая логичная линия развития славянофильского направления. Поэтому русский консерватизм глубокими корнями уходит именно в славянофильство и евразийство.

Наша задача — осмыслить, перевести самих себя на уровень смысла. За созданием русского логоса последует наше возрождение — экономическое, геополитическое. Осознав себя в истории, мы начнем действовать логично, так как ясно увидим систему вызовов, систему непрекращающихся атак, которые идут и сейчас со всех сторон, которым мы должны будем дать ответ. Как только все очнутся, одной из первых задач будет реорганизация постсоветского пространства, то есть СНГ. Это пространство традиционно было интегрировано стратегически. Россия и русский народ последние столетия были его ядром вместе с нашими славянскими братьями, которые от нас вообще ничем не отличаются, — малороссами и белорусами. У нас разница между донскими и кубанскими казаками, по-моему, больше, чем между белорусами, русскими и так далее. Это один и тот же народ с разными этническими группами. Грузины, казахи, таджики и другие народы нам тоже далеко не чужды. Иными словами, нам нужно воссоздать то, что мы утратили: и в славянском направлении, и в западном, и в южном, и в кавказском, и в восточном, и в центральноазиатском. Евразийские народы все имеют свою собственную самобытность, и мы не собираемся эту самобытность ни у кого отбирать. Самобытность — одно, а наличие фальшивой, несостоятельной государственности, которая будет искусственно поддерживаться и использоваться нашими врагами (например, американцами, которые вообще здесь ни при делах, тем не менее лезут активно в СНГ), это совершенно другое.

Мне представляется, что нам надо очень мягко перейти от остатков советсой модели, в том числе и в образовании, к модели новой — евразийской, но не через атеизм, а через межконфессиональный диалог. Иными словами, развитие православной культуры идет своим чередом. Но если это будет сознательно, а не спонтанно, если это будет систематизировано, научно, интеллектуально, то процессом можно будет определенным образом управлять. И не давать выходить самым темным сторонам, псевдоправославному мракобесию».

[1] «Логос и Мифос: социология глубин» (2010), Приложение