Жизнь в борьбе за доброту и человечность (стр. 4 )

Нет, конечно, не вдруг стал я священником, – повторяет отец Георгий. Сказались впечатления детства: проникновенный голос матери, которая пела ему католические гимны, молитвы бабушки о том, чтобы один из внуков стал священником. Значительным было влияние русской литературы, в особенности Тютчева, Баратынского.

А главное – всю жизнь томил советский уклад жизни. В детском саду он видит, как снимают со стены портрет Постышева, украинского вождя. Почему? Он же хороший! Арестовывают отца и выпускают после падения Ежова. Отец отказывается осудить арестованного брата, а друг семьи разоблачает отца, повторяя: «Партия мне дороже дружбы». Георгий ужасается этому непонятному предательству. Взрослые на его вопросы дают уклончивые ответы, и постепенно к мальчику приходит прозрение...

Были и другие впечатления – можно сказать, «христианского толка». Мать, разгневанная его дракой с соседским мальчиком из-за книжки, выносит книги сына во двор – «ты жадный» – и раздает. Мать приводит в дом детей, родители которых арестованы, устраивает их в семьи.

С годами крепнет настроение: обособиться от системы. Уже в преподавательские годы он берется за написание диссертации «Средневековое учение о языке», с наслаждением работает в библиотеках. Смеется: «Как я могу ругать советскую власть, когда я в течение десяти лет читал великолепных историков и философов, а мне еще и платили за это удовольствие!».

Нет, он никогда не боролся с властью и не намерен делать этого впредь. Он просто хотел быть независимым человеком, вне системы, и это ощущение могла дать только церковь. Но церковные иерархи скептически пожимали плечами: высшее образование, кандидат наук, еврей... Нет, не годен.

О вашем еврействе вам часто напоминали? – спрашиваю.

– Прихожане – ни словом, ни намеком. Коллеги по церкви – да. Недавно один митрополит назвал меня «моченым евреем» – в сущности, это ведь глумление над таинством крещения. Партийные функционеры тоже подчеркивали мою «чужеродность». Некоторые досадовали: «С вами одни хлопоты, отец Георгий. И вы, и отец Александр Мень, и Глеб Якунин всегда вносите сумятицу».

Дело решил курский архиепископ Хризостом – фигура, по мнению о. Георгия, удивительная. В течение 18 лет он сотрудничал с органами госбезопасности (под кличкой Реставратор) – что неудивительно. Необычно другое – это был единственный иерарх православной церкви, который признался в причастности к могущественному ведомству, хотя и добавлял: «Каяться мне не в чем, я служил людям своей страны». Проницательный Хризостом быстро разобрался, что перед ним очень перспективный священнослужитель. Однажды он сказал Эдельштейну: «Напрасно все так гэбэшников боятся, с ними договориться можно. Хуже всех партийные функционеры, они ничего понять не способны». 17 ноября 1979 года Хризостом направил Эдельштейну телеграмму-разрешение на его рукоположение.

Первые шаги, предпринятые о. Георгием в Белгородской области, вызвали раздражение уполномоченного по делам религии. Во-первых, священник ходит все время в рясе – не полагается, вне церкви должен надевать гражданскую одежду. Во-вторых, при отпевании покойника священник идет на кладбище, что можно квалифицировать как религиозную пропаганду. Отец Георгий даже носил с собой сборник постановлений, из которого явствовало, что отпевание на кладбище не запрещается. Хризостом сокрушенно упрекал неофита: «Меня скоро уберут. Гнев обрушится на вас. Вы вели себя крайне неосторожно, раздражали советскую власть. Поезжайте в село на Север. Сумеете поднять приход – добро. Нет – возвращайтесь на гражданскую службу».

Последовали три года служения в глухих северных деревнях, а весной 1992 года о. Георгий оказался в Карабанове Костромской области перед полуразвалившимся загаженным храмом, превращенным в советское время в склад минеральных удобрений.

Тут он укоренился, построил себе дом и с помощью канадских баптистов и норвежских лютеран восстановил церковь (на взгляд автора, зримое свидетельство христианского экуменизма). С этой оценкой о. Георгий вряд ли согласится: к движению экуменизма в его современном виде он относится крайне отрицательно, считая его «крышей для антицерковных сил». Но как бы то ни было, результат совместных трудов христиан разных направлений в Карабанове можно увидеть своими глазами.

Отец Георгий охотно ездит в Америку, в Европу, читает лекции. Заработанный гонорар привозит домой и весь вкладывает в дело: на восстановление храма, на строительство домов для бомжей, на помощь районной больнице и детскому дому.

Пособить просят многие. При мне пришел бывший бомж Сашка, поселившийся на церковном дворе. Они с женой завели стадо бычков и теперь хотят купить столбы для ограждения выгона. Эдельштейн обещает помощь, он редко отказывает – только когда в карманах пусто. Тогда переходит на макароны и жидкий чай, а просящему говорит виновато: «Потерпи». Появляются деньги – и вновь работают в храме богомазы и резчики, рабочие кроют железом прохудившуюся крышу больницы, снова действует швейная мастерская в детском доме. Приходит гуманитарная помощь из-за рубежа – через несколько дней деревенские мальчишки и девчонки щеголяют в футболках и куртках с грозными надписями «чикагские быки».

К помощи священника привыкли. В Карабаново тянутся люди из заключения – уставшие, растерянные, смиренные. Они находят здесь пристанище и работу. Отъедаются, отсыпаются, а потом, по обыкновению, запивают. Запои, по тому же обыкновению, кончаются пожарами. Сгорело уже два дома, погибли люди.

Моя обязанность – помочь им, – говорит отец Георгий. – Я предлагаю выбор, а уж им решать, как устроить жизнь. Никаких душеспасительных бесед. Если спрашивают, я объясняю, советую.

Я несколько разочарован – жесткая позиция. Мне-то уже рисовались раскаивающиеся бродяги, ставшие ангелами под влиянием ласковых речей священника. Увы.

Не стесняйтесь, задавайте неудобные вопросы, – говорит священник, заметив мое настроение.

Неудобные? Ну, пожалуй...

Странно, не утомляет ли вас однообразие службы? Повторение тысячи раз одних и тех же слов?

Странно, но не утомляет, – с улыбкой отвечает о. Георгий. – Есть эллинский тип мышления, ему потребна непрерывная смена впечатлений, а есть иудео-христианский, который отличается большей сосредоточенностью, приверженностью к традиции, к самоограничению. Очевидно, я принадлежу к последнему.

Консерватизм священнослужителя, который бы в Москве выглядел вызывающим, здесь, в деревне, воспринимается естественным – ведь и сама деревня во власти традиции.

Естественным кажется и его неприятие реформаторских усилий московского священника Георгия Кочеткова. Но главное, что его категорически не устраивает в церкви, – это сергианство (по имени митрополита Сергия Страгородского), стремление во всем угождать государству. Тут мягкий, сдержанный отец Георгий судит резко и беспощадно: «Сергианство – это убеждение, что Церковь и ложь совместимы». Не стесняясь, он называет Московскую патриархию «островком брежневско-черненковской стагнации, без малейших признаков выздоровления». После таких заявлений на него обрушиваются многие влиятельные иерархи: как смеет он поносить церковь! Ничего подобного, отвечает о. Георгий, «богословским невежеством является отождествление группы епископов с церковью». Мало того, он утверждает, что «история Русской православной церкви после 1917 года – это величайшее чудо XX века. Только выжила и процвела наша Церковь не благодаря, а вопреки сергианству и сергианам».

Поэтому его так радует незамутненное религиозное чувство прихожан. Мне довелось присутствовать на венчании немолодой пары – она домохозяйка, он сельский предприниматель. Прожив вместе 17 лет, вырастив двух детей, они пришли к батюшке укрепить свой союз. Поразило волнение, с которым сорокалетний торговец внимал словам священника. Он, как робкий мальчик, послушно исполнял все его указания. После венчания вел семью к своему белому «Вольво» с торжественно-просветленным лицом.

Карабановский священник не обольщается. Он даже считает, что до перестройки интерес к церкви был гораздо выше. Сейчас церковь внутренне деградирует при внешнем пышном расцвете. Ключевая проблема – покаяние, очищение от грехов, угодничества, раболепия, лжи.

Я сетую: что-то плохо пока с очищением. Отец Георгий назидательно напоминает мне о сорока годах, в течение которых Моисей водил израильтян по пустыне, а народ, ушедший от рабства, озлобленно кричал своему предводителю: «В земле Египетской мы сидели у котлов с мясом и ели хлеб досыта!». Терпение: рабский дух так быстро не исчезает. Отец Георгий неторопливо помешивает ложечкой в стакане чая...

Михаил Подгородников, Сайт Пипл. ру

«Христос завещал любовь, а не вражду»

Отец Георгий, прежде всего, разрешите поздравить Вас и пожелать здоровья, счастья, успехов.

Спасибо.

Вы принадлежите к когорте тех духовных пастырей, которые для прихожан являются настоящими друзьями, добрыми помощниками в жизни. Общаясь с такими, как Вы, люди осознают, что заветы Иисуса Христа о внимании и добром отношении друг к другу – это не пустые слова.

Мне очень приятно это слышать.

Отец Георгий, сейчас и во многих статьях и во многих выступлениях звучит мысль о том, что демократические, либеральные принципы якобы противоречат христианским ценностям. Что Вы думаете по этому поводу?

Знаете, можно много чего услышать или прочитать: настоящий христианин, во всяком случае, православный христианин обязательно должен быть монархистом, или он должен не любить евреев. Или, что христианские принципы – это, по сути, коммунистические принципы.

Понимаю Вас. Но речь не о маргинальных политиках и журналистах. Помните прошлогодний так называемый Всемирный Русский Собор, на котором присутствовали высшие иерархи РПЦ и многие представители российской политической элиты. На этом собрании тема о противоречии между демократией и христианством была, можно сказать, определяющей. Получается, что это уже как бы политическая доктрина.

Не думаю, что иерархи РПЦ, которые там собрались, имеют право говорить от имени всех христиан. Вы правильно сказали «так называемый». Что это за Собор, который никто не избирал? Чьим представителем был митрополит Кирилл? В свое время в своих публикациях я писал об этом мероприятии. У меня к нему вполне однозначное отношение. Это – самозванный форум, «коллективный Гришка Отрепьев».

Что Вы думаете по поводу того, что покойный Папа Римский Иоанн-Павел II при жизни так и не смог приехать в Россию, хотя и очень хотел. Против приезда Папы возражали высшие иерархи РПЦ. Интересно знать мнение такого священнослужителя, как Вы, убежденного сторонника примирения католической и православной церквей.

Я, действительно, убежденный сторонник этого. Раскол между двумя христианскими конфессиями считаю величайшей трагедией. Христос завещал любовь, а не вражду.

Этот раскол произошел более тысячи лет назад. Но хотя столько лет прошло, у Вас, наверное, есть соображения по поводу того, кто все же был тогда больше виноват: католики или православные?

Знаете, это все равно, что говорить, кто больше виноват в разводе, когда брак распадается: муж или жена. Оба виноваты, и никто не виноват.

Но что помешало примирению в XXI веке? Даже в средневековье отношения не всегда были враждебными. Игумен Даниил ездил в занятый крестоносцами Иерусалим, чтобы поклониться Гробу Господню, поставить свечку от Православной Церкви. Крестоносцы этому не препятствовали. Наоборот, игумен Даниил встретил со стороны «латинян» чрезвычайно теплый прием.

Я думаю, что и сейчас Папа не смог приехать не по религиозным причинам. Причины, убежден, политические. Кто-то «высокопоставленный» позвонил Патриарху по телефону и сказал о том, что «есть вот такое определенное мнение». Светской власти неудобно было отказывать в визите. Иное дело, Патриарх. Кстати, я был на Украине, когда в эту страну приезжал Иоанн Павел II. Его встречали очень тепло, и никаких эксцессов не произошло. Мне доводилось и лично встречаться с Понтификом. У меня остались о нем наилучшие впечатления.

А как же так называемый «прозелитизм». Православные иерархи различного уровня постоянно жалуются на то, что католики «действуют на нашей канонической территории», «переманивают православных».

Ну, что это, спрашивается, за вера у человека, если его можно переманить. И где Вы видели случаи массового перехода? Да и если встать на такую точку зрения получается, что католики могут сманить к себе православных, а православные католиков не могут. Во всех западных странах есть православные храмы, действуют православные епархии. И что? Вера – это ведь связано с такими понятиями, как Родина, семья, культурные традиции. Кстати, Вы никогда не задумались над тем, почему наша Церковь называется «Русская Православная». Раньше она называлась «Российской Православной».

И когда же произошло это переименование?

В 1943 году, когда Сталин решил, что называется, приручить церковь, использовать ее в своих целях.

Кто только ни пытался использовать церковь. Не только православную, кстати. Странные, порой были союзники. Странные символы.

Как раз о символах я и хотел бы сказать, пользуясь случаем. Знаете, хоть я и член МХГ, никогда не приду в ее офис на Большом Головине.

Какова же причина?

Причина в том, что в этом офисе висит портрет Че Гевары

Признаюсь, меня это тоже удивляет. Странное соседство фотографий. Мартин Лютер Кинг, Ганди, Статуя Свободы, Сахаров, Джон Леннон, китайский студент, пытающийся в одиночку преградить путь танкам, шествующим на площадь Тяньаньмэнь и рядом с ними Че Гевара, революционер хунвейбиновского толка, создатель кубинского ГУЛАГа.

Я не поклонник Джона Леннона. Но это дело вкуса, а вот портрет Че Гевары – это уже символ, которым козыряют разного рода ленинисты, маоисты, троцкисты. Это – идеология. Повесить портрет Че Гевары – все равно, что повесить портреты Сталина или Гитлера.

,

Центр общественной информации

P. S. После замечания, высказанного о. Георгием, портрет Че Гевары был снят.

Свобода, рожденная в рабстве

20 августа 2007 года исполнилось 75 лет знаменитому русскому писателю Василию Павловичу Аксенову. Сам этот факт можно считать неким парадоксом. Василий Аксенов был, есть и навсегда останется символом именно молодежи – храброй, вольнолюбивой, романтической. Что самое интересное, это та молодежь, которая никогда не знала свободы.

Несвободными были почти все граждане СССР. И В. Аксенова можно назвать узником ГУЛАГа в самом прямом смысле. Политзаключенным он стал уже в 5-летнем возрасте, когда был отправлен в детский дом «родственников врагов народа». Его мать Евгения Гинзбург находилась в заключении в ГУЛАГе. Впоследствии она станет автором знаменитой документальной повести «Крутой маршрут». С самого юного возраста он мог впитать психологию рабства и покорности, а впитал ненависть к тоталитаризму и решимость бороться за свободу.

Аксенова знают и любят и в России, и за ее пределами. «Затоваренная бочкотара», «Ожог», «В поисках грустного бэби», «Московская сага», «Желток яйца». Перечислять можно долго. Особо стоит отметить роман «Остров Крым» – произведение жанра альтернативной истории. Крым, согласно роману, – русское некоммунистическое государство, где белые удержали власть в 1920 году. В реальности у «Острова Крым» есть реальный прототип – Тайвань. Но В. Аксенов показал, какой могла бы стать и вся наша страна в конце ХХ века, если бы в Гражданской войне победили не большевики, а их противники.

Пересказывать биографию В. Аксенова, наверное, нет смысла. Практически все знают о его мужественном нон-конформизме, о его диссидентстве, о вынужденной эмиграции, о его участии в демократическом движении в горбачевское и ельцинское время. Знают и то, что Василий Павлович и сегодня не изменил свою позицию. Он был и остается сторонником европейского пути для России, сторонником того, чтобы наша страна была членом семьи свободных народов. Он всегда выступал против злобного, пещерного антиамериканизма, который сейчас культивируется во всех слоях российского общества, начиная с самого верха властных структур. Эти идеи он проводит и в своих художественных произведениях, и в своих публицистических статьях.

Его определения всегда очень точны и правильны. Именно за это его ненавидят разного рода нацисты и коммунисты, порицают некоторые чересчур политкорректные «пуристы». Что ж, говоря об исламских фундаменталистах и террористах, он открыто называет их нелюдями и вурдалаками. А разве это не так? Какое еще определение можно найти для тех, кто, не колеблясь, готов хладнокровно и даже с радостью уничтожить тысячи женщин, детей, стариков? Говоря об участниках коммунистических митингов под портретами Ленина и Сталина, В. Аксенов пишет: нет, это не несчастные старички, пострадавшие от тяжелых реформ, а те самые «гэбисты», которые и при Ленине, и при Сталине, и после них мучили и убивали людей, своих соотечественников. Им мало той крови, которую они уже выпили.

Василий Аксенов – это гуманист, либерал и демократ. Но он еще и мужественный боец, готовый, если понадобится, и с оружием в руках защищать те принципы, которые считает справедливыми.

Андрей Антонов, Центр общественной информации

Честность политика, мужество борца

22 августа 2007 года исполнилось 60 лет Георгию Александровичу Сатарову, известному российскому политологу, общественному деятелю, публицисту. Этого человека можно назвать если не одним из лидеров демократической оппозиции, то уж, во всяком случае, ее ведущим идеологом.

В настоящее время Г. Сатаров возглавляет Фонд «ИНДЕМ» («Информатика для демократии»). Вместе с председателем Московской Хельсинкской группы Людмилой Алексеевой, а также известным политиком и шахматистом Гарри Каспаровым является сопредседателем Всероссийского гражданского конгресса.

Георгий Александрович – человек, которого нельзя назвать совсем посторонним во властных структурах. При Борисе Ельцине он состоял в Президентском совете, участвовал в работе Конституционного совещания. С февраля 1994 года по сентябрь 1997 года был помощником первого Президента РФ.

Кстати, именно ему пришлось от лица власти объясняться с демократической общественностью по одному щекотливому и тяжелому вопросу: почему первый Президент, главный гарант Конституции допустил принятие амнистии для коммунистических реваншистов, организаторов двух путчей – в августе 1991 и в октябре 1993 года. То есть людей, которые хотели залить страну кровью, готовились вернуть лагеря и цензуру.

Этот вопрос обсуждался на специальном собрании представителей демократических партий, движений, правозащитных организаций, а также обычных граждан – тех, кто в августе 1991 и в октябре 1993 года готов был рисковать своей жизнью для того, чтобы спасти демократические завоевания. Все они имели право сказать Президенту: «Мы исполнили свой гражданский долг, а вот исполнил ли его ты?».

Но Б. Ельцин не пришел на это собрание, состоявшееся в феврале 1994 года. Послал вместо себя своего нового помощника. Нелегко пришлось тогда Г. Сатарову. Его оскорбляли, освистывали. Никаких объяснений аудитория не слушала. Впрочем, какие Г. Сатаров мог дать объяснения за решения, к принятию которых не имел никакого отношения. Разве что произнести какие-то общие слова…

Впрочем, все это уже дело прошлое, а в настоящем – упорная организаторская робота по консолидации сил демократической оппозиции на посту президента фонда «ИНДЕМ» и сопредседателя ВГК. Деятельность в качестве политолога и публициста. Г. Сатаров – автор более 200 работ в сфере политологии и социологии, автор многих газетных и журнальных публикаций, ряда книг. Его честный и профессиональный анализ существующей политической системы в России очень многим помогает понять характер той власти, которая нами управляет. Много внимания Г. Сатаров и его сотрудники уделяют такой болезненной и злободневной теме, как коррупция.

У него немало недоброжелателей. Его довольно злобно критикуют на страницах прокремлевской и прокоммунистической прессы. Но следует отметить одно обстоятельство. Практически ни в одной публикации нет фактов, компрометирующих его лично. «Нарыть компромат» при желании нетрудно на любого бывшего чиновника, но, очевидно, правило «власть портит» имеет и свои исключения.

Те, кто работает с Георгием Александровичем, да и просто общается с ним, знают его как честного человека и мужественного борца за демократические ценности. Г. Сатаров в своих выступлениях и статьях довольно часто цитирует французского политика XIX века Алексиса де Токвиля, одного из идеологов либерализма. Вот одна из этих цитат: «Тот, кто ищет в свободе что-либо кроме нее самой, обречен быть рабом». Этому принципу он всегда следовал сам.

Коллектив «ХМХГ» поздравляет Георгия Александровича с юбилеем и желает ему счастья, здоровья и разнообразных успехов.

Центр общественной информации

Юбилеи

Возможно ли принуждение к демократии

Встреча по поводу 80-летия Людмилы Михайловны Алексеевой, которую она сама назвала «толковищем» на тему «Что же будет с Родиной и с нами?», проходила 20 июля 2007 года в московской гостинице «Космос». Поздравить юбиляршу пришли многие известные политики, общественные деятели, правозащитники, журналисты. Предлагаем вниманию читателей одно из выступлений на этом мероприятии.

Я знаю, что для выступающих здесь обозначен жесткий лимит: имя Людмилы Михайловны Алексеевой может быть упомянуто не более чем один раз в каждом выступлении. Я подчиняюсь этому правилу, установленному юбиляром, и пойду дальше: намерен вообще ни разу не произнести эти три запретных слова.

21 год тому назад, в мае 1976, в Москве было объявлено о создании Общественной группы содействия выполнению Хельсинкских соглашений – диссидентской ассоциации, которую для краткости очень скоро стали именовать просто Московской Хельсинкской группой. Основной задачей группы должен был стать мониторинг нарушений «третьей корзины» Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, систематизация полученных данных и представление результатов общественности и правительствам стран, подписавших в Хельсинки в августе 1975 года Заключительный акт. Сама идея представляется сегодня простой и почти очевидной, но весной 1976 она отнюдь не казалось таковой. Советская независимая общественность, которую в те годы было принято называть диссидентским сообществом, шла к этой идее в течение по меньшей мере десяти лет.

Первым и решающим шагом в этом направлении стало само возникновение независимой общественности в полутоталитарной сверхдержаве. Это случилось на волне протестных кампаний, поднявшихся вокруг судебных расправ годов с инакомыслящими. Сами по себе протестные кампании не были во второй половине 1960-х каким-то уникальным, специфически советским явлением: в 1968-м бунтовал весь мир, от Сорбонны и Йэля до Кракова, Варшавы и Праги. Однако в советском протесте имелся ряд специфических черт.

Одной из этих черт было то, что у нас протестовали против системы не столько бунтари-маргиналы из среды учащейся молодежи, сколько 35-40-летние успешные представители среднего и даже иногда высшего советского истеблишмента. Я долго думал, уместно ли это слово в применении к докторам физико-математических наук, жившим в коммунальных квартирах на восемь семей, к членам Союза писателей, находившимся в перманентной конфронтации с государственной цензурой или, скажем, к редактору научной литературы, который, хотя и являлся членом КПСС и имел довольно приличный партийный стаж, но в ни в какую номенклатуру даже близко не входил (видите, я соблюдаю выставленное юбиляром условие). И все-таки, подумав, решил настаивать на слове «истеблишмент»: с точки зрения необъятной российской провинции все мы, вся столичная интеллигенция, – жители коммуналок и счастливые обладатели отдельных квартир, нищие издательские работники и члены-корреспонденты Академии наук, получавшие вполне приличные по тем временам оклады и привилегии, – конечно же, были истеблишментом, советским хай миддл классом, если угодно. Не столько по уровню благосостояния, в любом случае весьма и весьма относительного, сколько по тем позициям, неформальным и не вписывающимся в рамки номенклатурной иерархии, но признаваемым даже властями, которые эта группа или страта интеллигенции занимала в интеллектуальной и культурной жизни страны. Заметьте, не в подпольной, не в маргинально-диссидентской, а во вполне официальной, так сказать, «подцензурной» жизни. Протестные кампании 1966 и 1968 годов показали, что это место, эта социально-культурная роль многих из этих людей глубоко не устраивали, что они без особых терзаний и даже с некоторым удовольствием и облегчением переходили в диссент, который тем самым перестал быть явлением полуподпольным и маргинальным. В некотором смысле в этих кампаниях проявился назревавший бунт системы против себя самой, не атака извне, как у юных ниспровергателей основ с площади Маяковского, а внутренний взрыв. Конечно, у каждого участника тех протестных кампаний был собственный опыт самоосвобождения, собственный путь в диссент – но мне все-таки чудится, что при всей уникальности любого из этих опытов, есть диссидентские мемуары, которые представляют нам некий типичный путь. К таким мемуарам относится, в частности, замечательная книга «Поколение оттепели», которая в прошлом году вышла, наконец, на русском языке. Жизненный опыт, представленный в этой книге – типичен. Не в том смысле, что точно такой же путь прошло заметное число представителей данного поколения диссидентов, а в том, что в этих мемуарах представлен редкий случай отсутствия каких-либо значимых особенностей биографии. Это обычная биография обычного советского человека, в 1950-е пришедшего – без каких-то специфических обстоятельств жизни, а исключительно под влиянием т. н. «советской действительности» – к обычному инакомыслию, а в 1960-е ставшего обычным диссидентом. В этой обычности – уникальность и бесконечная ценность упомянутых мемуаров.

Но я отвлекся. Разумеется, бунтарей, которые, к немалому изумлению властей предержащих, внезапно завелись внутри системы в товарном количестве, оная система более или менее систематически – простите за тавтологию – из себя извергала. Ученые лишались своих лабораторий (точнее – лаборатории лишались своих ученых), литераторам перекрывали публикации, обладателей партийных билетов изгоняли из «рядов ВКП золотых», к немалому их – не рядов, конечно, а изгоняемых – облегчению и душевному комфорту. (Забавно и характерно, что автор упомянутого мною «Поколения оттепели», будучи изгнанным из партии в апреле 1968 года, в течение многих лет скрывал этот факт, но отнюдь не от начальства или знакомых, а от одного-единственного человека – собственной мамы, чтобы не огорчать ее). Эти полурепрессии достигли лишь одного: диссидентское сообщество оформилось, сплотилось, обрело четко ощущаемые границы, выработало собственное самосознание и собственный модус вивенди.

Общеизвестно, что в основе этого самосознания лежала концепция прав человека. Однако далеко не все отдают себе отчет в том, что эта концепция отнюдь не была западным заимствованием, равно как и не была поздним воспоминанием о слабых опытах российского либерализма второй половины XIX и начала XX века. Она явилась на советской почве автохтонно и внезапно, в те годы, когда основная стратегия западной пропаганды по расшатыванию устоев советского общества сводилась к передачам по радио современной легкой музыки. Железный занавес, хотя и изрядно пообветшавший, стоял (или висел?) на своем месте, и советская интеллигенция слыхом не слыхивала о Жаке Маритене; а о Кавелине и Кистяковском давно забыла. Идея прав человека родилась из опыта отечественной истории XX столетия, как идеология антисталинизма, как формализация коренной русской идеи свободы и справедливости, как язык независимой общественной активности. Отцом этой идеи на советской почве часто называют замечательного человека, математика, философа и поэта Александра Есенина-Вольпина, одного из главных персонажей «Поколения оттепели», близкого друга автора этих мемуаров. На самом деле здесь есть некоторое недоразумение. Учительная проповедь Алика Вольпина состояла отнюдь не в утверждении идеи прав человека. Алик – последовательный и крайний правовой позитивист, и его учение – тоже не заимствованное, а оригинальное, возникшее из его занятий математикой и философией – это апология права и правовой процедуры, а совсем не прав человека. В русском языке разница между этими двумя понятиями трудноуловима – но попробуйте перевести эту мою фразу, например, на английский язык, и вы сразу поймете, что я имею в виду. Тот факт, что ультрапозитивистские математико-правовые построения Вольпина были восприняты диссидентской интеллигенцией как пропаганда концепции прав человека – концепции по своей сути натурфилософской и, стало быть, в определенном смысле противоположной позитивизму – говорит о том, какой из двух подходов был на самом деле востребован обществом середине 1960-х.

Я позволю себе здесь некоторое отступление, извините за выражение, философского характера.

Почему именно эта концепция оказалась в тот момент настолько востребованной? Почему именно она стала базовой идеей советского правозащитного движения, которое в свою очередь, явилось стержнем и ядром классического советского диссидентства (в то время как правовой позитивизм Вольпина успешно и в охотку использовался на уровне тактики, для бодания с властями)? Один ответ очевиден: социуму, досыта наевшемуся грязной и кровавой политики первой половины XX века, сравнительно недавно обжегшемуся (мягко говоря!) на революционаризме и подпольщине, испытывающему тяжелую идиосинкразию от самого слова «политика», позарез необходима была идея открытого гражданского неполитического действия, такого действия, которое не привело бы ни к революции, ни к тяжелым политическим потрясениям, ни к неразрывно сопряженному в современном русском сознании с политикой перерождению благих намерений в новую кровь, новые грязь и ложь. Права человека казались подходящей для этого базой, не подверженной отчуждению и перерождению.

Это объяснение правильное, но недостаточное. Ведь права человека – не единственная концепция, обладающая требуемыми свойствами; такой неотчуждаемой базой могло стать, например, религиозное возрождение, или толстовские концепции нравственного самоусовершенствования и ненасилия, или стратегия гражданского неповиновения а-ля Махатма Ганди. Почему все-таки именно права человека? Именно в России и именно права человека?

Мне кажется, что дело вот в чем. Уникальность российско-советского исторического опыта по сравнению с опытом других тоталитарных экспериментов XX века состоит в том, что именно в СССР и только в СССР было до основания разрушено, в пыль стерто гражданское общество, уничтожены все его институции, прерваны или ослаблены все неподконтрольные власти коммуникативные отношения между людьми, вплоть до семейных, поставлена под строжайший запрет любая независимая коллективная инициатива. Под ударами молота сталинского террора общество в нашей стране исчезло, осталось население – толпа одиночек-полузеков, разобщенных, разъединенных, разрозненных, толпа, в которой нет места гражданской ответственности и человеческой солидарности, где каждый за себя и никто – за всех. Одна из самых пронзительных и ярких тем «Поколения оттепели», многажды повторенная автором в ряде интервью, данных им исследователям из общества «Мемориал» и хранящимся в нашем архиве, – это тема коммуникационного голода сталинской эпохи и жадного его утоления в годы оттепели. Межличностные, человеческие отношения худо-бедно восстанавливались в 1950-е, после сталинских разрушений; общественные, гражданские связи так и оставались в руинах.

Поэтому мировоззрение гражданского возрождения в Советском Союзе не могло не быть обостренно коллективистским – в противовес советскому атомарному индивидуализму. А ведь не существует в природе более коллективистского, более объединяющего людей мировоззрения, чем мировоззрение, основанное на правах человека. Лишь по недоразумению права человека принято рассматривать как продукт «западного индивидуализма». На самом деле права человека – это предельное, концентрированное выражение великой мысли о принципиальном единстве всего человеческого рода, всего человечества, без каких бы то ни было изъятий. Некто обладает определенным набором прав не потому, что он член какой-то группы, этноса, класса, не потому, что он умен или образован, не в силу своих выдающихся моральных качеств, не потому, что он хороший гражданин и полезный член общества, а просто в силу того факта, что он – человек. Права человека не разъединяют, а объединяют людей. Я не знаю, я не специалист по части разных общественных философий, может быть, я изобретаю велосипед – но единственный источник, в котором я нашел именно такое, коллективистское толкование прав человека – это труды русского философа Владимира Соловьева. Философия прав человека – это философия свободы, философия самосогласованного общества, где индивидуальная активность каждого естественным образом, при минимальном внешнем регулировании, сопрягается с активностью всех остальных участников общественного процесса, а личные цели автоматически оказываются органической частью общего движения. Ничего более противоположного предельно разобщенному, предельно индивидуалистическому и предельно зарегулированному советскому общественному устройству придумать невозможно.

«Диссидентство как личный опыт» (если пользоваться формулой Андрея Синявского), диссидентство как индивидуальный акт открытого (или подпольного, как у самого Синявского) самовыражения существовало всегда, и в самые страшные годы террора тоже. Диссидентство как исторический феномен, возникло в тот момент, когда индивидуальные акты начали перерастать в коллективные общественные инициативы, – петиции, демонстрации, позднее – независимые гражданские ассоциации. В социологии диссидентского сообщества этому моменту соответствует и отчасти предшествует процесс установления связей между различными компаниями, кружками, салонами свободомыслящей интеллигенции, полуподпольными интеллектуальными, литературными и художественными группами и слияния их в единую – как минимум, на информационном уровне – среду. Единство информационного поля обеспечивало с весны 1968-го года такое издание, как машинописный информационный бюллетень «Хроника текущих событий», к подготовке и распространению которого имел отношение и автор «Поколения оттепели» – это была тоже коллективная общественная инициатива и одновременно колоссальный шаг вперед к преодолению разобщенности. И, наверное, не случайно, что такие коллективные инициативы начали возникать именно в тот момент, когда диссидентское сообщество приняло концепцию прав человека.

Я вовсе не хочу, чтобы вы заподозрили меня в абсурдной мысли, что концепция прав человека как таковая – наше отечественное изобретение, что Россия – родина не только слонов, но и прав человека. В любом учебнике написано, как возникала эта концепция из недр европейского гуманизма, из остроумных по тем временам, но оказавшихся научно полностью несостоятельными историософских построений Века Просвещения, как в ходе евроатлантических революций она превратилась в решающий политический фактор возникновения современных национальных государств, как легла она в основу современных конституций (и в основу сталинской конституции, кстати, тоже), какой бешеной и во многом справедливой критике подвергались ее мировоззренческие основы в течение всего XIX столетия, через какой тяжелый кризис она прошла в первой половине века XX, – этот кризис начался серией консервативных революций, неслыханных ранее революций, чей пафос был не в утверждении свободы, а в ее тоталитарном отрицании, и завершился Второй мировой войной, Холокостом и Хиросимой, – и как, наконец, в 1948 году процесс модернизации либерализма и демократии нашел свое концентрированное выражение во Всеобщей Декларации прав человека ООН. Учебники не врут, это все правда. Я всего лишь хотел сказать, что в закрытом советском обществе эта идея возникала и развивалась автохтонно, исходя из собственно советского исторического опыта, и вне прямой зависимости от опыта мирового. Что в этом отдельно взятом обществе права человека воспринимались не как данность, не как система аксиом, а как проблема, общественная и интеллектуальная. И что все это, очень не исключено, несло в себе зачатки новых возможностей, Западу неизвестных.

Эти возможности обозначил все в том же 1968 году Андрей Сахаров, физик, написавший эссе «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». В этом эссе, написанном в духе Римского Клуба, но при этом в полном согласии с гипотезой Владимира Соловьева о глобалистском, коллективистском и универсальном характере концепции прав человека (подозреваю, впрочем, что с этой гипотезой Андрей Дмитриевич не был знаком), свобода – прежде всего, интеллектуальная свобода, т. е., попросту, гражданские права, – рассматривается как универсальный ключ и необходимое условие для ответа на глобальные вызовы, стоящие перед человечеством: политическая разобщенность, угроза ядерного апокалипсиса, культурные, экономические и экологические проблемы и т. д. Не будь слово «солидаризм» политически маркировано, я бы рискнул назвать это эссе манифестом нового солидаризма, основанного на правах человека.

Сахаров только обозначил эти возможности; долгий и трудный путь к их реализации был начат другим физиком, профессором Юрием Орловым, историком, публицистом и литератором Андреем Амальриком и другими, обсуждавшими зимой 1975/76 года идею создания независимой группы, которая осуществляла бы общественный контроль за выполнением гуманитарных статей Хельсинкского акта. В мае 1976 года эти обсуждения вылились в создание Московской Хельсинкской группы (МХГ).

Я вернулся к тому, с чего начал. Но, поскольку лимит времени еще не исчерпан, позвольте мне продолжить дальше.

Это ключевое и переломное событие в истории советского правозащитного движения может трактоваться самыми разными способами, в зависимости от контекста, в который это событие помещается.

Его можно рассматривать как эпизод в информационной и пропагандистской войне «Запада» против СССР. Так его трактовали советские спецслужбы. Но это скучно, и к тому же неправда.

Его можно рассматривать в контексте развития советского правозащитного движении как такового, как начало нового этапа: этапа специализации и профессионализации этого движения, превращение его из экзистенциального по своей сути движения общественного протеста в движение, осуществляющее – нет, скорее, пожалуй, демонстрирующее и моделирующее – новую гражданскую политику, по выражению чехословацкого философа-дисссидента Яна Паточки – «неполитическую политику». МХГ интегрировала опыт предыдущих диссидентских экспериментов в области общественной самоорганизации: в ее работе соединились правозащитные традиции Инициативной группы по защите прав человека в СССР и заявка Комитета прав человека в СССР на профессиональный уровень аналитической работы. МХГ, таким образом, стала первой профессиональной правозащитной организацией в СССР. Зимой 1976/1977 при МХГ возникли две специализированные правозащитные организации: Рабочая Комиссия по расследованию использования психиатрии в политических целях и Христианский комитет защиты прав верующих в СССР. В тесном партнерстве с МХГ работала первая в стране независимая организация, нацеленная на решение конкретных социальных проблем – Инициативная группа защиты прав инвалидов. Т. е., создание МХГ послужило стартовым сигналом к возрождению в стране гражданского общества уже не на уровне протестных деклараций, а на уровне реальных социально значимых коллективных инициатив. Так рассматривает возникновение МХГ и все, что за этим последовало, автор фундаментальной монографии «История инакомыслия в СССР: новейший период», единственного и до сих пор непревзойденного обзорного труда по истории советского диссидентства, основательница научного изучения этого общественного явления – лицо, по счастливому совпадению являющееся одновременно автором мемуаров «Поколение оттепели». Так рассматривал его, вслед за автором «Истории инакомыслия», и ваш покорный слуга в ряде своих публикаций.

Это правда и потому это менее скучно, чем предыдущая версия. Но и это не единственный возможный контекст.

Мне хотелось бы коротко рассмотреть феномен МХГ в контексте общемирового развития идеи прав человека и, в связи с этим – пусть это звучит несколько неожиданно – внести свои три копейки в вечный спор российских славянофилов и российских западников.

Напомню, что из искры, зажженной в Москве профессором Орловым и его друзьями, и в самом деле разгорелось пламя. Менее чем за год возникли аналогичные группы на Украине, в Литве, Грузии и Армении. В Чехословакии, по всей видимости, не без влияния советского опыта, создается «Хартия-77». Правозащитный пафос МХГ берут на вооружение активисты КОС-КОР в Польше. В Западной Европе и США создаются наблюдательные группы и комитеты поддержки советских хельсинкских групп; впоследствии эти группы расширили свою деятельность, занявшись сбором информации о нарушениях прав человека не только в СССР, но и в других странах, и объединились в Международную Хельсинкскую Федерацию, ныне – одну из наиболее влиятельных и авторитетных правозащитных ассоциаций в мире. «Хельсинкское движение», по мнению ряда исследователей, заметно повлияло как на развитие т. н. доктрины Картера (заявление президента США о том, что проблемы прав человека являются не исключительно внутренним делом отдельных стран, но предметом международных усилий, и что внешняя политика Соединенных Штатов будет исходить из приоритета этих прав человека над «национальными интересами» во всем мире). Начался общемировой процесс нового осмысления концепции прав человека и ее места в международной политике.

Я хотел бы особо подчеркнуть этот факт: до этого и на Востоке, и на Западе правозащитная активность де-факто рассматривалась скорее как досадная помеха межправительственным дипломатическим играм. Именно деятельность МХГ и все, что за этим последовало, превратила проблему прав человека в новый и действенный фактор международной политики. Этому фактору суждено было во многом определить ход событий в мире в течение ближайших тридцати лет.

За это время современная западноевропейская мысль настолько привыкла к новому взгляду на права человека, что его «русские» корни слегка забылись. Но, говоря о современной России или современной Европе, давайте не забывать, что, в конечном счете, и Россия, и Европа – это, прежде всего, люди и идеи. И что решающий вклад в модернизацию европейского политического мировоззрения внесли русские.

Это, в свою очередь, позволяет несколько по-иному взглянуть на старую дискуссию о том, следует ли России заимствовать западный политический опыт или продолжать гордо идти по своему особому пути. Для меня сомнительна основная исходная посылка, которая молчаливо принимается и российскими «западниками», и российскими «почвенниками», и внешними наблюдателями. Я не уверен, что модернизация как раз в том и состоит, чтобы перенести концепции и идеалы, выработанные в Западной Европе и Северной Америке, на доселе чуждую им русскую почву. В сегодняшнем мире позиционирование народа и его культуры определяется не тем, откуда он заимствует идеи и принципы, а тем, куда он вносит собственные достижения, частью чего эти достижения становятся. Идея прав человека не просто была переоткрыта российскими диссидентами заново. Она была переосмыслена русской культурой и русской общественной мыслью, превратившими ее из правовой концепции в философию нового глобализма. В России она приобрела важные новые измерения – как на интеллектуальном, так и на практическом уровне.

Не скрою: лично я думаю, что сегодня и эта новая, условно говоря, российская по происхождению концепция испытывает серьезный кризис, в ходе которого она должна или опять выйти обновленной – или рухнуть. Это путь любой глобально значимой общественной идеи: обновление через кризисы. Для того, чтобы пояснить природу нынешнего кризиса, достаточно лишь произнести несколько названий: Ирак, Сомали, Балканы. Чаще всего этой политике бросают упрек в применении «двойных стандартов». Но это как раз не самый серьезный вопрос: что до меня, то я с ужасом представляю себе хаос, в который погрузился бы мир в случае всеобщего отказа от этих самых двойных стандартов. Впрочем, и с ними не сладко.

Это ведь еще наше счастье, что нынешнее российское руководство так зациклено на имперски-державных идеях. Ну-ка, если бы «антитеррористическая операция» в Чечне обосновывалась им как необходимость обеспечить соблюдение в Чечне прав человека. (Между прочим, во время первой чеченской эта песня хоть и под сурдинку, но звучала). Конечно, можно сказать, что Буш в Ираке, по крайней мере, был искренним, а наши власти, говоря об обеспечении прав человека в Чечне как цели военных и карательных действий, непременно лицемерили бы. Но, во-первых, многие американцы не согласятся с этим утверждением в части, касающейся Буша; во-вторых, дело же не в лицемерии властей, а в принципиальной сути вопроса.

Возможно ли принуждение к добру, принуждение к демократии, принуждение к свободе, к соблюдению прав человека? Желательно ли оно? Сопрягается ли концепция прав человека с какими бы то ни было формами насилия? Каковы перспективы завтрашнего мира и завтрашней России в свете теперь уже необратимой глобализации концепции прав человека?

Это – открытая и актуальная тема для размышлений.

Александр Даниэль, общество «Мемориал»

Сайт Московской Хельсинкской группы (www.mhg.ru)

Содержание № 8 (152)

Поздравляем!

Центр общественной информации. Жизнь в борьбе за доброту и человечность – стр. 1

Поздравления Людмиле Михайловне Алексеевой в связи с 80-летием со дня рождения – стр. 1

М. Подгородников. Христианин по убеждениям и духу – стр. 17

А. Антонов. «Христос завещал любовь, а не вражду» – стр. 18

А. Антонов. Свобода, рожденная в рабстве – стр. 19

Центр общественной информации. Честность политика, мужество борца – стр. 20

Юбилеи

А. Даниэль. Возможно ли принуждение к демократии – стр. 20

Мнения, выражаемые авторами статей, могут не совпадать с позицией редакции.

Адрес редакции: Москва, Большой Головин переулок, дом 22, строение 1

Тел. (4, тел./факс (4E-mail: [e-mail]; [e-mail]; [e-mail]

, ответственный за выпуск Андрей Антонов

Информационный бюллетень выходит при поддержке National Endowment for Democracy

Распространяется бесплатно