Примечание. По сравнению с опубликованной в «Экономисте» VI’2014 окончательной версией статьи (см. PDF-файл) в последней имеются редакционные правки, не изменяющие сущностного содержания материала.
,
к. э.н., к. филос. н.
с. н.с. экономического факультета
МГУ имени
(Москва, Россия)
Alexey Zaletnyy
Ph. D in Economics and in Philosophy
Senior researcher
of the Faculty of Economy
of Lomonosov Moscow State University
(Moscow, Russia)
Финансовый сектор экономики в эпоху новой индустриализации:
от фиктивных доходов - к действительным!
Financial sector of economy in the era of New Industrialization:
from fictive incomes to real ones!
Аннотация. Важнейший предмет настоящей статьи - новые виды доходов, появившиеся в российской экономике (главным образом в ее финансовом секторе) в последнее десятилетие; демонстрация их фиктивности. Показывая теоретически и эмпирически, что фиктивные доходы не создают никакого действительного общественного богатства, автор предлагает некоторые возможные меры подчинения финансового сектора экономики сектору производственному, как необходимые условия для новой индустриализации России.
Abstract. Topical matters of the present article is following: those new kinds of incomes appeared in Russian economy (mainly in its financial sector) during two last decades; demonstration of their fictiveness. The author demonstrates (theoretically as well as empirically) that fictive incomes do not create any real social wealth; he proposes (through abovementioned things) some measures for submission of financial sector of economy to its productive sector as necessary conditions (condiciones sine quibus non) for new industrialization of Russia.
Ключевые слова: новая индустриализация, финансовый сектор экономики, фиктивные доходы, долг, кредитор, финансовые спекуляции, деструктивный синергетический эффект, прибавочная стоимость.
Keywords: new industrialization, financial sector of economy, fictive incomes, debt, creditor, financial speculations, destructive synergetic effect, surplus value.
JEL: G10, L52, O52, P20, P21.
Возрождение экономического потенциала России возможно только при условии восстановления и дальнейшего развития ее промышленного потенциала. Притом, с учетом глубины «провала», в котором оказалась страна за последние два десятилетия, во многих случаях (в том числе, но не исключительно - отраслях экономики, территориально-региональных кластерах) необходимо прохождение не только второй (компьютеризации и автоматизации), но и – повторно – первой, по сути начальной (электрификации) фазы индустриализации (о двух фазах индустриализации см., в частности: Губанов 2012, с. 43-44). Реиндустриализация же, в свою очередь, не может иметь успеха без устранения - все еще существующей и поныне - доминирующей роли финансового сектора в экономике и наделения названного сектора ролью обслуживающей или «служебной», по сути транзитивной, каковая роль ему подобает.
В известной мере «сильным», но однозначно имеющим право на жизнь в экономическом дискурсе утверждением будет то, что «закон вертикальной интеграции, в соответствии с которым рентабельность промежуточного производства должна быть равна нулю – лишь тогда достижим максимум конечных результатов общественного воспроизводства» (Губанов 2008, с. 7) – применим и к финансовому сектору экономики, пожалуй, с той лишь оговоркой, что названный сектор безусловно не является производственным в собственном смысле слова, но столь же безусловно, исходя из сказанного выше, является промежуточным.
В настоящее время в исследовательской литературе встречаются еще позиции (пользуясь научным языковым аппаратом, их более корректно было бы квалифицировать как «идеологемы», чем даже как «философемы»), историко-теоретическим источником которых является, с одной стороны, «эйфория финансиализации» (апогей которой можно условно датировать семилетним периодом с августа 1991 г. по август 1998 г.). С другой же стороны, теоретический и идеологический источник такой искусственно провоцировавшейся в общественном сознании «эйфории» - директивы Международного валютного фонда и Всемирного банка, направленные, вне зависимости от их конкретных формулировок, на деструкцию производственных сил и дезорганизацию производственных отношений нашей страны в интересах того государства, которое с конца того же 1991 года считает себя центром и единственным полюсом пресловутого «однополярного мира» (см., в частности: Губанов 2014, с. 19-20). Иллюстрацией к вышеприведенному тезису может служить нижеследующее высказывание , чья новейшая статья (Корнейчук 2014) подвергается попозиционному критическому аналитическому рассмотрению в статье профессора (Губанов 2014). Вот это высказывание профессора Корнейчука: «Если в странах ЕС текущие антикризисные меры ограничиваются реформированием финансовой системы (курсив мой. – А. З.), то в России государство продолжает усиливать свое вмешательство в различные сферы экономики» (Корнейчук 2014, с. 141). Нам при этом, рассуждая об антикризисной политике того же Европейского Союза, следует помнить о последствиях «реформирования финансовой системы» - в частности, тех же «austerity measures» - «мер жесткой экономии» (англ.) – для промышленности тех стран, в отношении которых такие меры применяются. Так, в 2012-13 гг. информационная компания CNN (Си-эн-эн) не раз обращала внимание на затруднения традиционной для Португалии отрасли, а именно - производства обуви, в связи с возросшей себестоимостью соответствующей продукции и, соответственно, ослабленных ее конкурентных позициях, к примеру, на американском рынке – ослабленных по отношению к аналогичной продукции, происходящей из стран азиатского региона. Одним из примеров публикаций, притом не самым жестким примером, может служить следующая публикация: (Soares 2013); гораздо более драматичные факты и выводы CNN приводила в своих публикациях 2012 года. Реформирование финансовой системы не может происходить изолированно от производства, индустриальных сфер и секторов экономики, и слова о том, что рублевая эмиссия должна происходить не пропорционально валютной выручке, а «пропорционально росту внутреннего производства товарной массы» (Губанов 2014, с. 17) - притом уже на третьем из предлагаемых тринадцати шагов «алгоритма неоиндустриального перехода» (Губанов 2014, с. 16-19) – при всем соответствии справедливо признаваемому «исходному принципу о недопустимости шоковых эксцессов в процессе перехода от старой экономической системы к новой» (Губанов 2014, с. 19) носят характер не «терапевтического», а единственно уместного в данных условиях «микрохирургического» предписания. Перефразируя один принцип средневековых схоластов, скажем по-латыни: pecunia est ancilla industriae, non vice versa. Деньги – слуги индустрии, не наоборот (латинск.)
Принимая во внимание наш эмпирический опыт видения финансового сектора изнутри – из российских банков последнего двадцатилетия, поставим следующий вопрос (и ответим на него). Какие новые, по сравнению с «традиционными», формы доходов появились в финансовом секторе российской экономики за указанный период времени?
Прежде чем приступить к ответу, сделаем две существенных оговорки.
Первая. Под получателями доходов мы имеем в виду фактических владельцев (мажоритарных акционеров, «стейкхолдеров» и т. п. – вне зависимости от формы номинальной институционализации собственности) соответствующих финансовых учреждений. Кредиторы последних (опять же независимо от их институционального статуса: вкладчики, векселедержатели и т. п.), даже если становятся таковыми ради получения процентного дохода от использования банком размещенных ими там средств, рассматриваются банками – – в качестве (во многих случаях главным образом) поставщика, источника наличных денежных средств (имеются в виду агрегаты М0, или в крайнем случае М1), каковые средства владельцы банков под видом кредитования впоследствии выводят из банка и вообще из национальной экономики РФ в иностранные офшоры.
Вторая. Под «традиционными» формами доходов владельцев финансовых учреждений мы понимаем процентный доход от кредитования хозяйствующих субъектов – опять же вне зависимости от конкретной институциональной формы кредитования: «явный» кредитный договор (контракт), вексель или иной финансовый инструмент.
Итак, обратимся к тем формам доходов, которые, исходя из вышеобозначенного временнóго интервала, могут считаться сравнительно новыми. Пусть и достаточно условно, но последовательность изложения соответствует уменьшению степени значимости той или иной конкретной формы для совокупного общественного богатства национальной экономики России.
1. Доход от кредитования псевдо-хозяйствующих субъектов, специально созданных самими же владельцами банков (или иных финансовых организаций) для безвозвратного вывода из банка (или иной финансовой организации) денежных средств, привлеченных от кредиторов (вкладчиков, векселедержателей и др.). Опасность данной формы – не только в том, что вкладчики и иные кредиторы банка не получают даже изначально вложенных в него денежных средств в случае, если размер последних превышает предельный размер страхового возмещения от государственных структур по страхованию вкладов физических лиц в банках. И не только в неоправданном возрастании государственных расходов в случае банкротств банков, которые неизбежно происходят при чрезмерной «склонности» владельцев банков к такого рода доходам. Едва ли не в большей степени важно то, что такого рода доходы могут долгое время быть незамеченными для государственного регулятора (Центрального банка России). А невозврат кредита может приобретать институционально легальные формы путем фиктивных судебных процессов между банком и им же созданными псевдоструктурами, в результате каковых процессов банк может долгое время «успешно» уклоняться от создания провизий (резервов) под такие заведомо проблемные кредиты. И, наконец, получаемые таким образом лично владельцами банков рентные (а, точнее, псевдорентные) сверхдоходы снижают едва ли не до нулевого уровня мотивацию к действительно инвестиционному кредитованию предприятий отечественной промышленности, реально остро нуждающихся в оборотных денежных средствах.
2. Кредитование организаций производственного сектора с последующим злоупотреблением экономико-правовым статусом кредитора, досрочным истребованием долга по формальному, зачастую незначительному поводу (по существу - casus belli) и последующим изъятием (в переговорном или судебном порядке) наиболее ликвидных авуаров (о различии между понятиями «авуары» и «активы» см.: Залетный, 2013а). Данные авуары чаще всего являются для банка, используя профессиональный банковский (точнее сказать – банкирский) фразеологизм, «непрофильными активами». Такие активы (авуары) интересны банку лишь с точки зрения возможности их продажи на рынке с положительным финансовым результатом. Возможное разрушение производственных (воспроизводственных) циклов при перепрофилировании, скажем, заводоуправления, не говоря уже о заводском цехе, в офисный центр современному российскому банку бывает абсолютно безразлично.
3. Уклонение от возврата кредитору (вкладчику, векселедержателю по наступлении срока платежа и др.) денежной суммы, внесенной им в банк во вклад (или в уплату за вексель и др.) путем псевдопереговорного процесса представителя банка с кредитором, в каковом процессе могут сочетаться самые различные методы – от обещания дополнительных процентных доходов, даже подкрепляемого документально, до косвенных или прямых угроз. В результате такого уклонения банк может кратковременно поддержать свою ликвидность (особенно на период проверочных мероприятий со стороны регулятора – Центрального банка России). Но что в более долгосрочной перспективе: у такого банка – отзыв лицензии, банкротство; у государства – расходы по страховым выплатам вкладчикам-физическим лицам; у вкладчиков, чьи вклады в банк превышают страховое возмещение от государства – убытки вплоть до фактического личного банкротства.
4. Экономия на оплате труда сотрудникам – от высших до низших иерархических звеньев – путем формирования у них стремления к квази-вебленовскому «демонстративному потреблению», обладанию «статусными» автомобилями, объектами жилой недвижимости, иными предметами de facto роскоши (см.: Залетный 2013b, c. 99) - и… кредитования сотрудников на приобретение этих предметов. Фактически у сотрудника формируется ложное понимание о долговой репутации (подробнее см.: Залетный 2012, с. 170-171) как неотъемлемой части деловой репутации. Банк получает обратно часть (порой бóльшую) заработной платы сотрудника в виде оплаты кредита и процентов, а сотрудник – во избежание увольнения и невозможности обслуживания кредита – еще более рьяно, чем прежде, начинает защищать псевдо-рентные (противоположные подлинно инвестиционным) интересы банкира-работодателя, в том числе путем организации сделок, описанных в п.1 выше. Тем самым возникает феномен, который можно вербализовать так: деструктивный синергетический эффект.
Приведенный перечень сравнительно новых форм дохода от финансовых спекуляций, непосредственно не связанных с производством, хотя и не претендует на исчерпывающий характер, но все же охватывает большинство из них, наиболее типичные из них. Отметим общие черты всех четырех форм:
- получаемый доход не обусловлен результатами какого-либо производственного цикла;
- напротив, в ряде случаев получаемый доход является следствием разрушения нормальной деятельности промышленного предприятия;
- получаемый доход является следствием той или иной формы обмана банком (банкиром) своего контрагента, кто бы этим контрагентом ни был – вкладчик (или иной кредитор), должник, государство и др.;
- псевдо-побочным, но закономерным итогом всех охарактеризованных форм дохода является снижение, вплоть до полного устранения, мотивации человека как главного экономического субъекта к созидательному, в том числе подлинно инвестиционному, поведению в сфере материального производства, и (симметрично такому устранению) тиражирование стереотипа рентного – точнее, псевдо-рентного вплоть до явно паразитического – поведения.
Итак, новые формы доходов, возникшие внутри финансовой сферы и охарактеризованные нами выше, не создавая и не увеличивая общественного богатства, а, напротив, служа его разрушению, являются по своей сути ложными, фиктивными. В начале нашего рассмотрения мы отмечали возможность экстраполяции принципа нулевой рентабельности промежуточного производства на финансовый сектор. Такая экстраполяция не будет эффективной, если все четыре вышеохарактеризованные формы дохода не уйдут в небытие, если их получение внутри одной лишь финансовой сферы не станет невозможным. Мы понимаем, что для достижения такого результата потребуется комплекс не только собственно экономических, но также социальных, политических, юридических, педагогических и многих других мероприятий, полная характеристика которых выходит далеко за пределы нашего рассмотрения здесь. Но очевидно, что никакая индустрия не может быть ни восстановлена, ни тем более развиваться, когда она находится в зависимости, в том числе в долговой зависимости, от сектора финансового. Парадигма, при которой такая зависимость существует, уже получила название «долговой экономики». Долговые (и вообще финансовые) отношения должны перестать быть тормозом для развития промышленности и превратиться в то, чем им и надлежит быть – в инструментарий отношений между хозяйствующими субъектами, между экономическими агентами, производящими как средства производства, так и предметы потребления. Для этого представлялись бы возможными, в частности, следующие меры:
1. Выкуп государством (например, – Внешэкономбанка) кредитных портфелей в части кредитов действующим промышленным предприятиям (кроме тех, что связаны с добычей, переработкой, транспортировкой и экспортом энергоносителей). В условиях сохраняющегося и ныне почти тотального экономического диктата со стороны финансовых учреждений «переход от дезинтегрированной к вертикально интегрированной экономической системе» (Губанов 2013, с. 130) может иметь одним из своих начальных этапов именно этот этап.
2. Установление новым (государственным) кредитором, как минимум, частичных мораториев на выплату названных долгов.
3. Возможно введение института государственных уполномоченных на наиболее крупных (не будем говорить «на всех») предприятиях-должниках реального сектора. Не следует исключать и применения иных, в том числе и нестандартных, контрольных мер (например, вплоть до выборочного видеонаблюдения в круглосуточном режиме с передачей изображения по защищенному каналу связи в государственный банк, являющийся новым кредитором). Конкретное содержание таковых мер должно определяться ad hoc, то есть ситуативно.
4. Возможна также корректировка по инициативе нового кредитора сложившихся при прежнем кредиторе институциональных соглашений (в том числе, но не исключительно, кредитных договоров) с предусмотрением поэтапного списания долга с предприятия-должника при условии выполнения последним конкретно определенных социально значимых задач (простейший пример – зачет в счет уплаты долга мясокомбинатом безвозмездных поставок продукции в учреждения социальной сферы).
Безусловно, это только начальные меры. Но и их может быть достаточно для того, чтобы финансовый сектор экономики, как минимум, начал реально служить созданию действительной прибавочной стоимости, а не извлечению фиктивных доходов из финансовых спекуляций. А впоследствии стал элементом - не ключевым, но неотъемлемым – «мощной, общесистемной движущей силы новой индустриализации страны» (Губанов 2013, с. 130).
Все четыре предложенные выше меры по своеобразной нейтрализации долговых отношений, на наш взгляд, обязательно должны войти в повестку дня Всероссийского экономического совещания по новой индустриализации (далее по тексту настоящей статьи именуемого также – «Совещание»), проведение которого – со всей справедливостью настоятельно – предлагает (Губанов 2014, с. 31). Добавим только следующее. Подобно тому, как больше чем десятилетие тому назад автор этих строк предлагал придать решениям кредитных комитетов банков институционально-обязывающий, императивный характер – такой же императивный, обязательный, не побоимся даже этого слова – общеобязательный характер должны иметь итоги такого Всероссийского экономического совещания по новой индустриализации. Как обеспечить такую общеобязательность – вопрос междисциплинарный. В частности, это вопрос не только экономический, но также политологический и социологический (особенно на этапе подготовки Совещания), юридический и административный (в особенности на этапе документального оформления и имплементации, проведения «в жизнь» решений Совещания). В частности, но далеко не исключительно. И столь же далеко этот междисциплинарный вопрос выходит за пределы нашего сегодняшнего рассмотрения.
Литература
1. (2008), Неоиндустриализация плюс вертикальная интеграция (о формуле развития России). Экономист, № 9, с. 3 – 27.
2. -, Державный прорыв. Неоиндустриализация России и вертикальная интеграция. Москва: «Книжный мир».
3. -, Системные ответы на вопросы развития России. В сб.: Россия в XXI веке: глобальные вызовы и перспективы развития. Пленарные доклады. Материалы Второго Международного форума. – Москва, 12-13 ноября 2013. – Под редакцией академика . – Москва: ЦЭМИ РАН, с. 118-130.
4. -, Неоиндустриализация России и нищета ее саботажной критики. Экономист, № 4, с. 3-32.
5. (2012), Альтруизм в управлении. Философия хозяйства, № 6, с. 166-180.
6. -а), От «активов» к «авуарам»: финансовый сектор. Философия хозяйства, № 4, с. 126-135.
7. -b), Специфика внутреннего и внешнего взаимодействия российских бизнес-структур. Проблемы современной экономики, № 3, с. 98-101.
8. (2014), Теоретические и идеологические основы доктрины «новой индустриализации». Вопросы экономики, № 3, с. 141-149.
9. Soares I. (2013), How ‘Made in Portugal’ is expanding its footprint on global stage. CNN, 12 April 2013, 17:36 (UTC), web-link: http://edition. /2013/04/12/business/portugal-economy-shoemaking/ (retrieved on 24 April 2014).
