Взрыв

Взрыв

(отрывок из романа «Ход конём»)

В империалистическую войну их благородие гнали солдатню на гибель за веру, царя и отечество. После отречения царя от престола те же благородия поднимали в атаку за демократическую республику, за честь России. Иногда по старой привычке покрикивали, но рукам воли уже не давали, как прежде — побаивались членов солдатских комитетов. Когда свершился октябрьский переворот в Петрограде, товарищи комиссары в кожаных пиджаках и командиры вели под пули шинельный люд за рабоче-крестьянскую власть, за волю, за землю для крестьян.

Его не раз навещала одна крамольная мысль: большевики выступают против частного владения заводами, фабриками и прочими предприятиями. А раз так, то рано или поздно они отберут у отца его торговую лавку, лишат Илью наследства. Стоит ли ему быть заодно с красными? А когда один раненый служивый из его города рассказал о том, что митинговавшая и разгневанная толпа ворвалась в лавку, до смерти избила его, Ильи, отца, Егора Дубяго, и подчистую разграбила всё, Илья твёрдо решил: ему с этой властью не по пути.

Память хорошо сохранила рассказы отца о своей жизни. Он ещё подростком был мальчиком на побегушках, затем стал подносчиком, рубщиком мяса… С каждой скудной получки откладывал жалкие гроши на всякий случай. Авось. Окончив торговые курсы, сделался приказчиком, потом старшим приказчиком, и года за три до войны выкупил в кредит эту лавку у хозяина, промотавшего свои сбережения в карты.

И вот папеньки нет. Как будут жить без него маменька, сестра… Он не должен и не будет воевать на стороне красных. И как только снова окажется на фронте, при первом же удобном случае сдастся немцам в полон и попросится домой. Он выявит главных зачинщиков убийства отца и расквитается с ними. Эта решимость укрепилась в нём, она придавала ему силы в стремлении добраться до своей части, согревала его в стылых теплушках и даже на платформах с сеном, санями и мешочниками.

Стремление согревало душу и мечту, а вот продрогшее до костей тело пришлось отогревать на станции кипятком, в пути же от станции до своей части — самогоном. Кипятком охотно поделились с ним служивые, самогоном же угостила его возница. Она посадила прихрамывавшего воина с палочкой в свои сани-розвальни. Взбираясь в вагоны и на платформы, слезая с них, он растревожил ещё не зажившие раны и был несказанно рад случаю подъехать почти до конца.

Покуда он лежал в лазарете, его часть на несколько десятков километров откатилась на восток, и потому добираться ему теперь было ближе, чем тогда, когда его везли с передовой на станцию. Он устроился поперёк саней за спиной женщины и с величайшим аппетитом закусывал хлебом с необыкновенно вкусной крестьянской колбасой.

Долго ехавшая молча, женщина начала приставать к нему вопросами: откуда он родом, сколько ему лет, кто его родители, есть ли у него сёстры и братья, любимая?.. Илья был предельно короток в ответах. Когда он сказал, что утёк из лазарета, чтоб скорей на фронт попасть, она обернулась и бросила:

— Ну и дурак. Жить надоело? Мой тоже рвался на войну, и в первом же бою сложил голову.

Лошадь была резвая, ухоженная, бежала охотно, они обошли несколько подвод, санитарных фур и обогнали целый обоз с передками на пароконных санях.

— Ты из такого оружия стрелял? — спросила возница.

— Не из такого, нелюбезно отозвался он, не повернув к ней головы.

Он вообще был ленивый на разговоры, отвечал чаще всего однозначно и с вопросами к кому-нибудь обращался в самых крайних случаях. Тут, на возу, даже хмель не развязала ему язык.

С первого взгляда женщина показалась ему пожилой. Она была одета в валенки, полушубок, голова была обмотана платком, и торчал только один прямой длинноватый нос. Она сказала, что с вечера поехала в город, переночевала у знакомых, кое-что продала на рынке и кое-что купила, а теперь вот вертается домой. Звали возницу Ядя, Ядвига Людвиговна. Голос у неё был молодой, разговор грамотный.

Но всё, что Илья слышал, ему было до феньки. Её слова в одно ухо влетали, из другого вылетали. Между тем она продолжала: её муж погиб ещё зимой четырнадцатого года, за день до смерти у неё родился сын. С приближением к Вильно немцев она перебралась сюда, к родителям. Сына же свекровь оставила у себя, в городе. Ядвига Людвиговна говорила ещё что-то, но он не слышал и клевал носом.

— Да пересядь-ка ты сюда, чтоб рядом быть.

Илья послушно сел плечо к плечу и привалился к большой корзине, сплетённой из лозовых прутьев.

— Твои ноги аршина на полтора длиннее моих, — улыбнулась она и прикрыла его ботинки с обмотками постилкой. — А то замёрзнут. Мороз вроде крепчает.

Как она надоела ему! Если б он не зависел от неё, послал бы её подальше с осточертевшими разговорами.

Но она не умолкала. Кончила учительскую гимназию, в школе не работала, воспитывала сына. Спросила, грамотен ли он.

— Четыре зимы бегал в школу. Надоело. Папенька наказывал, но ничего не вышло. Взял меня к себе в лавку. Там и работал до армии. Дуракам…такое дело, легче живётся.

— Ты так думаешь? А почему тогда зажигают свет, когда темно?..

Лошадь сама свернула с тракта на полевую дорожку, ведущую в лес. Илья забеспокоился: куда они едут?

На хутор, — спокойно ответила она.

— Так мне ж в Кобыльник! Свою часть искать надо.

— С удовольствием подвезла б тебя до самого местечка, но теперь туда цивильных не пускают. За озером уже фронт. Слышишь, орудия стреляют?..

Вскоре выехали на огромную поляну. На ней и разместился хутор из двух изб, старой и новой, большой, и многих построек. Усадьба была тщательно огорожена добротным частоколом.

Илью отвели в старую избу. Несмотря на воскресенье, истопили баню. Его парил какой-то мужик. Он же проводил Илью на кухню. Сюда неожиданно пришла Ядвига Людвиговна, и они сели ужинать. После нескольких чарок Илья разговорился и рассказал, как узнал о смерти своего отца.

— А у нас мужики помещичий фольварк сожгли, — сказала она. — Сразу после свержения временного правительства. Хотели и наш хутор, но мама вышла к ним и сказала: ну погубите вы нас, а кто ваших лошадей и коров лечить будет?.. Мой отец — единственный в округе ветврач. Не тронули, ушли. Завидуют, что мы хорошо живём, буржуями нас обзывают, эксплуататорами. А кого мы эксплуатируем? Два человека у нас работают. И живут с нами, в этой избе. А отец… Как поедет по хуторам и деревням, целыми неделями дома не бывает. И сейчас ездит.

Илья отсыпался ещё один день и ещё одну ночь. провожала его до тракта. Он не выдержал и доверил ей свои планы сдаться в полон, чтобы потом перебраться домой.

— Наивный, — произнесла она с усмешкой. Если сдаваться в полон, то с какими-нибудь важными сведениями военного характера. А так — загонят они тебя за проволоку, и будешь мерзнуть на снегу. В лучшем случае — в холодном сарае. Никаких самостоятельных действий не предпринимай. Давай мне о себе знать, где будешь. — Она назвала улицу, номер дома и имя своей подруги, через которую он должен держать связь с хутором. — Я несколько раз в неделю хожу в костёл, и можем там встречаться. Прошу тебя, Илья, не рвись на передовую. А теперь нагнись. — Ядвига Людвиговна дотронулась губами до его щеки, повернулась и быстро пошагала обратно.

Штаб своей части он нашёл на северо-западной окраине местечка, занимавший несколько изб с выселенными из них жителями. Во дворе одной из них Илья увидел военного, отвязывавшего лошадь под седлом, и узнал в нём своего бывшего командира отделения и члена полкового комитета Казимира Хомича.

— О, Дубяго!.. — Искренне обрадовался тот. — Поправился?

— Я…такое дело…— Илья замялся.

— Ладно, идём в хату, там расскажешь, — предложил Хомич, опять привязывая коня.

На веранде он приостановился и тихо рассказал, что из господ офицеров в штабе осталось только двое. Остальные — выдвиженцы.

Я стал помощником начальника оперативного отдела и командую группой посыльных. Наш полк сейчас находится во втором эшелоне, батальоны пополняются живой силой и вооружением. Кстати, формируется новая дивизия. Нашего комполка забрали в штаб её.

В горнице на скамейках и на полу сидели красноармейцы. Хомич провёл Илью в комнату с одним окном и тремя столами. За двумя сидели командиры и работали с бумагами. Илья поприветствовал их и сел на свободный стул, на который ему указал Хомич.

— Ну, рассказывай.

— А что, такое дело, рассказывать? Документов о выписке из лазарета у меня нету…

— Так ты что, сбежал?

— Да, такое дело. Меня перевели в выздоравливающие, и я помогал санитаркам. Опротивело сутками возиться с дерьмом. На нашей земле ворог, а я…

— Похвально, — сказал один из командиров.

Хомич же промолчал, сходил к кому-то и, вернувшись, сообщил:

— Плохи твои дела, Дубяго. Начальство оценило твой поступок как дезертирство и приказало взять тебя под стражу.

В горнице он приказал одному из бойцов отвести Илью в карцер.

На четвёртый день Илью назначили помощником командира караульного взвода. Командир взвода Харлап, бывший подпрапорщик, познакомил его с охраняемыми объектами. Илья стал выполнять обязанности разводящего и одновременно ходил на склад за провиантом для всего взвода.

Разводил ли Илья караульных или проверял посты, ходил ли за продуктами или отдыхал, его неотвязно беспокоила мысль о том, как перейти линию фронта и пробраться домой. Осуществить задуманное теперь было очень сложно или вовсе невозможно, раз он попал в тыл, а не в батальон. От местечка до линии фронта, говорят, вёрст пятнадцать-двадцать. Это надо целый день пробираться по глубокому снегу, и то, если идти без остановок. А ему надо будет красться. Нарвёшься на своего служивого — и всё пропало. И ещё, какие сведения нужны немцам? Да и где он их добудет? Отирался бы он при штабе, как Хомич, или был бы хоть посыльным — другое дело.

Илья ленился мыслить, но безнадёжно тупым себя не считал, хотя и не проявлял догадки и быстрой сообразительности. В школе ему вечно не хватало усидчивости подумать над задачкой. Он мало читал и не задумывался над прочитанным. Своих сверстников по намёкам не понимал. Он был очень послушным сыном и самостоятельно не делал никаких шагов. Точнее, ему не разрешали. Хорошо это или плохо, он не размышлял над этим, как не размышляли, наверное, его родители.

После встречи с подругой Ядвиги Людвиговны, к которой он заглянул по пути в медсанбат, — ему делали там перевязку — Илья ночами под видом проверки постов стал посещать хутор, находившийся в двух километрах от охраняемых объектов.

— Тебе известно что-нибудь о планах твоей части? — поинтересовалась Ядвига Людвиговна.

— Откуда? — удивился он.

— Надо узнать.

— Как?

Ядвига Людвиговна стала обучать его азам того, как следует собирать информацию, анализировать услышанное, обзаводиться знакомыми, выуживать от них сведения, задумываться о происходящем вокруг…

— Всё, что делаем мы, делают другие — всё делается с какой-то определённой целью, с какой-то надобностью. Вот нам надо узнать и эту цель, и эту надобность. Лишь последний дурак делает что-то неосмысленно. Нормальный же человек каждым действием, каждым поступком преследует конкретную цель, делает нечто нужное себе или кому-то…

Боже, какой он олух, впервые так подумал о себе Илья. На двадцать втором году жизни он узнаёт то, что должен был знать в тринадцать, в крайнем случае, в четырнадцать лет. Так он рассуждал, возвращаясь в сарай с нарами и постоянно топящейся печуркой. Если бы так назидательно беседовали с ним родители, ему, наверно, было бы неинтересно и скучно. Ядвигу Людвиговну он слушал с огромным вниманием, сам удивляясь этому. И вообще ему с ней было всё лучше и лучше.

Лишь на третьей встрече на хуторе ему вспомнился рассказ Хомича о пополнении батальонов живой силой и вооружением, о том, что штабистами полка назначены в основном неподготовленные выдвиженцы, что формируется новая дивизия. Вспомнил и поведал об этом Ядвиге Людвиговне.

— Это уже — кое-что, — одобрила она.

Проходя по местечку, Илья уже стал прислушиваться к разговорам военных, сделался общительным со своими подчинёнными, чаще общался с Харлапом и другими командирами. Изменения в характере Ильи Хомич отнёс на счёт его командирского положения. В шутку же сказал:

— Не влюбился ли ты в какую-нибудь пшечку? Тут их много смазливых. А любовь преображает человека.

— Да ну…— отмахнулся Илья.

— А я, брат, только прискакал из штаба армии, — похвастался Хомич. — В Глубоком готовят взлётно-посадочную площадку для аэропланов… Прибыл бронепоезд с дальними орудиями. Так что скоро мы дадим прикурить немчуре похлеще, чем под Нарвой и Псковом.

Всё это следующей ночью узнала Ядвига Людвиговна.

— Я рада, что ты делаешь успехи, Илья.

Теперь он не ленился всё чаще думать о ней. Она, решил он, конечно имеет связь с немцами, раз так интересуется военными делами. Значит, по её записке его могут принять немцы? Вслух же спросил:

— Может, такое дело, хватит уже?

— Чего — хватит?

— Сведений…им, чтоб принять меня.

— Всему своё время, молодой человек, — раздался вдруг сочный мужской бас.

Илья хотел схватиться за винтовку, но Ядвига Людвиговна отстранила его руку.

Из комнаты, в которой он недавно отсыпался после дороги, вышел по-домашнему одетый чернобородый мужчина с наполовину голым черепом. Он остановился перед ним, засунул свои огромные кисти рук под мышки и глубоко сидящими глазами принялся цинично разглядывать незнакомца. У Ильи затряслись поджилки, и он с трудом отвёл свой взгляд от этого человека с властным, отталкивающим лицом.

Чернобородый велел ему сесть за стол. Илья безропотно подчинился. Ядвига Людвиговна положила перед ним чистый двойной тетрадный лист, ручку, пододвинула чернильницу и тихонько вышла. Сочный бас над его головой приказал ему писать и стал диктовать текст…

После слов о том, что он обязуется собирать сведения военного характера и безоговорочно выполнять другие задания германской разведки, Илья вдруг перестал писать и задумался, осмысливая продиктованное.

— Вам что-нибудь непонятно?.. Продолжайте, — повелительно было произнесено над его головой.

Илья покорно продолжал… И вот, наконец, были поставлены день, месяц и год. Суровый голос предупредил:

— Не вздумайте ставить произвольную подпись, подписывайтесь так, как в ведомости на получение провианта.

Илья вспотел. Но и это ещё было не всё. На обратной стороне листа ему было велено написать фамилии и адреса всех своих близких родственников. Хорошо, что их было мало. От непривычки у него заныла рука. Чернобородый человек вызывал у него животный страх. Исходящая из глубоко посаженных маленьких и острых глаз сила заставляла беспрекословно подчиняться этому неизвестному человеку. Продиктуй тот смертный приговор ему, Илья, видимо, подписал бы и его. Но и это обстоятельство было своеобразным смертным приговором.

Так он подумал немного позже, а тогда лысый бородатый тип с бульдожьей хваткой принёс брикетик динамита, взрыватель и бикфордов шнур, что медленно горит. Илья знал, как из этих предметов собрать взрывное устройство, и повелитель потому не стал говорить ему об этом, спросил:

— Ваше подразделение охраняет склад артиллерийских боеприпасов в сенном сарае помещика?

— Так точно!

— В течение начавшихся суток взорвите его.

— Как же, такое дело? А постовые?

— Проявите смекалку.

В довершение всего мужчина назвал Илье пароль и отзыв, которые ему необходимо помнить всю жизнь…

Карманные часы у Ильи показывали половину второго. Ого, а он ещё не проверил ни одного поста. Надел шинель, сунул в карман динамит, шнур и взрыватель, спросил:

— Поджечь — и к вам?

— К моменту взрыва вы должны быть в расположении своего взвода, — посоветовал повелитель, — чтобы вас видели. В случае чего у вас будет алиби. Этот шнур будет гореть больше тридцати минут. Вам хватит времени вернуться. После взрыва придёте сюда, поговорил о переправке вас за линию фронта…

…От неслыханно мощного взрыва содрогнулась земля, подозрительно скрипнуло их жилище и что-то тяжёлое рухнуло на потолке, похоже, печная труба. Илья ждал этого взрыва и всё равно испугался, вместе с другими красноармейцами соскочил с нар и выбежал во двор.

Примчался комвзвода, он не ночевал с подчинёнными, устроился на постой в соседнем доме. Харлап с тревогой в голосе предположил, что это взорвался какой-нибудь склад с боеприпасами. Илья промолчал. Комвзвода послал его к помещичьим сараям, а сам с красноармейцами кинулся в другую сторону.

Илье этого и надо было.

Продолжал буйствовать ветер, бросая в голую шею снег. Перед глазами Ильи смутно розовело широкое скуластое лицо молоденького постового Хазибулина с конвертом в руке. Хазибулин днём написал письмо, не успел его передать письмоносцу и просил Илью сделать это. «Я написал моя мама, сестра написал, братику написал, возьмите, товарища командир». Илья сунул письмо себе за пазуху. «Идите на ту сторону сарая, я тут постою. Что-то не нравится мне вон там…».

Всё это было около часа назад. Теперь на том месте не было ни сарая, ни Хазибулина. Ветер нёс запах тлеющего дерева. Взрывной волной снесло и сарай с боеприпасами для стрелкового оружия. На посту там был крестьянский парень из-под Пензы Поливанов. Погиб, конечно, и он.

Илья взял влево и наугад направился туда, где днём чернел лес. В памяти всплыл чернобородый. Ну и тип! Всю волю подавлял… Из-за фронта он пришёл сюда или тут где-нибудь находится?

Снег стегал в левую щёку. Из темно-серой мути выступил лес. Илья вдруг поймал себя на мысли, что его сейчас не очень тянет на хутор. Да и желание переметнуться к немцам почему-то вроде стало уходить. С чего бы это? Не потому ли, что немцы, как вчера сказал комиссар на сборе младших командиров, хотят колонизировать западную часть России? Если так, то они враги и красным, и ему…

Не заметил, как миновал полосу леса, и вон уже темнеют постройки. Тревожно залаяла собака. Чем ближе Илья подходил к изгороди, тем яростнее бросался на частокол пёс. Илья забарабанил прикладом по калитке, но никто не отозвался. Он кричал, звал, чтоб вышли, но было тихо. Псина меж тем заходилась в лае, так и хотелось уколоть её штыком.

Вот от молодой избы отделилась тень человека и, не доходя до изгороди, остановилась и сообщила, что пани Ядвига и пан уехали. По голосу Илья признал мужика, который парил его в бане. Мужик сказал и пошёл обратно.

Вот так! Нужен он им теперь, как этому псу пятая нога. Так жестоко его обманули впервые в жизни. Перед красными теперь он преступник — диверсант и убийца. От нестерпимо горькой обиды он заплакал. В боях владел собой, не поддавался панике, а тут почувствовал себя опустошённым, беспомощным и растерянным, не знающим, что делать дальше.

Он вышел из предлесья и побежал. Ноги вязли в снегу, он падал, поднимался и снова бежал. Ветер бросал снег то в правое ухо, то в левое, то прямо в разгорячённое лицо. Но Илья всё бежал и бежал, бежал без оглядки, боясь обернуться…