Под странной звездой обаяния

ПОЛНОЛУНИЕ

Стихи

«Под странной звездой обаяния...»

Более всего трогает меня в стихах Елены Любомской мягкая, женственная, порой беззащитная, но все-таки — НЕУСТУПЧИВОСТЬ. Некоторые строфы — в их ассоциативном восприятии — похожи на ладошку, отважно и трогательно, отстраняющим жестом, выставленную вперед — как заслон против пошлости и злобы, против тотальной грубости, против лжи с ее ядовитой убойной силой. Хрупкий, ненадежный заслон, совершеннейшая иллюзия, бессильная, как все иллюзорное. Ну чего и вправду стоят эта наивная ладошка или утлый кораблик нежности, бегущий по строчкам, как по волнам, вопреки воле всех недобрых стихий? Ко времени ли эта «детскость» авторской веры в добро?

Ко времени! Всегда ко времени, а особенно ныне, когда огрубелость нашей жизни достигла критической черты.

Мне бесконечно симпатичен образ лирической героини «Полнолуния» — застенчивой и способной к самоиронии, мудрой в своем упрямом убеждении, что раз уж «слишком много накоплено в мире жизненной прозы», то, вне всякого сомнения, «и на каждое грубое нужно нежное слово». И поэтесса, не теряя доверия к его сказочной магической силе, с неотступностью убежденности ищет это самое необходимое людям слово. В громе ожесточенных сегодняшних конфронтации не затеряется этот легкий вздох надежды и негромкий призыв к смягчению сердца. Ведь сейчас, когда наконец можно быть не

«винтиками», не безликими «строителями коммунизма», а просто людьми, вдруг обнаружился ужасающий дефицит... человечности.

Именно поэтому стихи Елены Любомской, даже написанные много лет назад воспринимаются как очень современные. Ведь поэтесса — и в этом ее упомянутая неуступчивость — ни на йоту не согласна поступиться открывшимся ей однажды очарованием бытия, ничем из того, что делает прекрасной человеческую душу. Да, надо признать, что многое в стране определяет сегодня взрывная логика ненависти, но поэтесса не устает упрямо повторять, что, как бы там ни было, «а вернейшая из истин — та, что связана с любовью». С любовью в стихах Елены Любомской действительно связано все — может, поэтому так безыскусно доверчивы ее строки? И главная любовь — к ее народу, ибо «не пренебрег он ничьею судьбой. Многими стал он — и мной, и тобой».

Ныне, когда в экзальтированном подчас раже всеобщего «покаяния», ставшего почти модой, мы в нарочитом самоуничижении переходим грань, за которой наступает потеря национального и гражданского достоинства, очень важно, по-моему, вот это спокойное напоминание, что «в каждом из нас пребывает народ». А то ведь прочитала я недавно в солидной газете, в умной как-будто бы статье, что слишком долго «мы шли к тому, чтобы стать народом-шпаной среди культурного цивилизованного человечества...». Так и хочется воскликнуть: полноте! Семьдесят лет действительно шло физическое и нравственное уничтожение народа, сохранявшего, вопреки уродствам системы, в тяжелейших испытаниях, душевное здоровье и духовную крепость. За что же безмерно унижать его кликушеским

самобичеванием?

Не справедливее ли, как утверждает поэтесса, вспомнить, что мы, люди, можем быть разными, но народ, «в ком бы и где ни явил он свой лик — так же прекрасен и так же велик»? Ибо «воплотился в тебя и меня он, самому себе не изменя». Не растравлять солью мазохистского самосарказма раны, а врачевать общественное сознание тихой проповедью самоуважения предпочитает Елена Любомская. Ведь каждый из нас, так или иначе, несет в себе продолжение народной судьбы:

Ну так вглядимся в себя, удивясь.

Примем века пронизавшую связь,

Будем за это себя уважать,

Время народа в себе продолжать.

Нету народа вне нас — оттого

Нету вовеки и нас без него.

Нельзя не согласиться: инфляция захлестнула ныне и сферу нравственности, общий упадок общественной жизни сказывается в расшатанности всех устоев нашего бытия, а не только в развале экономики. Но, вопреки всем закономерным пересмотрам и переоценкам, мир лирической героини «Полнолуния» — это МИР НЕ ОБЕСЦЕНИВШИХСЯ НРАВСТВЕННЫХ ЦЕННОСТЕЙ.

Отсюда, нет, не тоска по человеческому совершенству, а скорее неутолимая жажда его, тот «поиск терпеливый», который обещает встречу с нравственной красотой. Где он, настоящий, хороший человек, вокруг которого возникает своеобразная зона доброго и радостного притяжения? Нет,

...не на далекой параллели,

Где чужого рая благодать —

Знаю я: в отеческом пределе

Встречу мне загаданную ждать.

И поэтесса, «тихо пряча нежность», рассказывает читателю о сельской Доске почета, с которой застенчиво смотрят на заезжего человека трактористы, скотники и доярки. Л одна встреча запоздала — мер, не выдержав напряжения страды, должно быть, немолодой шофер, и вот впервые его «преданный ЗИЛ» послушен чужим рукам»... В чем же каяться этим людям? В том, что, закабаленные и не раз ограбленные, все-таки кормили огромную страну хлебом, растили детей} учили их, вопреки торжествующему злу, добру и правде? Человеку необходима вера. Многие ищут ее сегодня в возврате к религии, к Богу. Но Елена Любомская, как. мне кажется, никогда и не теряла веры — в добрые и разумные начала жизни. Наверное, поэтому и сама героиня ее стихов, и все, что ее окружает, неизменно пребывает как бы «под странной звездой обаянья», в таинственном свете которой самая будничная повседневность вспыхивает вдруг многоцветно и загадочно.

Это особое состояние души, когда сердце настроено «на звезду», позволяет вдруг увидеть, как «дозревает колос — от одной лишь радуги, не от дождя», или услышать «за нотой, за которой сорван голос», чье-то доверчивое признание в безобманной созвучности чувств и устремлений. Романтическая греза, изящная сказочность свободно живут в поэзии Елены Любомской. И это — не уход от тягот и сложностей действительной жизни, это — род утверждения извечных ценностей. Зло и неправда порой грубо теснят чистоту и благородство — с этим не поспорить. Но есть на земле, утверждает поэтесса, один «заколдованный бор», где, как в заповеднике, добро может отдохнуть и собраться с силами для бессрочного поединка. Не может же быть, чтоб люди в конце концов не осознали, «для какой необходимы цели искренность, достоинство и честь».

На это главное осознание и призвано работать слово поэта. Поэзия Елены Любомской слишком женственна, чтоб осуществляться в ритмах и интонациях распространенной ныне рифмованной публицистики. Но там, где другим авторам требуются прямые политические инвективы, громкокипящие декларации, Е. Любомской достаточно тихого юмора, почти безмятежного размышления, как бы приглашающего взглянуть на мир с самой неожиданной стороны. Поэтесса никогда не обличает, она как бы показывает, как чудесно было бы, если бы... Но то, что для других непосвященных в тайну поэтического прозренья пока еще «если бы...», для лирической героини — реальность.

Да, реальность — и воздушный замок, в который, оказывается, можно запереть двери, и октябрь, способный «наворожить» растаявший в безлюбовьи, но все еще дорогой взгляд, и умение вышить «по синему нитками желтыми все то, что не выразить взглядом и словом». Изящен без каких-либо претензий строй чувств, причудлив рисунок личности, открывающийся за незащищенностью, нелукавством этой речи, чуждой какого бы то ни было диктата, и если все-таки властной, то только по праву женственности. Редкая власть — этот особый дар, а тем более в наше, все смешавшее, все нивелирующее время. Говорят, что поэзия — это исповедь души, но для Елены Любомской — это и музыка души.

Недаром многие ее стихи созданы как авторская песня, где музыкальность отчетливо слышна в напевной пластике слога, в неожиданных изломах ритма, в сугубо песенном интонационном... озорстве. Мне кажется, поток мелодии, подхватывающий слово, не только не размывает его смысл, а напротив, выявляет вообще присущую стихам Елены Любомской внутреннюю философичность, дает ей живое дыхание. Без этой органичной музыкальной озвученности какие-то авторские констатации могли б показаться суховатыми. Уверена, что самый широкий читатель воспримет «Полнолуние» с благодарным душевным откликом, ведь книжка, бесспорно, способна помочь в выборе позиции — нравственной, гражданской, мировоззренческой. А это сегодня очень нелегкий выбор...

Лада Федоровская

В лесу предвесеннем

***

Знаю, верю неуклонно,

Точно в формулу сближенья:

Каждый номер телефона —

Это зона притяженья.

Даже самый старый адрес,

Пусть из памяти он изгнан,

Там — за далью, там — за кадром,

Обладает магнетизмом.

То чужие чьи-то души,

Чьи-то жизни то, быть может,

Суммою неравнодуший

Издали мою тревожат.

И неся, как позывные,

Чей-то голос, чью-то веру,

Излучения живые

Пронизали атмосферу.

Пусть же — розно. Пусть же — поздно.

Трубку верную сжимаю

И письмо пишу.

И просто:

Чью-то руку пожимаю.

***

Стихли ветры и растаял снег

И ромашки зацвели в кювете...

Проходил хороший человек

По тропинке этой на рассвете.

Засияли окна, стерта пыль,

В комнате и в душах посветлело...

И дивятся люди: кто же был

Здесь меж ними, и не в том ли дело?

Я ведь и сама о нем грущу

Посреди забот, сует и вздоров.

Я ведь и сама его ищу,

Обхожу и объезжаю город.

Я о нем расспрашиваю всех.

Вдруг исчезнуть — это ж против правил.

Проходил хороший человек —

И тропинку за собой оставил.

Уединенья поэта

Стихи уводят от людей,

от буден,

Они уводят в глубь аллей —

Выводят к людям.

Над строчкою в безмолвный час

Так ясно вижу:

Чем дальше, люди, я от вас —

Тем ближе.

И так уж этому и быть:

В уединеньи

Всемирная прядется нить

Соединенья.

***

Нет печальней варианта.

Вот уже свисток, отбой.

Проигравшая команда,

Знай отныне: я с тобой.

Ход и мат. И за доскою

Не оправдан чей-то риск.

Но не скрою — я с тобою,

Побежденный шахматист.

Спор не выигран с судьбою,

И в столе лежит сонет.

Но я все-таки с тобою,

Непробившийся поэт.

Пусть немногого я стою.

Все ж — включите в свой итог,

Как простое составное —

Настроенье этих строк.

Вот опять звучит команда.

Значит, повторится бой?

Проигравшая команда,

Ты возьми меня с собой.

Про деревья

Нам ветки обрезают —

Чтобы росли мы прямо,

Нам ветки обрезают —

Чтоб не были упрямы,

Чтоб громко не шумели,

А лучше — промолчали

И небо над собою

Не раскачали.

А мы шумим

От зорьки — и до зореньки.

А мы растим

И сучья, и задоринки.

Раскинем ветки шире —

Такой мы народ.

Всего важнее в мире —

Кислород!

Но подступают снова

Параграфы, уставы: —

Деревья, отчего вы?

Деревья, вы не правы!

Деревья, ах, не вы ли

И по какой причине

Тот провод зацепили,

Который в высшем чине?

— С листом бумажным вашим

Мы несовместны.

Листом зеленым машем.

Мы в знак протеста.

И схемы огибая,

В лазури голубой

Нас тучка золотая

Зовет с собой!

Прощание с годом

Я год провожаю. И снегу, как чуду,

Шепчу: не забуду.

А снег возражает: ведь я не растаю,

Ведь я еще буду.

И тополь, и клен, и былинка простая

Ко мне отовсюду:

— Я буду!

— Я буду!

Я с годом ушедшим тебя провожаю.

А ты, возражая,

Меня утешаешь: не надобно грусти,

Не я уезжаю.

А ты говоришь мне: еще повторюсь я.

Но в прежних словах —

Уже нота чужая.

Мы все повторимся, но только — как имя.

И будут другими

И тополь, и клен, и летящая вьюга.

И где-то под ними

Мы, может, узнать не сумеем друг друга.

И руки разнимем.

И руки разнимем?

Заколдованный бор

В новогоднюю ночь

В заколдованном снежном бору

Добродушные гномы

У пенька затевают игру.

Белоснежка проходит,

И в снегу зацветает тайком

Золотой эдельвейс

Под волшебным ее каблуком.

В этот бор с давних пор

Углубиться пытался топор.

И ружье замышляло

Прокрасться туда, точно вор.

Где-то рядом блуждали,

Но так и не вышли на цель,

Утонули в трясине,

Зацепились о старую ель.

Там довольны друг другом

И ладят все звери окрест.

Даже волк уважаем —

Да он никого и не ест.

И находят хозяев,

И никто уже не одинок —

И голодный котенок,

И брошенный кем-то щенок.

О продлись, новогодняя ночь,

За пределы зари.

Это цвета надежды

Розовеют твои снегири.

Это люди глядят,

Как, шумя никому не в укор,

В окна щедрые лапы простер

Заколдованный бор.

Снежный король

Мой снежный король

за горою высокой живет.

В глазах его узких

светлеет нетающий лед.

Чисты его помыслы —

как января белизна.

Из тысяч прекрасных снежинок

душа создана.

Он правит зимою.

Он умный и добрый король.

Но только не знает про то,

какова его роль,

Про то, что в окне моем,

вовсе с погодой не в лад,

От взмаха руки королевской —

то солнышко, то снегопад.

Он бурю лохматую в сани

впряжет налегке.

Он мимо меня пролетит —

и мелькнет вдалеке.

Но в беге сорвется и ляжет —

ведь я начеку —

Снежинка одна королевская мне на щеку.

О эта снежинка! Покой потеряет король.

Где тает она и теперь какова ее роль?

И как это сталось:

на месте, где быть ей должно,

Подснежник пророс и синеет,

как чье-то окно.

***

Куда б ни свернула я — только

Подумаю, вспомню — и вот

Над городом льдинкою тонкой

Твой профиль недобрый плывет.

Привычки забывшейся признак

Сегодня опять налицо:

Отыскивать всюду не призрак —

Знакомое чье-то лицо

И ждать: волшебством заговора

На гребне своей суеты

Вечерний заснеженный город

Вдруг вынесет чьи-то черты.

Есть тайная магия линий

Лица, есть веление в нем.

Я лето любила — отныне

За белым иду февралем.

Под странной звездой обаянья

Поверю снегам, чтобы впредь

У северного сиянья

Озябшие руки согреть.

***

Что ты для меня — твоя ль забота?

Что я для тебя — моя ль вина?

Но исчислил в мире где-то кто-то,

Что твоей — моя душа равна.

Это нить тончайшая такая,

Слух всепроникающий такой,

Что и не маня, не окликая,

Буду я услышана тобой.

Так необычайно это зренье,

Что увижу — хоть не посмотрю,

И твое далекое явленье

Я предугадаю, как зарю.

По закону близости материй,

Скрыта в неизвестной глубине

Эта верность: февраля — метели,

Неба — птице, голоса — струне.

И она — сама себе награда,

Хоть от обещания вольна.

Потому и ветру знать не надо,

Что волне он, что ему — волна.

Вот уже распалась на созвучия,

С простеньким мотивом уплыла

Давняя мелодия, что мучила

И с тобою связана была.

И вернувшись к заводям и берестам,

Снова стала, разойдясь со мной,

Посвистом и одиноким шелестом,

Тайным всхлипом полночи степной.

Тишина от берега до берега,

Это сон вселенною плывет.

Но я верю: миром не потеряна

Ни одна из отзвучавших нот.

Каждая из них еще раз сбудется

Прошлое уже не вороша,

В ту минуту, когда вновь пробудится

Шар земной — и чья-нибудь душа.

Болотные ирисы

Слова торопливы и грозы порывисты,

И зреют разлуки за плавнями где-то,

Когда зацветают болотные ирисы,

Болотные ирисы — желтого цвета.

За молами, за убежавшими волнами

Я их предпочту голубым и лиловым,

Я вышью по синему нитками желтыми

Все то, что не выразить взглядом и словом.

Суровыми стеблями, тенями вербными,

Под звуки лягушечьих темных вещаний,

На всем, что могло быть,

на всем, чего не было,

Я вышью таинственный символ прощаний.

И где-то в заливе, в глухом его вырезе,

Никем не увиденный в заросли чуткой,

Цветок одного золотистого ириса

Уже навсегда прорастет незабудкой.

***

Черты, которые любимы —

Неуловимы.

Восстановить их и представить

Не в силах память.

Черты, которые любимы —

Они творимы

Самой изменчивою новью,

Одной любовью.

Они и есть добро земное,

Не что иное —

Его летучие приметы,

Его портреты.

***

Для чего же, — спросили волну,—

Твое сердце так бьется?

Ведь ты знаешь, оно о скалу

Все-равно разобьется.

— Ну и пусть, — отвечала волна, —

Разобьется и канет!

Там, от брызг от моих солона,

В небе радуга встанет.

***

На троллейбусе на старом я поеду,

Ранней зорькою,

вдоль кромки ее зыбкой —

По какому-то растаявшему следу,

За какой-то нерассказанной улыбкой.

Пусть качает и несет меня троллейбус —

Ничьего я равновесья не нарушу.

Просто буду я разгадывать, как ребус,

Чью-то вечно ускользающую душу.

Что-то скажет дверь — певучее, как имя.

Что-то спросит светофор — но без ответа.

Вспыхнут окна зеркалами голубыми,

Отразятся в них улыбки — но не эта.

Но машина, управляемая ловко,

Точно выполнит маршрут, и все сойдется.

И водитель вдруг объявит остановку,

На которой что потеряно — найдется.

Ну а если не объявит, не заметит,

Снова график непредвиденностеи скомкав,

Он меня звездой последней обилетит,

Этой песенкой прощальною о ком-то.

***

Любому является Маленький Принц

Однажды — как сон, как любовь.

Но помни об этом. И сердце свое

К приходу его подготовь.

Он дверь приоткроет — и сразу же свет

За гостем прольётся вослед.

Он плащ отряхнет — и на жизнь опадет

Пыльца неизвестных планет.

Но наше земное жилье для мечты,

Быть может, всего лишь транзит.

С пришельцем простись и не сетуй на то,

Что кратким был звездный визит.

Подлунное эхо в себе затая,

Постой в пробужденном саду,

Под деревом почву сухую взрыхли

И сердце настрой на звезду.

За все, чем тебя одарили в пути,

Достойной ценой заплати.

И в дело земное — на крепость его —

Частицу небес воплоти.

Октябрь, между тем,

Ты мне снова напомнил о том,

Что знаки измен

На плаще на летящем твоем.

Что счастье — на миг.

И оно из туманов и снов.

И в далях земных.

Разминаются отклик и зов.

Но все же меня

Пригласи ты в одну из аллей.

Пусть эхо, маня,

Навсегда затеряется в ней.

***

Из света и тени,

Из оттисков бледной зари,

Из невозвращений

Опять то лицо сотвори.

Под шорохи крон

Взгляд растаявший — наворожи!

Над лётом времен

Тополиный листок удержи.

Самоутверждение поэта

Не ропщите, сограждане,

Что, по точным приметам,

Стало в нашем Отечестве

Слишком много поэтов.

Все они, именитые

И судьбою гонимые,

Вам же, в первую очередь,

Необходимые.

Потому что — воистину

Нет печальней угрозы —

Слишком много накоплено

В мире жизненной прозы.

Где-то в шуме утеряно

Чудо тихого зова,

И на каждое грубое

Нужно нежное слово.

И поэты стараются,

Чтоб в отчеты-расчеты

Проникали к вам чуждые,

Но прекрасные ноты.

Подбирают не зря они

Не к удачным покупкам —

Рифмы самые точные

К вашим добрым поступкам.

И не спят до утра они —

Пусть скудны гонорары

И готовят редакторы

Им большие удары.

Пишут, пишут без устали —

Пусть не каждый везучий! —

Потому что нельзя добру

Одному, без созвучий.

Потому что уныние

Воцарится в природе,

Если будет утрачена

Хоть одна из мелодий.

И окажется все-таки,

Что на каплю, но суше

В океане Поэзия,

Омывающем души.

***

В самом деле, в самом деле

Было это.

Как-то искренность хотели

Сжить со света.

В платье Золушки одели

И согнали с глаз долой.

Но она не унывала,

Под оконцем шила, пряла

И дружила с этой песенкой простой:

Искренне солнце — в каждом луче.

Искрення песня в правдивом ключе.

Истине этой не прекословь:

Искренне сердце, в котором любовь.

Бал сегодня состоится.

В модных самых

Платьях фирменных сестрицы

Едут в замок.

Только незачем рядиться

Искренности в соболя.

Мы ее на трон посадим —

Производство лишь наладим

Дефицитных туфелек из хрусталя.

Где-то бой часов раздался,

Словно в сказке.

Кто хитрил и притворялся —

Сбросьте маски.

Кто добром и честью клялся,

Повторяя важно роль —

В хитрой этой круговерти

Башмачок и вы примерьте.—

И увидим мы, кто ноль, а кто король.

***

Итак, пораженье. Как точен

Твой шаг и нельстивы слова.

С победами хлопотно очень,

С тобою лишь все — трын-трава.

Кому-то, берущему с боя,

Оставим тщету и задор.

Мы вместе побудем с тобою,

Уверясь, что прочее — вздор.

Пожалуй, и то уж неплохо,

Что мы никуда не спешим,

И прелесть глубокого вздоха

Нам нынче доступна двоим.

По горло в заботах, победы,

Польстясь на наш скромный уют,

Дивясь на неспешность беседы,

С почтением к нам подойдут.

И скажет одна: — Для начала

Прошу, окажите мне честь,

Я вас не всегда замечала,

Но что-то в вас, все-так-и, есть.

Комнатный цветок

Комнатный цветок,

Тихая печаль.

Комнатный цветок,

Что ж ты смотришь вдаль?

— Где-то за стеклом

Моего окна

В золотом лугу

Расцвела весна.

В золотом лугу

Всем она мила.

Лишь невесела

Там одна пчела.

Будто ей видать:

В дальней стороне

Незакатный луч

Светится в окне.

Всех других стройней,

Всех других верней,

Комнатный цветок

Думает о ней.

Рожденье поэта

От дедов и прадедов

Весь род

Трудится,

Поэта создает:

По крупице малой, по кровинке

(Здесь и неуместна суета),

По той береженой золотинке,

Что зовется просто — доброта.

В разветвленьях древа, в дали генной

Трудятся пратетки, прадядья,

У себя, в душе обыкновенной,

Зерна совершенства находя.

Благодарно глядя

Им вослед,

Люди вопрошают:

— Где ж поэт?

И от колыбели к колыбели

Важная передается весть,

Для какой необходимы цели

Искренность, достоинство и честь.

Нужно и немного, и немало:

Правду, растворенную везде,

Сделать средоточием кристалла,

Отразить в предутренней звезде.

Не спешат

Истории ветра

И колышут люльки

До утра.

Вот проходит

Тридцать, сорок лет...

Что же не является поэт?

Но уже не в силах рощи, сени

Вынести заклятья немоты.

Творческая жажда воплощений

Клонит злаки, шевелит листы.

И земля, в усильях незнакомых,

Гонит тяжко загустевший сок.

На ее трагических изломах

Тайнописью обозначен срок.

Где-то звук сливается

И свет:

Значит, там

Рождается поэт.

***

Сад колхозный корчевали,

Хотя был он без вины.

В чистом поле оставляли

Сад колхозный до весны.

Но последнюю кровинку

И в груди сокрытый вздох

Под метельную сурдинку,

Видно, он еще берег.

И, ловя дыханье мая,

К удивленью ближних сел

— Будто все превозмогая —

Сад поверженный зацвел.

Пчелы, бабочки, стрекозы

Прилетали — чудеса!

Саду белому — сквозь слезы —

улыбались небеса.

***

Ухожу я в поиск терпеливый,

В путь без указателей и вех:

Где же есть он, этот справедливый,

Этот настоящий человек?

Знаю я: со мной идет пол-света,

И, дыша печалями, со мной

В поисках защиты и привета

Кружит по вселенной шар земной.

Но не на далекой параллели,

Где чужого рая благодать —

Знаю я: в отеческом пределе

Встречу мне загаданную ждать.

О Россия! В жажде идеала

Свет великой, жертвенной любви

Снова, как не раз уже являла,

Миру потрясенному яви —

От глубин могучих, от слиянья

Трудных дум и многоводных рек...

И свое чистейшее сиянье

Назови все так же: человек.

***

На кладбище свобода и порядок.

Есть слезы — но зато не надо слов.

Здесь равенство теней, камней, оградок

И царство справедливое цветов.

Кто был из воска, ну а кто — из стали,

Кто мял других иль не сберег себя —

Все погодя равно цветами стали

И обнялись, прощая и скорбя.

Так значит — до последнего микроба —

Разумен этот мировой черед:

В сырой земле навечно канет злоба,

Истлеет ложь — а чистота взойдет.

Облако

Обойдя дозоры,

Выскользнув из плена,

Атомное облако

Бродит по Вселенной.

Позабудем ссоры.

Вот мелькнуло тенью

Зло в личине новой —

Зло в сверхуплотненьи.

За руки возьмемся:

Естеству противно,

Зло всегда по сути

Радиоактивно.

Ближнему проявим

Нежность и доверие.

Где-то затевает

Заговор материя.

Скличем ополчение.

Выйдем напрямую.

Соберем по атому

Всю любовь земную.

И тогда, рожденной

В братстве и доверии,

Быть непобедимой

Нашей сверхматерии.

Лес предвесенний

В лес послезимний, предвесенний

уйду — и он мне станет мил

За то, что цепь предвосхищений

В своем молчаньи затаил;

За то, что, видимостью жалкой

И в самом деле не прельщен,

Нераспустившейся фиалкой

уже богат и счастлив он.

И в благодарность, что так точно

угадан, принят, как он есть,

На самой золотистой кочке

С собой позволит он присесть.

— Пусть, — скажет он, — листве, как славе,

Сужден все тот же вечный дым, —

Мы о себе еще заявим,

Еще мы людям пошумим.

Нам цвета вешнего не жалко —

От всей души, не на показ...

Но та, незримая, фиалка —

Пускай всегда да будет в нас.

Самое несбыточное из желаний

В рощи нешумевшие, где дремлют лани,

Где ручьи не высказаны до конца,

Самое несбыточное из желаний,

Поведи меня и не тумань лица.

В полночь, по мерцанью полустертых

граней,

Там, где незажженные горят огни,

Самое несбыточное из желаний,

Поведи — и впредь уже не оттолкни.

Говорят, дружить с тобой небезопасно,

Странен твой характер и пуста казна,

Но тому, кто не боится ждать напрасно,

Душу ты откроешь и воздашь сполна.

И увижу я, как дозревает колос,

От одной лишь радуги — не от дождя.

И за нотой, за которой сорван голос,

Чье-то сердце я расслышу погодя.

Ни приобретений и ни достижений

Ты не обещай, а лучше приготовь

Самое прекрасное из постижений

С примесью чуть горьковатой —

как любовь.

И зашепчут рощи, и очнутся лани,

Руку мне лизнут и поведут в зарю.

Самое несбыточное из желаний,

Я тогда шепну: за все благодарю.

ЧТО ТАМ?

Художница

Берег. Волны. Небо меркнет.

Вот художница приходит.

Раскрывает свой этюдник,

Очиняет карандаш.

Все чего-нибудь желают:

Тот — машину, этот — дачу.

А она — какая дерзость! —

Небо, тучу, весь пейзаж.

И к ней в руки переходят,

Под кабальным взмахом кисти,

Заводи и камышинки,

Золотой закатный рай...

Эй, художница, послушай,

Далей вольность, рек ничейность

— И в итоге наши души —

Ты у нас не отбирай.

Улыбнулась и сказала:

— Все останется на месте.

Эти линии и краски

Составляли жизнь мою.

Лишь во мне они томились,

Лишь сейчас они явились,

И себя — уже навеки —

Я закату отдаю.

Арбузия

За перевозами, где грузные

Паромы медленно скрипят,

Раскинулась страна арбузная,

В которой свой закон и лад.

Там зорь пылающая кузница,

Там ветры, сладкие на вкус.

Земля вздымается, арбузится

И получается арбуз.

В нем — в чреве жарком,

в гулком пузище —

Червонный солнечный запас,

А дух бахчей — степное чудище —

С арбузов не спускает глаз.

Дух правит богатырской вольницей,

И он так делает хитро,

Что в час назначенный расколется

Перекаленное нутро.

И в тех, кому предложит чудище

Арбуза сладостный кусок,

Живая кровь степей — врачующе —

Переливается, как сок.

***

Черное море — там, за Херсоном!

К нам не с приветом и не с поклоном.

Посвист разбойный в шуме прибоя...

Дикое море — море степное.

Пальма к тебе подойти не решится;

Чтобы полынной браги напиться,

Жадно приникнут только былинки,

Выгнув на солнце рыжие спинки.

Пансионаты тебя привечали,

Пансионаты тебя приручали.

Но отвергаешь ласки достойно —

Так же угрюмо и так же спокойно.

Что тебе наши все огорченья,

Если доныне снятся кочевья,

А под луною и на рассвете

В волнах столетья играют, как дети.

Капелька горя — скифское море —

Вольная воля встала в дозоре —

И в плоть народа брызгою вкралась,

То ль — отозвалась, то ль — затерялась?

Списанный матрос

Ах, списанный матрос,

безрадостен твой быт.

А ты всегда небрит, а ты всегда угрюм.

Ты в этом городке печально знаменит.

Но наглухо душа задраена, как трюм.

Когда-то — как давно!

— все можно было спеть,

Все можно было сметь,

с волною заодно.

Но берег был ревнив: свою сплетая сеть,

Он женщиной манил и предлагал вино.

Здесь чад от папирос,

здесь музыка резка.

У бара есть тоска. Цепка она, как трос.

И девушка твоя так невпопад резва:

Должно быть, нетрезва,

а, списанный матрос?

Но где-то океан на краешке земли

Качает корабли, вставая в полный рост.

И песнь его жива

— пусть кто-то на мели —

Все те же в ней слова,

ах, списанный матрос.

***

Когда хоронили шофера,

Не люди в дорожной пыли —

За гробом под песню мотора

Машины колонною шли.

Чудовищной поступи мерность

Слагалась в прощальный аккорд.

Была то железная верность

И нам недоступная скорбь.

Бывало, всем далям навстречу

Водил он свой преданный ЗИЛ

И что-то свое, человечье

В поющую сталь заронил.

Считал тот водитель, казалось,

Машину едва ль не роднёй...

И что-то, как сердце сжималось

Теперь за суровой броней.

***

На краю дождя, вблизи простора,

Где кончались все дороги разом,

Возникала сельская контора

И Доска почета с нею рядом.

Были фотографии не ярки,

Пиджаков не украшали Звезды,

Трактористы эти и доярки,

Верно, не годились в кинозвезды.

Но в черты неспешные, где внешность —

Лишь глубин распаханных мерило,

Степь гляделась, тихо пряча нежность,

И свою эстетику творила.

Та земля их щедро отмечала,

Что в любом изгибе не напрасна,

В рытвинах все так же величава

И дождем размытая прекрасна.

Не с экранов модные светила,

Не с икон заоблачные боги —

Но от них — чтоб всей земле хватило —

Расходились по свету дороги.

***

С вечностью сверим часы наперед:

В каждом из нас пребывает народ.

В каждом — как звездное вещество —

Скрыто нетленное время его.

Не пренебрег он ничьею судьбой.

Многими стал он — и мной, и тобой.

Но воплотился в тебя и в меня

Он, самому себе не изменя.

Каждый в отдельности мал или плох.

Он лишь один — совершенен, как бог.

В ком бы и где ни явил он свой лик —

Так же прекрасен и так же велик.

Ну так вглядимся в себя, удивясь,

Примем века пронизавшую связь,

Будем за это себя уважать,

Время народа в себе продолжать.

Нету народа вне нас — оттого

Нету вовеки и нас без него.

Где степь живет!

Где степь живет? Есть где-то дом,

Высок, просторен,

На полпути между Днепром

И Черным морем.

Нет стен у дома и сторон.

Насквозь прозрачен,

Ветрами, облаками он

Лишь обозначен.

Там, у себя, сама собой

Она бывает,

Наедине сама с собой

Не унывает.

В себя глядится.

Даль полей Ей не помеха,

Чтоб услыхать души своей

Живое эхо.

Вот в крытой звездами избе,

Устав, приляжет

И на ночь сказку о себе

Себе расскажет.

Ей снится, будто Днепр, спеша,

Легко и гулко

Щекой небритой камыша

Ее коснулся.

И моря нежные глаза,

Как из оправы,

Из дали пристальной сквозя,

Глядят сквозь травы.

А утром — будто не прожить

Ни дня, ни часа:

Куда ей — к морю поспешить?

К Днепру помчаться?

Растают тихо клочья снов,

Но нет решенья.

Лишь остается смутный зов

И притяженье.

О борще

Видать, умом был крепок,

А из себя не тощ

Один мой славный предок,

Который создал борщ.

Был этим каждый овощ

Не утеснен ничуть:

От близости другого

Свою явил он суть.

Весь огород, все лето

Влилось в густой навар.

Сквозь времена и лета

Вознесся к небу пар.

Он как-то в час наитья

В своей простой дали Л

огическою нитью

Связал плоды земли.

Меж присказкой и былью

С тех пор живет настой,

Как почва — изобильный,

Как здравый смысл — простой.

Там, над румяной гущей,

Мой прадед мне знаком:

Вкус жизни познающий

Веселым черпаком.

***

Рассказывай мне про Шамиля,

Про бой тот последний и плен.

Звенящи, как пули шальные,

Напевы аварских легенд.

Под их немудреные такты,

Как дервиш, уходит душа

К твоей вышеоблачной сакле,

По турьим тропинкам спеша.

Как с вечностью — с пропастью рядом

У тех ледниковых подков

Простишь мне, что целился прадед

В далеких твоих кунаков.

Чтоб тьма за окошком редела

И чтобы очаг наш не гас,

Чтоб Азия добро глядела

В разрезе прищуренных глаз.

Что там!

Ветер издалека,

издалека весть

И ручей свободный —

все на старте.

Если день рожденья

у надежды есть,

То он не когда-нибудь,

а в марте.

Не раскрыта почка,

не растаял лед,

Не расцвел подснежник

на поляне.

Что там? Да надежда.

Затаясь, живет,

Как жила Дюймовочка

в тюльпане.

Напоминание об осени

И листья устали,

И травы устали,

Деревья чуть-чуть

Отчужденными стали.

В притихших растеньях

Всё строже и глуше

Их жесткие стебли,

Их чуткие души.

***

Не сразу осени поверишь,

Не сразу станет все равно,

Что лист оборванный — как дервиш,

уже стучит в твое окно.

Но постепенно ты привыкнешь.

Ты пристальней посмотришь в сад.

Где свой октябрь встречают вишни

Без суеты и без досад.

И ты поймешь без сожаленья,

Что листопад уже затих

И примешь это обнаженье

Ветвей — как истин дорогих.

Есть в том печальная отрада,

Что все вершится не спеша

И только продолженье сада —

Ему послушная душа.

***

Чтобы не таиться вдалеке,

А на зов протяжный отозваться,

Облаку, закату и реке

Нужно чьим-то именем назваться.

Может прозвучать оно во мгле

И растаять с утренним туманом —

Только с той минуты на земле

Уж ничто не будет безымянным.

И сама себе удивлена,

И, подобно музыке, напевна,

Наконец очнется ото сна

Тишина — как спящая царевна.

***

Может, правда, в этом смысла нету

Признаю:

Недокуренную сигарету

Сохраню твою.

Понимаешь, будет талисманом

От различных бед.

Бытием и призрачным, и странным

В ней продлится След:

Огонька ночное полыханье

И твои глаза над ним,

И частица твоего дыханья,

И слова, как дым;

Все, что зыбко, что в неуловимом

Так тебе сродни,

Стелющиеся неверным дымом Эти дни;

Смуглая, с безбрежными плечами,

Словно уходящими в туман,

Мужественность — где и обещанье,

И обман;

Талисман для счастья, для удачи,

И над ним

Не смеюсь я и уже не плачу —

Улетающий целую дым.

***

За молчанием твоим — как за горой:

Ни рассвет неведом, ни закат.

Там цветок неизвестный, зоревой

Среди вьюги зацветает наугад.

За молчанием твоим — как за рекой:

Позовешь — и эхо, торопясь,

За письмом обычным, за строкой

Может вдруг заглохнуть и пропасть.

За молчанием твоим — как за стеной:

Дни шуршат — словно крупинки льда.

За молчанием твоим — совсем иной

Мир, где забывают без труда.

За молчанием твоим — нет ничего,

Или все, что затаил ответ.

Где-то по ту сторону его,

Как за перевал, уходит след.

За молчанием твоим

— пусть вышел срок —

Все-равно цветет, как по весне,

Неизвестный зоревой цветок. —

Там, на недоступной крутизне.

***

Я к тебе прихожу, как во поле

И к волне голубой,

Как с травой луговой и тополем,

Беседую я с тобой.

Разве гордость моя уронена

Оттого, что на той тропе

Позабытую, лучшую родину

Открываю в тебе?

Там любая даль, словно истина,

Отовсюду видна,

И до дна до самого искренна

Ледяная вода.

Тишина и чуткость какая-то

В каждом листке.

Твои птицы перекликаются

На моём языке.

Чья же это грусть, отраженная

Невзначай?

Я еще погляжу в бездонное,

Скажу: прощай.

Ничего не возьму впридачу я,

Только тот рассвет

Надо мною пусть обозначится

За туманом сует.

И пусть даже в снегах нетающих

Примчатся на зов

Птицы давних, необлетающих

Твоих лесов.

***

Расстанься со мною —

слезою, далеких шагов затиханьем.

Останься со мною —

движеньем продленным,

летучим дыханьем.

Ты слишишь? То вьюги уставшие

нежно порог обвевают.

Ты видишь? То ночи, рассветами ставшие,

все убывают.

И март уже нас рассудил,

размывая снега и основы.

О, как он настроил тебя

на свои уводящие зовы!

О чем ты? О тающем и о парящем,

всегда торопливом.

О чем я? О непреходящем,

о замкнутом и молчаливом.

Но все же — останься.

Так лед сберегается в ясной капели.

Так луч, отсияв,

преломляется в тихой купели.

Так все, что летит, и смывает мосты,

и навек расстается,

На этой единственной

— верной земле остается.

***

Ты из мыслей уходишь

— как уходит боль,

Постепенно и повсеместно,

Как медлительно оставляет король

Пережившее сказки свои королевство.

Вот уже умолкает и стук копыт.

Вот уже затихает и скрип парома...

Но в лучах заходящих все так же горит

Золотая твоя корона.

И все так же прекрасен ее алмаз,

В своем блеске не мнимом —

Там, вдали,

где встречаются с глазу на глаз

Происшедшее — с неисполнимым.

***

Отсняло и отзолотело,

Сполохами заметалось.

Сердце краем огненным задело,

Только в нем осталось.

Но живут, переходя границы

Радости и муки,

Дальние неясные зарницы,

Полутени, полузвуки.

И закат подернут чем-то нежно

И окрашен ало.

Если солнце, заходя, исчезло,

То светить не перестало.

***

Когда звезда загорится

Над самым безмолвным полем,

Над самой глухою пущей,

Бродит печаль дорогой,

Самой длинною в мире,

От меня до тебя идущей.

Бродит по доброй воле,

Все обходя советы,

Без тропинок и просек.

И ни о чем в раздумьи

Ни у меня не спросит,

Ни тебя не попросит.

Может быть, слов не знает,

Ну а, может быть, больше

Ей ничего и не надо,

Кроме этой дороги,

Где сама бесконечность —

Приют ее и отрада;

Кроме звезды, так ровно

Горящей вне ожиданья,

Вне грубой земной надежды...

Бродит печаль с улыбкой,

И первый луч розовеет

Сквозь сумрак ее одежды.

***

Отстоится грусть, пройдет досада.

И октябрьский вечер заодно

Отстоится. Медленно осядут

Листья, вызолачивая дно.

То, что грусти той дало названья,

Что ее питало столько дней,

Разом потеряет очертанья,

Без остатка растворится в ней.

В городских неоновых, лиловых

Сумерках — ты станешь лишь одним

Из огней и из листов кленовых,

Станешь именем, и только им.

Или просто безымянной болью

Листопада, ночи, фонаря,

Неизбежной горьковатой солью

В золотом осадке октября.

***

По улице, вдоль её разных забот,

Мальчишка с собакой куда-то идет.

Своя есть забота у них — только им

Известна она и понятна двоим.

Доволен мальчишка удачей своей:

Не каждому в жизни везет на друзей.

Доволен и пес: чудный выдался май

И день обещает быть звонким, как лай.

Я часто их вижу в любой стороне,

Мальчишку с собакой — и чудится мне:

Вот так — через страны, года, города

Идут и идут эти двое всегда.

С беспечностью рядом — шаги доброты,

С отвагою лая — улыбка мечты.

И с верностью — детская вера, как щит,

Что слабого сильный в беде защитит.

Не старится мальчик, все тот же и пес,

Он даже ничуть за века не подрос.

Куда намечали — туда и дойдут:

Друг друга в обиду они не дадут.

***

О, уцененные товары!

Еще немало вас доселе.

В киоске старом вы недаром,

Как заговорщики, засели.

Там шарф с узором ядовитым

И статуэтка в танце грузном.

За ними смутно кто-то виден

— Прилежный и со взором тусклым.

За этим платьем, сшитым скверно, —

— Фантазия души порожней.

убогости высокомерность

Прикрыта вычурною брошью.

Вот если б, навсегда отринув

Безликость, равнодушье, серость,

Собрать их под одной витриной

И уценить, как захотелось!

Пусть доживают, в нас не целясь,

И пусть цветет, под солнцем нежась,

Души живая полноценность

И мира радостная свежесть!

***

Там, где слезы любовь пролила,

Не бесплодно отныне,

И ручьи — уже нет им числа!

Зажурчали в пустыне.

Ни борьбы самолюбий, ни зла —

Лишь щемящая жалость.

Там, где слезы любовь пролила —

Бескорыстье осталось.

Как текли они долго из глаз.

Но какая-то где-то

Во вселенной планета зажглась

От их талого света.

А любовь поднялась и пошла,

Только слезы утерла.

И казалось: вокруг нее мгла

На века распростерта.

Но слезою омылся рассвет

Так победно и властно

И тихонько шепнул ей вослед,

Что ничто не напрасно.

***

И, подведя черту,

Скажу я благодарно:

Спасибо за мечту,

Прекрасней нет подарка.

Она опять жива,

И после стольких бедствий.

Она опять права

Средь всех несоответствий.

Она отделит свет

От набежавшей тени.

Высокой дела нет

До всех несовпадений.

Все мелочное в нас

Её не замарает.

Пусть слабый луч погас —

Мечта не умирает.

И даже если мы

Её покинем разом,

Поверя, что из тьмы,

К ней путь уже заказан,

Лишь лучшему верна,

За невозможной далью

Нас будет ждать она

С надеждой и печалью.

***

Если встретит тебя осень

И расскажет тебе лично:

Все, что связано с тобою,

Мне давно уж безразлично;

Если ветер остановит

И тебе заметит резко:

Все, что связано с тобою,

Мне ничуть не интересно;

Если я тебе признаюсь,

Поглядя в глаза открыто:

Все, что связано с тобою,

Навсегда уже забыто —

Никого из нас не слушай,

Песня более правдива.

Ты не смейся, ты доверься

Этой логике мотива.

Там одна такая нота,

До сих пор она печальна,

Потому что остается

Все как есть — первоначально.

Потому что песен старых

Не изжить любою новью,

А вернейшая из истин —

Та, что связана с любовью.

Кактус

Среди прочих важных фактов,

Может быть, и тот не малость,

Что зацвел сегодня кактус.

В общем, вот как это сталось.

Уходя в свои заботы,

Размышленья и печали,

Ничего-то, ничего-то

Мы вокруг не замечали.

Думали, что этот кактус

— Так, ничтожная колючка,

Почвой сотворенный казус,

Да к тому ж гордец и злючка.

Но однажды подоконник

Что-то вдруг преобразило —

Будто ахнуло тихонько,

Будто небо отразило.

И белея, и нежнея...

Но излишня здесь пространность:

Для цветков всего важнее

Не краса, а несказанность.

И теперь мы в беспокойстве:

Значит, так важны и вещи

Неразгаданные свойства

В существе любом и вещи?

Этот лучик, этот ключик

Обнаружить так непросто

Под налетом, под колючкой,

Под житейскою коростой.

Если ж сердце достучится,

То в ответ — взгляните сами

Что-то робко залучится,

Что-то тронет лепестками.

***

Есть свои у времени приметы

Мудрых завершений и начал:

Поздние таинственней рассветы,

Зимних звезд торжественный накал.

В ветровом декабрьском хороводе —

Колдовской, завьюженный мотив...

Сказка детства рядом где-то ходит,

Мир вокруг чудесно подсветив.

Значит, приближается граница

Дней, и значит, с нею заодно,

Что-то в нас самих преобразиться

И явиться заново должно.

Пусть душа — преемственность простая —

Этот отразит круговорот:

В ней декабрь, как первый снег, растает,

Мартовский подснежник зацветет.

Будет вьюжно, ветренно и колко.

Только, будничный ломая быт,

Ей засветит праздничная елка

И улыбкой детства озарит.

И придут к ней, словно на свиданье,

Уловив во всем земную связь,

Исполнение и ожидание,

Часовыми стрелками сойдясь.

ГОЛУБАЯ РОЗА

с гитарой наедине

Песня хиппи

Наши волосы — как ветлы,

Как развеянные ветры,

А на лбу у нас — повязка из лучей.

Этот старый мир порочный,

Этот шар земной непрочный

Нам подарен — потому что он ничей.

Пилигримы, одиночки;

Точно с дерева листочки,

Мы подхвачены — и нет пути назад.

Изо всех предметов быта,

Дорогого дефицита,

Лишь дорогу выбираем наугад.

Автостопы, автостопы —

Вдоль дороги, вдоль Европы,

Вдоль вселенной — вперегонку за судьбой...

Никому мы не подвластны.

Отчего же мы напрасны,

Где же след наш на планете голубой?

Только все на свете — мимо.

Чистота недостижима.

А дорога разлучает. Где же ты?

Пусть разбиты все вериги,

Но спасенье в Красной книге

Ищут наши беззащитные цветы.

Путь так далек.

Говорят, есть где-то рай.

Жизнь вообще очень старая сказка.

Здравствуй, цветок!

И цветок — прощай.

Здравствуй, восток!

На твоем челе пурпурная повязка.

Романс

Свободный сам, а привязал

Так своевольно.

И не хотел, да и не знал,

А сделал больно.

В существованье тайных сил

Ничуть не веря,

Воздушный замок очертил

И запер двери.

Как нить сплетенная хрупка,

Не буду знать я.

Ведь позабыты на века

Слова заклятья.

И не найти — глуха тропа,

Темны преданья —

Где всходит поздняя трава

Расколдованья.

Но если там, на башне, вдруг

Огни потухнут

И разомкнётся дивный круг,

И стены рухнут —

Обеты прежние свои,

Не дав, нарушу...

Лишь попрошу: не уводи

С собою душу.

Её не жемчугом ларца —

Шутя поманишь.

И честным будешь до конца,

А все ж обманешь:

Уверишь, что одна беда

На свете белом

И светит лишь одна звезда

На небе целом.

И по мостам она уйдет

По разведенным,

Где горек мед, где жарок лед

Всем уведённым,

Где рай постыл, а в тучах мил

Луч незакатный

Для тех, кто знал, да позабыл

Свой путь обратный.

***

Одного я не пойму:

Под луной, где все — безбрежность,

По веленью по чьему

Убывает где-то нежность?

Зреет злак, алеет мак,

Травы дождику послушны...

Отчего ж случилось так,

Что увяли чьи-то дружбы?

Все на месте: русла рек,

Зданья и стихотворенья.

Лишь утерян человек

Навсегда из поля зренья.

Я с судьбою пошучу,

Поиграю с нею в прятки,

Старый глобус покручу

Для ответа, для разгадки.

Попрошу я шар земной,

Чтоб опять в его полете

Встало то передо мной,

Что уже на обороте.

Чтобы вместе — там, где вьозь,

Догоняя все начала...

Но заржавленная ось

Головою покачала!

Вершины Рериха

Как-нибудь у всех на виду

Без помех —

Не ради благ и модных утех —

Я к вершинам Рериха уйду

В горы, где не тает снег.

В Гималаи, прямо все и прямо.

Может быть, маня за поворот,

В поднебесном царстве Далай-ламы

Кто-то сто веков меня ждет.

Не на тридевятой версте —

Только лишь рассеется Лиловый туман —

На одном задумчивом холсте

Расседлаем мы караван.

Тише, друг, спят горные отроги,

Краски нам вовеки не солгут.

Смуглые и ласковые боги

Тайну красоты стерегут.

Друг, чтобы хватило нам сил

И путь каменистый

Был не так одинок,

Погляди, художник засветил

На вершине свой огонек.

Мелочи, багаж унылой прозы

Вытряхнем скорей из рюкзака.

Йогов удивительные позы

Примут на заре облака.

Возвращение Че Гевары

Там, где звездная тишь,

Где лагуна хрустальна,

Отчего ты не спишь,

Аргентинская пальма?

Изумрудный тростник

В ожиданьи рассвета,

Отчего ты поник

Под Гаваною где-то?

Но светлеет восток

В переливе янтарном,

И призыв, а не вздох,

В переборе гитарном.

Чу!

Это Че.

Он прошел через Сьерру.

В наш трудный час

Не покинет он нас.

Че — в предзакатном луче, как в плаще,

И в сомбреро —

Там, где живут наша совесть,

и правда, и вера.

Их высокая мера

ЧЕ — каждый раз, чтоб огонь не погас.

Не поможет запрет.

Бесполезны заслоны.

Не стирается след,

Уводящий по склону.

Он мерцает сквозь мрак

И сквозь пыльные вьюги,

И отчетлив он так,

Что охранка в испуге.

Правда правдой сильна.

Пусть на правду наступят,

Но кровинкой она

Сквозь планету проступит.

Продержись еще, Че!

К высоте твоей строгой,

Как к невзятой мечте,

Мы прорвемся с подмогой.

Не страшна будет месть

Всех на свете полиций.

Благородство и честь,

Не сдавайте позиций!

Где ж ты, Че? Че, прощай.

Но, став звездною тенью,

Слышишь, не отменяй

Тот приказ: — К восхожденью!

Абрикос

В абрикосовом предместье,

Там, где веткам тяжело,

От большого абрикоса

На пол-неба рассвело.

И одно из урожайных

Абрикосовых деревьев

Ношу щедрости великой

Над землею подняло.

Но внезапно покачнулось,

Как на дерзком вираже.

Надломилось и склонилось,

И не поднялось уже.

И сразмаху уронило

Прямо под ноги прохожим

Все несметное богатство

Береженое в душе.

Так оно лежало долу.

Но, отчетливо видны,

Расходились по округе

Непонятные следы:

То катились и катились

— Во все стороны вселенной —

И горели, не сгорая,

Золотистые плоды.

Это было на рассвете

В том краю, где цвел и рос,

Самый в мире безоглядный,

Самый щедрый абрикос.

И стояли в карауле

Все херсонские деревья

И заря ему сплетала

Свой венок из алых роз.

Сезон бродяг

Когда дожди отшумят

И догорит листопад,

Не унывай, не унывай!

Где-то за горным хребтом

В луче зари золотом

Есть мандариновый край —

Мандариновый рай.

Спешит веселый народ —

Бродяги разных широт —

Под тех небес аквамарин.

Пусть в этот час, в этот миг

Бездомен каждый из них,

Но сам себе господин —

Когда созрел мандарин!

Мандариновый сезон —

Сезон бродяг.

Там в костре ноября не зря

Есть оранжевая искра.

Осени дальний шаг...

Вновь на семи ветрах

Сердце авантюриста.

Не жарок мой камелек,

Не полон мой кошелек.

Где-то есть клад!

Ветер — мой брат.

Приснился мне дивный сон,

Но не монет перезвон —

Птиц улетающий ключ

И мандариновый луч.

Там золотое руно,

Там пьют грузины вино,

От сладких рощ —

Монетный дождь.

Коварен призрак удач!

Но каждый будет богач,

Когда, как сказочный плод,

Заря ладонь обожжет.

Голубка

Голубка у меня жила.

Она изранена была,

Гонима стужей.

Ей стала комната мила.

Она пшено из рук брала.

И чистый свет ее крыла

Мне стал так нужен.

Лети, голубка,

Меня не забывай.

Быть может, где-то

Найдешь милее край.

Но если даже Тебе предложат рай —

Ты только небо,

Только небо выбирай.

Но как ты их ни назови —

Темны законы у любви.

И все так хрупко...

Настало вешнее тепло,

И зажило ее крыло.

И вот окно отворено —

Прощай, голубка!

И опустел печальный дом.

Другие птицы за окном.

И все же, все же —

Пускай она за далью дней!

Но небо мне теперь родней,

И высота его видней,

И жизнь дороже.

А там, где рвется наша связь,

Простая песня родилась —

О синем своде.

Ее ты сердцем улови.

Ведь песню как ни назови —

Она всегда равна любви,

Равна свободе.

Лети, голубка,

Меня не забывай.

Быть может, где-то

Найдешь милее край.

Но если даже

Тебе предложат рай —

Ты только песню,

Только песню выбирай.

Голубая роза

В цветнике на ранней

Утренней побудке

Распустилась роза

Цвета незабудки.

Ветер новость далеко унес,

Вдоль по парку пробегая.

Отчего же среди алых роз Г

олубая — голубая?

Голубая роза —

Под цвет небес.

Голубая роза —

Из страны чудес.

Голубая роза

В серебряной росе...

Это так прекрасно, это так опасно —

Быть не такой, как все.

Но опять кого-то

Уверял шиповник,

Что ее влюбленный

Выдумал садовник.

Он поверил в голубые сны,

И цветка коснулся нежно.

Взял он краски эти у весны

И немного — у надежды.

Скажут: — Своенравна!

Так играть с судьбою!

Скажут: — От гордыни

Это голубое.

Но смахнув опять росинки слез,

Может быть, неосторожно

Зацветет она, чтобы сбылось

Все, что было невозможно.

Голубая роза —

Под цвет небес.

Голубая роза —

Из страны чудес.

Голубая роза

В серебряной росе...

Это так прекрасно, это так опасно —

Быть не такой, как все.

Веселый дракон

Говорят, что за морями,

За горами,

За дремучими лесами,

Соблюдая добрый сказочный закон,

Пусть не очень симпатичный,

Необычный,

Но веселый, энергичный

Проживает в энной местности дракон.

Сто веков за ним гонялись,

Но едва лишь

Подстрелить его пытались,

Уходил он, исчезая, словно дым.

Из пращи, из арбалета...

Даже где-то

Приготовлена ракета

Для него, а он, как прежде, невредим.

Отчего же весел он, тот дракон?

Оттого, что в эту песню влюблен.

Он танцует и поет у огня,

Золотою чешуею звеня:

«Солнце каждый день восходит,

Год удачи нас находит,

Год Дракона — для тебя и для меня».

Вымирали динозавры

И кентавры.

Бой со временем неравный

Потому всегда выигрывал дракон,

Что зеленую заразу

В рот ни разу

Он не брал и до Указа,

Всем пивным предпочитая стадион.

В дни и холода и зноя,

И застоя

Оставался сам собою

И бежал трусцою, и духовно рос.

Но заслышав звуки рока,

Как от шока,

Уползал в кусты далеко,

Зажимая уши, поджимая хвост.

— Отчего же выжил он, тот дракон?

Оттого, что с детства в песню влюблен.

Он танцует и поет у огня,

Золотою чешуею звеня:

«Солнце каждый день восходит,

Год удачи нас находит,

Год Дракона — для тебя и для меня».

Говорит он: «Братья-звери,

В нашей эре

На моем простом примере

Постигайте выживания секрет:

Берегите не карьеру —

Биосферу,

Как родимую пещеру,

От ужасных загрязнений и от бед.

И не злитесь вы так странно

Постоянно,

Если кто-то рвет бананы

Выше вашего на поприще своем;

Будьте вежливы и честны!

Как известно,

В джунглях всем хватает места,

И коллег своих не кушайте живьем.

— Отчего же счастлив он, тот дракон?

Оттого, что просто в песню влюблен.

Он танцует и поет у огня,

Золотою чешуею звеня:

«Солнце каждый день восходит,

Год удачи нас находит,

Год Дракона — для тебя и для меня».

Ракушка — королевка

Там, где ветру вольному послушна,

За волною катится волна,

Ждет меня давно одна ракушка,

Королевкой названа она.

Берег я от края и до края

Обойду — и поперек и вдоль.

Все найти, о чем я так мечтаю,

Помоги, ракушечный король!

— Отыщи меня

Хоть на дне морском,

И при свете звезд,

И при блеске солнца!

Только для тебя

Тонким голоском

Океан во мне

Отзовется.

Там, где ни глубоко и ни мелко,

Замок есть ракушечный на дне.

Может, в этом замке королевка

Спит, и сон ей снится обо мне.

А Нептун слагает, как невесте,

Песенки ей — за строкой строку...

Хорошо в подводном королевстве,

Но милей на вольном берегу!

— Разгляди меня,

Как свою зарю,

Пусть волна крута

И на сердце смутно.

И тогда тебе

Я корону подарю

С капелькой

Из перламутра.

Я желанье загадаю снова,

Попрошу дельфина я всерьез,

Чтоб как талисман со дна морского

Королевку милую принес.

Пусть она слывет простой ракушкой,

Но дотронусь ласковой рукой —

Станет для меня она подружкой,

Брызгою нетающей морской.

Цыганская гитара

Опять в ночи горит костер.

Но опустел давно шатер.

Пускай ушел последний табор —

Но жив гитарный перебор

И та же песня, что у Яра

Была так дивно хороша...

И вновь цыганская гитара —

А с нею русская душа!

Цыганка, сердце растревожь.

В гаданьи правда, а не ложь.

И скажет снова туз пиковый

О том, что счастья не вернешь.

Но не страшны судьбы удары,

Пока, так дивно хороша,

Звучит цыганская гитара —

А с нею русская душа.

Забот черед, деньги, почет,

Расчет, просчет — но равен счет!

Душа, как вольная цыганка,

С зарею с табором уйдет.

И все пройдет! Ах, ведь недаром

Для сердца, а не для гроша

Поет цыганская гитара —

А с нею русская душа!

Цветочный карнавал

Подснежник начинает

Весенний карнавал.

Он шапочкою белой

Условный дал сигнал.

Фиалка увидала

И поняла намек

И в роще зажигает

Свой синий огонек.

От этих происшествий

Заволновался лес.

На ветке расписанье —

Примерный план чудес:

Итак, должны цветочки

Друг другу уступать,

На пятки, на носочки

Другим не наступать!

А ландыш в нетерпеньи —

Лишь только рассвело —

В фарфоровую трубку

Уже кричит: — Алло!

В изящных туалетах

Все те, кто в гости зван:

Сирень и маргаритка,

Ромашка и тюльпан.

Пион спросил у розы,

Клоня головку вниз: —

Увянут краски бала,

Где будете вы, мисс?

И роза отвечала,

Печалясь, как дитя: —

Приду я на свиданье,

Но только год спустя.

И я прошу вас — строже

Беречь в душе любовь:

Тогда веска не сможет

Не повториться вновь.

...Уплыли, улетели

Иль, может, отцвели.

Но не страшны метели

Обещанной любви.

Уплыли, улетели,

А вслед за ними — год.

Но не страшны метели

Тому, кто верно ждет.

Песенка о доброте

Как-то раз спросили у доброты:

Где твои, красавица, соболя?

Где серебро и злато,

Высокая зарплата,

Палаты в сиянии хрусталя?

— А я богата, богата,

Хотя невысока зарплата.

Свои богатства не коплю,

Себя я людям раздаю

И на судьбу свою не сетую:

Опять полна моя казна —

Ведь возвращают мне сполна

Такою ж золотой монетою.

Как-то раз спросили у доброты:

— Где твои награды и ордена?

Где званья и дипломы

И почему же к дому

Карета персональная не подана?

— А я богата, богата

Не званьем лауреата.

Но все же мой отмечен труд,

Меня Народною зовут

И не лишат вовеки звания.

По праву сердца и ума

Моя награда — жизнь сама

И ваш цветок — в любви признание.

Отъезжающим

Рукой помашу, письмо напишу...

Да будет вам счастье — не горе!

Там климат иной, там теплой волной

Шумит Средиземное море.

И вот огонек растаял вдали.

Еще одна боль у русской земли!

Врозь — люди и страны...

И рвется вселенская нить.

Лишь сердце нельзя разделить.

Поделимся, брат — как было стократ.

Пусть скромные в доме достатки.

От шутки — теплей. Так вверим же ей

Взаимно свои недостатки!

Но где ж то окно? В нем свет незажжен!

И в трубке гудки... Молчит телефон.

Врозь — люди и страны...

И рвется вселенская нить.

Лишь сердце нельзя разделить.

Есть где-то страна, и вечно звезда

Над ней справедливая светит...

Когда-нибудь все придем мы туда,

Обнимем друг друга, как дети.

И нас осенит в печалях дорог

Российских полей невинный цветок.

И если увянет он,

верностью чьей-то храним

Россия склонится над ним.