ГЛАШАТАИ НЕБЫТИЯ
Российские средства массовой информации — четвертая власть
или клиника неврозов
Продолжение
Начало в «РМ» № 000.
Диагноз: пиаранойя
Тоталитарное информационное насилие обладало прямым и всеохватным действием: до каждого члена общества доводилась единая и непротиворечивая картина, которую в официальном порядке было предписано считать истинной картиной мира. Средства массовой информации современной России такую задачу перед собою не ставят вообще. Во-первых, существование или несуществование реального мира не входит в сферу их компетенции. А во-вторых, картина, которую они все-таки формируют, не едина, разрывна, и ее воздействие на общественное мнение осуществляется далеко не напрямую. Но у этой картины — при всей ей дискретности — есть общие «генетические» черты и даже общее содержание.
О чем ведут непрекращающийся разговор основные исполнительные органы российской «четвертой власти»? Вроде бы о реальных событиях, но как-то по особенному. События эти исследуются исключительно в контексте выяснения аппаратных или коммерческих отношений и в сплетенно-конспирологической стилистике: кто кого главнее и кто кого влиятельнее, кто за кем стоит и кого вместо кого назначат. Анализ политических и экономических идей подменяется обсуждением персональных перспектив отдельных политиков на выборах, вопросы парламентаризма рассматриваются исключительно как повод для расследований лоббизма и коррупции, программы действий правительства и оппозиции оказываются лишь предметом для исследования все той же проблемы: кто за чем стоит и как изменяется соотношение сил. И везде и всюду вместо единой информационной канвы, в какой-то мере консолидирующей медиа-пространство, в роли объединяющего фактора выступает неприятие реальности как таковой.
«Общим достоянием» медиа-сообщества становятся не факты, а стереотипы; поиск эксклюзивной информации и умственные усилия, направленные на анализ этой информации, вытесняются компиляцией чужих апробированных интерпретаций, то есть тотальным, всеобъемлющим плагиатом, подменяющим собой информационное обеспечение. Причем плагиатом не по существу: суть отбрасывается, смысл выхолащивается, друг у друга, ко всеобщему удовольствию, воруют хлесткие фразы и обессмысливающие штампы.
В результате у потребителя информации возникает устойчивое впечатление, что раз предлагаемая ему картина мира никак не соотносится с миром, зато непрерывно подсовывает ему сплетни и слухи о чьих-то интригах и интересах, то, значит, именно этими интригами-интересами она и порождена. Возникает всеобщее убеждение о «проплаченности» журналистики, о том, что причиной любой активности прессы является тот или иной PR.
Однако российский PR — это не совсем PR. То есть relations-то налицо — а вот никакой public не предусматривается. Скорее, следовало бы говорить об имиджмейкерстве, только об очень своеобразном — имиджмейкинг заказчику устраивают перед зеркалом, причем иногда при этом завязывают ему глаза.
Родоначальником подхода можно, по-видимому, считать С. Кургиняна — во всяком случае, именно ему в 1990 г. приписывались слова: аналитикам следует анализировать, что хотел бы в конечном счете услышать от них заказчик, и именно это ему говорить. Сегодня основной целью российского политического пиара становится создание у заказчика впечатления о том, что общественное мнение благоприятно (причем, как правило, о том, что именно благоприятно для заказчика, ему тоже рассказывает имиджмейкер). Инерционное и очень слабо зависящее от прессы общественное мнение — особенно в регионах — предоставляет массу возможностей для маневра: достаточно выбрать, например, несколько кандидатов в губернаторы, о которых уже известно, что за них проголосует большинство (таких, как нынешний саратовский губернатор Аяцков) и устроить — к радости самих кандидатов — паблисити в московской прессе. Главным (если не единственным) объектом российского пиара становится сам пиар. В результате имиджмейкеры производят за месяц предвыборной кампании больше впечатления, чем вся царская Россия в 1913 году, их кандидат побеждает, их реноме растет, их доходы — тоже. Единственным риском оказывается вероятность неверной оценки перспектив кандидата — и тогда «проходной» президент какой-нибудь южной автономной республики проигрывает, а имиджмейкеры принимаются объяснять потенциальным заказчикам, как бездарная деятельность неудачника развалила их гениальные информационно-рекламные разработки. Выигрываются выборы всегда благодаря имиджмейкерам, проигрываются — вопреки.
Такой «пиар для пиара» становится жанровой основой современной журналистики. В результате формируемая ею картина мира замыкается на себя — причем агрессивно. «Духовный образ России» бредет по информационному пространству наподобие сомнамбулы в тумане, вдобавок умышленно путая следы. Удивительным образом кооперируются между собой противники по информационным войнам — практически одновременно газеты и телеканалы подхватывают общие темы и единые клише, различные в оценках Чубайса и Березовского, но трогательно совпадающие в оценке реальности как неподходящей, несуществующей, ненужной. Представителем реальности может оказаться президент — и тогда после успешного визита в Италию все журналисты принимаются обсуждать дипломатические ляпы, которые он мог бы там совершить, хотя и не совершил. А может — государство в целом. Государство всегда подходит — при любом, даже самом неудачном, раскладе деятельность основных официальных лиц вынуждена хотя бы в какой-то мере соотноситься с реальностью, что неминуемо вызывает раздражение у, как сказал социолог Д. Дондурей, «антиправительственной информационно-аналитической среды». И тогда респектабельный политолог Л. Шевцова в лояльных «Известиях» начинает подробно объяснять, что ни власти, ни оппозиции, ни олигархии, ни закона, в общем, ничего, кроме прихотей Ельцина, в России сегодня не существует.
«Пиаранойяльная» картина мира, подменяющая влияние на общественное мнение имитацией общественного мнения, тем не менее находит путь к воздействию на ход вещей. И главным каналом воздействия становится неразрывная связь этой картины мира с сообществом, ее порождающим.
Элита на обочине
Дело в том, что это сообщество, объединяющее «элитных» журналистов, околоэлитных экспертов-политологов, политиков-ньюсмейкеров и хозяев прессы («медиа-магнатов»), свернулось, сколлапсировало, замкнулось само на себя. В чем-то это сообщество представляет собой уродливый синтез того, что принято сейчас именовать словом «тусовка», и того, что в недавние времена было принято (хотя и опасно) называть «номенклатурой».
От номенклатуры оно унаследовало принцип самоформирования на основе взаимной кооптации (который можно также назвать принципом «кукушки и петуха»): статусность журналистов определяется мнением о них со стороны инвесторов, платящих им деньги, и политиков-ньюсмейкеров, поставляющих им информацию; репутацию политиков и их занесение в список ньюсмейкеров предопределяют журналисты, выбирая для себя, о ком рассказывать и на кого ссылаться.
От тусовки — полную отвязанность от внешнего мира, ото всего того, что «не тусовка». Так, «теневой» политик, не имеющий обыкновения мозолить глаза или «сливать» компромат тусовочным журналистам, не попадет в зону их внимания и не будет включен в «рейтинг влияния» до тех пор, пока не изменит своим привычкам или на него не «сольет» кто-нибудь другой (типичные примеры — нынешнее отсутствие в «рейтингах» хозяина президентской повестки дня, замруководителя администрации Ю. Ярова и знаменитый «резкий рост» влияния А. Коржакова на Ельцина в 1994 г.: единственным реальным изменением в степени влиятельности Коржакова стало тогда то, что о ней услыхали журналисты). Ну, а журналист (или даже целая газета, или теларадиоканал) отторгаются тусовкой, коль скоро они отказываются играть в «кукушачье-петушиные игры» с ньюсмейкерами по их правилам и в рамках их стереотипов (потенциально сверхвлиятельное «Радио России», наиболее тиражные «Аргументы и факты», имеющие эксклюзивный доступ к официальной информации государственные газеты, — все они чужие на информационно-тусовочном празднике жизни).
Журналистская часть медиа-сообщества, производящего суррогат массовой информации — это суррогат профессиональной корпорации. Здесь имитируется рынок труда: главным товаром на этом рынке становятся не профессиональные качества, а внутритусовочные отношения. Здесь имитируется профессиональная солидарность: любое в данный момент времени успешное журналистское объединение (редакция газеты, телепрограмма) изображает из себя маленькую партноменклатуру и тщательно оберегает внутрииерархическое статус-кво, а все сообщество в целом всегда готово бурно реагировать на любое покушение со стороны внешней среды (насилие и похищение журналиста, его политическое или судебное преследование, а также его увольнение из государственной телерадиокомпании или газеты). Однако бездарный и по-купечески наглый разгон медиа-магнатом целого редакционного коллектива, увольнение из издательского дома отдела в полном составе за нарушение субординации — выраженное вслух недовольство пьянством своего начальника, травля «собственных» журналистов за случайную и с профессиональной точки зрения не являющуюся нарушением этики «ошибочную» публикацию (негатив в адрес руководителя соседней страны, имеющего особые отношения с главой владеющего газетой банка), вопиющие случаи финансового обмана журналистов крупными коммерческими структурами, а также антипрофессиональное поведение отдельных журналистов, их откровенная продажность, ложь, профнепригодность, — все это свершается в глухой тишине. Единственным случаем коллективного шума против инвесторов можно было бы назвать выступление части редакции «Известий» во главе с бывшим ее главой И. Голембиовским против взявших газету под контроль ЛУКОЙЛа и ОНЭКСИМбанка, однако случай не чистый: Голембиовский и партнеры попросту начали в такой форме работу на своего нового инвестора.
Следует подчеркнуть: неприглядный внешний вид и внутреннее самоощущение журналистской корпорации не связаны напрямую с качеством «человеческого материала». «Новые журналисты» сами по себе, вне медиа-сообщества выглядят весьма интересно, они умеют думать и писать гораздо лучше их советских предшественников. Несколько медиа-событий 90-х гг. могут быть безусловно внесены в золотой фонд русской журналистики (например, «Независимая газета» , «Коммерсантъ» , газета «Сегодня» , телеканал НТВ ). Более того, многим из нынешних профессионалов-журналистов свойственна достаточно глубокая и морально обусловленная рефлексия, и излагаемые здесь оценки не просто не чужды сообществу — некоторые проекты и прожекты прошлого года вообще выросли из аналогичного понимания, как и почему нужно все менять. Однако осмысленная попытка ухода от эрзац-аналитики к исследованию реальной подоплеки событий (как задумывалась телепрограмма М. Леонтьева под говорящим названием «На самом деле») вырождается в очередной конвейер по штамповке стереотипов — правда, чуть более свежих и талантливо склепанных. А потенциально мощный газетный проект 1997 г. «Курьер», авторы которого ставили задачу прямо: жесткая связь с реальностью и коллектив профессионалов, работающий на системной основе, а не очередная тусовочная гоп-компания — гибнет именно из-за инфантильного непрофессионализма руководителей проекта, не сумевших ни реально оценить серьезность намерений мнимых инвесторов, ни организовать элементарной защиты своих интересов.
В общем, создается впечатление, что существует и действует эффективный «невротический механизм», не позволяющий сообществу разомкнуться и войти в контакт с действительностью.
Начнем с того, что членство в журналистской «элите» имеет прямое денежное выражение. Еще в гг. в борьбе за журналистские кадры хозяева прессы сначала вышли на западный уровень оплаты журналистского труда, а затем и — в разгар передела информационного рынка в 1997 г. — превзошли его. «Элитным» журналистам оказался обеспечен жизненный стандарт, позволяющий им чувствовать себя социально своими в кругу деловой и политической элиты. Но вокруг продолжали жить и работать другие, неэлитные, незатусованные, журналисты, в среднем не намного менее профессиональные, но получающие зарплату ниже уровня бедности. А значит, ценой внутритусовочной нелояльности для журналиста становится не перемена места работы, а возможная утрата социального статуса вообще: даром что на опустевшую вакансию найдутся десятки претендентов. В результате происходит подмена причины и следствия: значимость и престижность издания выводится не из качества производимого им информационного продукта, а из «высоты планки» журналистской зарплаты. А журналистское сообщество развращается и оказывается вынужденным — под угрозой тяжелейших житейских последствий — непрерывно конфликтовать со своим собственным «я». А такое предательство собственной «самости» порождает череду предательств по нарастающей, разрушает всякую корпоративную солидарность, размывает профессиональную самооценку.
В высшей степени характерны результаты экспертного опроса, недавно проведенного социологами из Российского независимого института социальных и национальных проблем. Отобрав свыше пятидесяти экспертов из среды обсуждаемого нами сейчас медиа-сообщества (известных специалистов в области журналистики, политологии, а также работников госструктур), социологи задали им несколько вопросов: в частности, о наиболее влиятельных журналистах, о наиболее профессиональных журналистах, а также о журналистах, чье влияние носит наиболее негативный характер. Так вот, выяснилось, что в медиа-сообществе начисто отсутствует свой внутренний «гамбургский счет»: более ста из ста шестидесяти пяти упомянутых участниками опроса журналистов получили по одному голосу в свою поддержку, зато безусловные, с большим отрывом, лидеры списка «влиятельных журналистов» — Е. Киселев, С. Доренко, В. Третьяков, А. Минкин — оказались одновременно во главе списков «самых профессиональных» и «самых вредных» представителей профессии.
Внутренний климат такого сообщества определяется постоянной истерической взвинченностью. Лидеры профессии — люди в принципе неглупые и работоспособные — не могут не ощущать дискомфорт от того, что, под каким давлением и в каком эмоциональном поле им приходится делать. Компенсировать низкую самооценку помогает имитация нравственной и эмоциональной вовлеченности в информационные манипуляции, порученные инвестором. Все это ведет к непрекращающимся нервным перегрузкам и ставит информационные конфликты под угрозу выхода из-под контроля тех, кто заказывает музыку и платит. «Продажность» части журналистского сообщества, о которой так часто говорят, отличается от того, что понимается под словом «продажность» применительно к другим профессиям. Нитки, ведущие к пишущим и снимающим марионеткам, становятся проводниками обратного воздействия, завязывая процессы в удушающий узел, и в какой-то момент организаторы информационных войн начинают понимать, что не спустили с цепи собак, а выпустили из бутылки остервеневших и неуправляемых джиннов.
...Окончательный, исчерпывающий вид самозамкнутой, маргинальной информационной элите придает ее «несущая часть» — информационная люмпен-олигархия.
Политико-экономическая влиятельность большинства хозяев российских информационных империй не связана с какой-либо социальной базой, не является результатом длительной предыстории и не обусловлена структурой общества. В отличие от западных информационных империй, хозяева которых связаны тысячами нитей социально-экомномической взаимозависимости с другими «империями», с государством, с целыми социальными слоями, российские средства массовой информации с многомиллионной аудиторией оказываются под контролем у людей, не способных и не вынужденных контролировать даже самих себя.
За могуществом наших медиа-магнатов, как можно понять из их нечастых высказываний и из стилистики их действий, скрывается личностная несамодостаточность, социально-психологическая неукорененность. Их огромные деньги — в какой-то степени результат счастливого стечения обстоятельств. Их отношения с окружающей действительностью непростроены. Рамки допустимого социального поведения для них разомкнуты. Возникает удивительная кафкианская человеческая среда, в которой очень богатые и очень неуравновешенные люди сражаются со своими личными проблемами, принося в жертву общественное спокойствие и экономическую стабильность.
Дмитрий ЮРЬЕВ
Елена ЧИЛИНГИР
Москва
Окончание следует.
