(Роман Сибирский),
Генезис чувственности –
узнавание тривиальных фракталов
посредством субстанциальной диффузии
Текст сложился, в основном, как результат дискуссии авторов на форуме сайта «Воздушный замок»[1] и последующей полемики вокруг идей касательно философии И. Канта, развиваемых на форуме «Современный трансцендентализм»[2]. Важно, что в этой дискуссии выявилась оригинальная философская концепция (псевдоним Роман Сибирский) под названием «субстанциальная диффузия». Суть ее заключается в том, что, признавая две формы субстанции (материальную и нематериальную, что, впрочем, не новость), автор постулирует особый механизм взаимодействия и взаимопроникновения этих форм друг в друга. Предпосылкой конституирования этого механизма послужил факт особого и редкого дара чувственности, зафиксированной Даниилом Андреевым в трактате «Роза Мира». Другая особенность заключается в объективации так называемых тривиальных фракталов. Данное решение отличается от кантовского, поскольку у Канта на месте субстанциальной диффузии стоит трансцендентальный метод, а на месте фракталов – априорные формы. Вокруг этих различий и развернулась дискуссия.
Роман Кремень.
Из философов, кто содержательно рассмотрел способность человеческого разума наиболее глубоко, Кант, наверное, первый среди первых. По крайней мере, на момент опубликования «Критики чистого разума». И хотя я намерен критически переосмыслить его «Критику…» и указать на неверно определяемый им генезис выявленных категорий мышления, что привело к ряду ложных выводов о границах познавательной способности человека, имя Канта вписано в историю философии с определением великий вполне заслуженно. Без кантовской дифференциации способности мышления невозможно было бы дальнейшее продвижение в понимании феномена сознания. Итак, Кант дал полный перечень логических категорий, которыми оперирует рассудок. Он состоит из четырех групп: количества, качества, отношения и модальности, где каждая группа в свою очередь содержит три элемента. Этими категориями рассудок исчерпывается до конца в своей способности подведения всех явлений под целостное представление об окружающем мире. Кроме того, в разделе, обозначенном как трансцендентальная эстетика, Кант констатирует, что чувственность есть необходимая предпосылка познавательной способности рассудка, причем «…существуют две чистые формы чувственного созерцания как принципы априорного знания, а именно пространство и время…»[3].
Сергей Борчиков.
Что касается категорий, то с историко-философской точки зрения и до Канта, и после него имеются интересные прецеденты таблиц категорий. Знаменитые десять категорий Аристотеля. Категории четырехступенчатой системы эманации Единого Плотина и Прокла. Категориальная сетка Фомы Аквинского, Дунса Скота и вообще всей схоластики. Десять категориальных полей Николая Кузанского. Категориальный аппарат Декарта, Спинозы, Лейбница. А системы категорий Гегеля или помощнее кантовских будут. К тому же Вы и сами оперируете категориями: сознание, познание, чувственность, рассудок, разум, вещь, субстанция, трансцендентное и т. д. Откуда они?
Роман Кремень.
По Канту, само рассудочное упорядочение всего многообразного в эмпирическом восприятии возможно в силу уже имеющихся в рассудке a priori, т. е. до всякого опыта, логических понятий, согласующихся с возможным опытом. И поскольку категории не обусловлены опытом, не следуют из него, а сами обусловливают возможную эмпирику, делают возможным подведение явлений опыта под определенные правила, то они у Канта трансцендентальны, так же как пространство и время суть трансцендентальные формы чувственного созерцания. Как логическая видимость, в первом приближении это действительно так. Определение указанных понятий как «трансцендентальные» есть констатация якобы невозможности вывести их из чего-либо, объяснить их как подчиненные модусы какой-либо вещи. И признание их нередуцируемыми данностями, а, по сути, признание факта, если будет позволен здесь такой теологический термин, творения их внешней непостигаемой силой, т. е. чуда. Но не в самой трансцендентальности некоторого множества понятий, через которые субъекту дается весь окружающий мир, уязвимость кантовской позиции. Хотя относительно большое количество элементов этого множества, и именно таких, а не иных, и, скажем так, непосредственная доступность трансцендентального, т. е. в некотором роде абсолютного, для субъектного восприятия, когда во всех остальных случаях эмпирическое (непосредственное) познание имеет дело исключительно с относительным и обусловленным, также настораживают.
Проблематичным выглядит само познание. Каким образом рассудок, не составляющий целостности с внешним миром, т. е. находящийся с последним в разрыве, бытийствующий сам по себе, согласуется с бытием объектов и адекватно формирует представления о них? Кант находит весьма оригинальный, но сомнительный выход, хотя как логическая видимость кажущийся удовлетворительным и, тем не менее, являющийся паралогизмом (непреднамеренной логической ошибкой). Он аргументирует возможность преодоления обозначенного разрыва тем, что чувственность доставляет рассудку лишь то, как вещи являются чувственности, а не то, каковыми вещи пребывают сами по себе. Так появляются кантовская вещь в себе и резюме о невозможности познания объектов как вещей в себе. Самое забавное, что у Канта, специально уделившего внимание причинам, приводящим к паралогизмам, и предупреждавшего о склонности разума к паралогизмам при отсутствии строгости в разграничении эмпирических понятий – с одной стороны, и лежащих за пределами возможного опыта – с другой, у самого в основании его концепта присутствует паралогизм. То, что отделение созерцаемых явлений от являющейся вещи как таковой является искусственным, было отмечено многими критиками Канта и непосредственно после опубликования его исследования, и позднее. Но отсутствие содержательной альтернативы, притом что внятной и убедительной кантовской трактовке, как мы мыслим, трудно что-либо возразить, не позволяло окончательно устранить вкравшееся заблуждение.
Сергей Борчиков.
Я полностью согласен с Кантом и тоже отделяю созерцание от вещи. Ни в какой вещи, скажем, в реке Волге или в кошке Мурке моего созерцания нет. Река Волга течет без меня, и кошка Мурка ловит мышей без меня, не зная даже, что я ее зову Муркой. Связаны ли как-то мои созерцания и мысли о вещи (Волге, Мурке и т. д.) с самой вещью? Да, связаны. Но это второй вопрос, который решается после первого. И если на второй вопрос вся мировая философия до сих пор еще окончательно не ответила, то спасибо Канту, что он четко ответил на первый.
Роман Кремень.
Против того, что созерцание отделено от вещи, я не возражаю и в этом пункте согласен и с Кантом, и с Вами. Разночтения у нас имеют место быть в отношении понятия явление и понимания способности чувственности воспринимать явления. Паралогизм Канта обнаруживается в самом факте конституирования вещи в себе. Согласно логике его рассуждений, чувственность субъекта имеет дело исключительно с явлениями и ни с чем более. Тогда на каком основании он заключил, что за явлением кроется какая-то вещь? Ведь само явление об этом не заявляет. Логичнее заключить, что субъект существует вообще в иллюзорном сенсуальном мире, за которым ничего нет. К слову, такая точка зрения тоже имеет место быть. Но Кант не отказывается от предустановленной позиции, что вещи существуют, а не только кажутся. Но доказать это не в силах. Генезис самой возможности вещей являться субъекту остался им непонятым. Поскольку в самом субъекте им упущено (пропущено) нечто третье, что по закону причинности подтверждает возможность вещей являться. Нарушение причинности являет собой паралогизм.
Сергей Борчиков.
Согласен с Вами, что «паралогизм Канта обнаруживается в самом факте конституирования вещи в себе», но только уточняю: трансцендентальный паралогизм, поскольку Кант различает логический и трансцендентальный паралогизмы[4].
Не согласен с Вашей фразой, что «чувственность субъекта имеет дело исключительно с явлениями и ни с чем более», ибо чувственность, по Канту, это явления и есть.
Вы спрашиваете: «Тогда на каком основании он заключил, что за явлением кроется какая-то вещь?» Я полагаю: на основании трансцендентального паралогизма, предполагающего трансцендентальное основание.
Также не согласен с заключением, что «Кант не отказывается от предустановленной позиции, что вещи существуют, а не только кажутся». Поскольку имеется уже дифференциация вещи на вещь в себе и вещь для нас, то аутентичной Канту позицией будет: существует не вещь, а вещь в себе и кажется нам не вещь, а вещь для нас. А если для кого-то вещь = вещи для нас, то тогда и вещь кажется вместе с вещью для нас.
Продолжая, Вы пишете: «Логичнее заключить, что субъект существует вообще в иллюзорном сенсуальном мире, за которым ничего нет». Не увидел, чем логичнее Ваше «субъект существует в иллюзорном мире», чем Кантово «субъект имеет трансцендентальное основание», или, например, Гегелево «субъект является инобытием абсолютной идеи», или Декартово «Сogito ergo sum». Всё логично в пределах соответствующей логической системы.
Например, в силах ли Вы доказать, что в Вашей философской концепции вещи существуют, и, в отличие от Канта, показать, что Вы понимаете «генезис возможности вещей являться субъекту». Если в силах и понимаете, то интересно было бы познакомиться с такими доказательствами.
Роман Кремень.
Вот как раз «дифференциация вещи на вещь в себе и вещь для нас» и есть, на мой взгляд, «оригинальный, но сомнительный выход», о котором я говорил выше. Это искусственная и абстрактная дифференциация. Мы, похоже, «крутимся» с Вами вокруг этого пункта, оставаясь каждый при своем. Конструктивным способом преодоления этого дискуссионного тупика, полагаю, является переход к рассмотрению альтернативного и конкретного решения. Как это ни покажется странным, смею утверждать, что, пожалуй, понимаю этот самый «генезис возможности вещей являться субъекту» и готов показать это. Подчеркиваю, показать. Так как назвать это доказательством в привычном смысле слова нельзя, поскольку без выхода за пределы «голой», точнее, аналитической логики здесь не обойтись.
О познавательно-творческой способности составляется непротиворечивое и целостное представление, если различать в структуре этой способности имманентное свойство монады, заключающееся в специфическом диффузном взаимопроникновении субстанций монады и материи как фундаментальной формы субъектно-объектного взаимодействия. Свойство, предуготавливающее и обусловливающее диалектическую иерархию форм познания. Начиная от чувственной перцепции и, через спонтанное становление созерцательных понятий рассудка, далее к абстрактным понятиям разума. Указанное свойство зримо, почти натуралистично являют нам многие талантливые художники слова. Как экзистенциальное единение с мирозданием, когда существование ощущается как растворенность в космосе, а космос пронизывает собственное существо. Это глубинное схватывание взаимопроникающего со-бытиЯ двух субстанций в той или иной степени знакомо, наверное, любому, кому не чуждо общение с природой, но с особенной остротой воспринимается поэтическими натурами. В этой связи любопытна этимология слова собЫтие. Не кроется ли в нем языковая подсказка, что всё являющееся нам суть экспликация (раскрытие, развертывание) бытия двух сущностей (со-бытиЯ) через многообразие проявлений их совместной экзистенции. Субстанциальная диффузия нивелирует разрыв между внешним и внутренним и, соответственно, снимает проблематичность познания, обусловленную так называемой вещью в себе. Последняя попросту аннигилируется.
Таким образом, выход заключается в различении подлинности, сиречь реальности, феномена, который я обозначил новым синтетическим понятием – субстанциальная диффузия. Опять же, подчеркиваю, не умозрительно сконструировал, а различил, выявил. Если быть ещё точнее, или честнее, реальность, которую различил и ярко описал Даниил Андреев в «Розе Мира». Но по прочтении мной этого описания оно было воспринято как что-то знакомое, узнаваемое, пережитое, хотя и не так ярко. При этом в момент прочтения никоим образом философски не осмысливалось, хотя нет, «осмысливалось», но эстетически, если вообще так можно выразиться. И только гораздо позднее, по размышлении о кантовской вещи в себе, пришло осознание – осенение, что это и есть то, недостающее звено, потянув за которое можно преодолеть кантовский (с уточнением) трансцендентальный паралогизм. При этом хотелось бы заметить, логическая ошибка, она, прошу прощения за жаргон, и в Африке логическая ошибка, как ее ни назови. И, следовательно, свидетельствует о каком-то упущении или заблуждении. Но не умаляет величественности мыслителя Канта, к которому я отношусь с редким пиететом.
Современный человек, озабоченный насущными проблемами и делами и считающий их, конечно же, самыми важными и серьезными, а потому приоритетными, не склонен попусту разбрасываться временем, и это правильно. Хотя в наше время (впрочем, как было и во все времена) есть немало желающих покуситься на чужое время, а время, как известно, правда не всем, буквально самое драгоценное достояние. Вот такой гимн времени. Поэтому читателю, прежде чем причаститься к дискурсу о нечто, не обладающему очевидной наглядностью, наверное, хотелось бы лишний раз убедиться со слов очевидца в реальности «предмета», о котором я веду речь и намерен делать далеко идущие выводы из факта его действительности. Хотя, как показывает опыт, убедить неверующего Фому, не дав ему «вложить перста в раны от гвоздей», задача весьма непростая. И тем не менее. Поэтому приведу обширную цитату из трактата «Роза Мира» Даниила Андреева, который и есть тот самый «очевидец». Затраты того самого, драгоценного времени на сие лирико-поэтическое отступление, как представляется, окупятся сторицей. Ну, а кому не чужда «всякая художественность», найдет в этом некоторое отдохновение.
Даниил Андреев.
«Швырнув на траву тяжёлый рюкзак и сбрасывая на ходу немудрящую одежду, я вошёл в воду по грудь. И когда горячее тело погрузилось в эту прохладную влагу, а зыбь теней и солнечного света задрожала на моих плечах и лице, я почувствовал, что какое-то невидимое существо, не знаю из чего сотканное, охватывает мою душу с такой безгрешной радостью, с такой смеющейся весёлостью, как будто она давно меня любила и давно ждала. Она была вся как бы тончайшей душой этой реки, – вся струящаяся, вся трепещущая, вся ласкающая, вся состоящая из прохлады и света, беззаботного смеха и нежности, из радости и любви. И когда, после долгого пребывания моего тела в её теле, а моей души – в её душе, я лёг, закрыв глаза, на берегу под тенью развесистых деревьев, я чувствовал, что сердце моё так освежено, так омыто, так чисто, так блаженно, как могло бы оно быть когда-то в первые дни творения, на заре времён. И я понял, что происшедшее со мной было на этот раз не обыкновенным купанием, а настоящим омовением в самом высшем смысле этого слова…
Нельзя, конечно, заранее определить длительность этапов этого познания: сроки зависят от многих обстоятельств, объективных и личных. Но рано или поздно наступит первый день: внезапно ощутишь всю Природу так, как если бы это был первый день творения и земля блаженствовала в райской красоте. Это может случиться ночью у костра или днём среди ржаного поля, вечером на тёплых ступеньках крылечка или утром на росистом лугу, но содержание этого часа будет везде одно и то же: головокружительная радость первого космического прозрения. Нет, это ещё не означает, что внутреннее зрение раскрылось: ничего, кроме привычного ландшафта, ещё не увидишь, но его многослойность и насыщенность духом переживёшь всем существом. Тому, кто прошёл сквозь это первое прозрение, стихиали станут ещё доступнее; он будет всё чаще слышать какими-то, не имеющими названия в языке, способностями души повседневную близость этих дивных существ. Но суть «первого прозрения» уже в другом, высшем. Оно относится не к трансфизическому познанию только, но и к тому, для которого мне не удалось найти иного названия, кроме старинного слова «вселенский». В специальной литературе этот род состояний освещался многими авторами. Уильям Джемс называет его прорывом космического сознания. По-видимому, оно может обладать весьма различной окраской у различных людей, но переживание космической гармонии остаётся его сутью. Методика, которую я описал в этой главе, способна, в известной мере, приблизить эту минуту, но не следует надеяться, что такие радости станут частыми гостями дома нашей души. С другой стороны, состояние это может охватить душу и безо всякой сознательной подготовки: такой случай описывает, например, в своих «Воспоминаниях» Рабиндранат Тагор.
Легко может статься, что человек, не раз испытавший среди Природы чувство всеобщей гармонии, подумает, что это и есть то, о чём я говорю. О, нет. Прорыв космического сознания – событие колоссального субъективного значения, каких в жизни одного человека может быть весьма ограниченное число. Оно приходит внезапно. Это – не настроение, не наслаждение, не счастье, это даже не потрясающая радость, – это нечто большее. Потрясающее действие будет оказывать не оно само, а скорее воспоминание о нём; само же оно исполнено такого блаженства, что правильнее говорить в связи с ним не о потрясении, а о просветлении.
Состояние это заключается в том, что Вселенная – не Земля только, а именно Вселенная – открывается как бы в своём высшем плане, в той божественной духовности, которая её пронизывает и объемлет, снимая все мучительные вопросы о страдании, борьбе и зле…
И когда луна вступила в круг моего зрения, бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, начались те часы, которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. Тихо дыша, откинувшись навзничь на охапку сена, я слышал, как Нерусса струится не позади, в нескольких шагах за мною, но как бы сквозь мою собственную душу. Это было первым необычайным. Торжественно и бесшумно в поток, струившийся сквозь меня, влилось всё, что было на земле, и всё, что могло быть на небе. В блаженстве, едва переносимом для человеческого сердца, я чувствовал так, будто стройные сферы, медлительно вращаясь, плыли во всемирном хороводе, но сквозь меня; и всё, что я мог помыслить или вообразить, охватывалось ликующим единством. Эти древние леса и прозрачные реки, люди, спящие у костров, и другие люди – народы близких и дальних стран, утренние города и шумные улицы, храмы со священными изображениями, моря, неустанно покачивающиеся, и степи с колышущейся травой – действительно всё было во мне тою ночью, и я был во всём. Я лежал с закрытыми глазами. И прекрасные, совсем не такие, какие мы видим всегда, белые звёзды, большие и цветущие, тоже плыли со всей мировой рекой, как белые водяные лилии. Хотя солнца не виделось, было так, словно и оно тоже текло где-то вблизи от моего кругозора. Но не его сиянием, а светом иным, никогда мною не виданным, пронизано было всё это, – всё, плывшее сквозь меня и в то же время баюкавшее меня, как дитя в колыбели, со всеутоляющей любовью.
Пытаясь выразить словами переживания, подобные этому, видишь отчётливее, чем когда бы то ни было, нищету языка. Сколько раз пытался я средствами поэзии и художественной прозы передать другим то, что совершилось со мною в ту ночь. И знаю, что любая моя попытка, в том числе и вот эта, никогда не даст понять другому человеку ни истинного значения этого события моей жизни, ни масштабов его, ни глубины»[5].
Сергей Борчиков.
Роман, Ваша ссылка на Д. Андреева пока мало что прояснила. Вы привели прекрасный образец (не знаю, как назвать) мистического, космического, пантеистического, духовидческого познания. Конечно, у Канта таких образцов нет. Подобное мистическое познание ему меньше всего свойственно. Но это ничего не меняет. У Канта есть другое: трансцендентальный метод.
Поэтому одни склонны к математическому познанию (Спиноза), другие – к нравственно-этическому (), третьи – к пантеистическому (Джордано Бруно) или монотеистическому (Августин) и т. д. И ничего. Пока не выстроена строгая иерархия способов познания, показывающая, чем один лучше другого, всякое подобное сравнение субъективно (кому что нравится).
Мне нравится и способ познания Канта, и способ познания Даниила Андреева. Они не исключают друг друга.
Роман Кремень.
В качестве исходного посыла моих рассуждений о субстанциальной диффузии, которую я наделяю статусом фундаментального атрибута онтологической действительности, принято конституирование двух реальностей, являющихся следствием трансцендентного события – начала времён, аналитическое доказательство которого выходит за рамки настоящей статьи. А именно: 1) протоматерии (субстрата) – как субстанциальной основы наличных (предметных) сущностей и 2) монад, точнее, протомонад, экзистенциальных сущих – как субстанциальной основы волящих эксплицирующихся субъектов познания. Предпосылкой же объективации атрибута, определяемого пока еще смутным недифференцированным понятием субстанциальная диффузия, послужила эмпирическая чувственная данность, которая до сих пор воспринималась как акциденция, а не онтологически существенное. Само конституирование двух реальностей, как представляется, не требует здесь особых развернутых разъяснений, поскольку уже, как минимум, трёхтысячелетний опыт философской мысли выделяет и подтверждает неживое и живое как наглядно объективируемые разнородные подлинности. Поэтому я могу позволить себе сослаться на этот опыт и отослать читателя к нему.
Придам моему рассмотрению наглядность, что, надеюсь, сделает более доступным восприятие качественных, принципиальных моментов. Само собой разумеется, что предлагаемая наглядная модель отражает лишь внешнюю сторону события и не претендует не только на всестороннюю полноту, но даже на близкую аналогию, так же, как механическая модель Солнечной системы с солнцем-лампочкой в
центре не дает представления о внутренних силах, действующих в ней.
Онтология субстанциальной диффузии
Представим элемент протоматерии как пористую поролоновую губку, для определённости – имеющую форму правильной четырёхгранной пирамиды. А протомонаду – как некое однородное жидкостное, но единое образование, опять же для определенности – имеющее такой же объём, что и упомянутая протоматериальная поролоновая пирамида. Для большей реалистичности поместим всё это в невесомость, как транслируют ее с борта космического корабля, где все незакрепленные предметы, включая жидкие, «плавают», отправленные в непредсказуемое будущее «первородными» хаотическими силами. Событийная же ткань сводится к тому, что протомонады, движимые «познавательными» интенциями, проникают в существо элементов протоматерии и сканируют его с предельной точностью, определяемой внутренней природой обеих субстанций. О побудительной силе «познавательных» интенций, знакомых нам по всему живому, включая человека, пока я никак не высказываюсь. Кроме указания их связи с сущностью времени как такового. И было это на заре времен.
В привязке к нашей примитивной, но наглядной модели сказанное выше интерпретируется незамысловато просто. Жидкостное образование-протомонада с той же естественностью, как это происходит с обычной губкой и водой, известными любой домохозяйке, проникнув в протоматериальную «поролоновую пирамиду», в своей внутренней форме повторило все «нутряные» пустотные нюансы последней, что и составляет исчерпывающее знание о ней. Мы выиграем в наглядности еще, если допустим, что жидкостное образование-протомонада затвердело, как гель или лед, исторгнув при этом из себя протоматерию, у-чинившую – при-чинившую ей «беспокойство», ставшую при-чиной её нового состояния. А оставленный протоматерией информационный след, след-ствие, в виде «пузырьков», как это можно наблюдать во льду, остался впечатанным «навсегда», вечным в-печат-лением. Это было первичное знание-чувство, несущее в себе образ внешнего мира, так сказать, начальное «образ-ование» первозданной монады. И началом со-бытиЯ двух первоподлинностей. При очередной последующей «встрече» с «поролоновой пирамидой» последняя может быть принята протомонадой в своё «лоно». И, так как «копия-инверсия» – «антиматерия» там уже имеется, узнана. Знать нечто – это значит, встречаясь с ним, у-знавать это нечто. Как знак-омое, из-вест-ное, подающее о себе весть. Между прочим, может быть недалеко от истины утверждение, что протомонада и есть та таинственная антиматерия (без всяких кавычек).
Протоматерия сообразно внутренним свойствам и меняющимся условиям, предопределяемым действием первичных физических сил, из элементарных форм структурировалась в более сложные. Если обратиться к нашей модели, то первый этап структурирования можно представить как объединение, под действием актуальных в данный момент внутренних сил, некоторого небольшого числа элементов протоматерии, например трёх, в новое пространственное образование. Образно можно представить его, например, как три пирамиды, сходящиеся вершинами в одной точке, этакая «снежинка». И опять, между прочим, может быть недалека от истины гипотеза, что наше трёхмерное пространство потому и трёхмерно, что простейшее структурированное материальное образование, которое послужило основой других структур, содержит именно три протоэлемента. В новых условиях, «знак-омясь» и вступая в «связь» с оно – простейшим материальным образованием, протомонада не могла по-знать её полностью «в одно касание», поскольку не могла принять её в себя целиком. Протомонада могла вобрать в себя лишь часть оно. Оно являлось лишь одной из своих частей. И это было первичной, и пока единственной, перцепцией-чувством. И хотя оно из события своего по-явления не могло быть у-знано, но явление с абсолютной достоверностью свидетельствовало о наличии «вещи». Поскольку явление, как таковое, возможно лишь в силу того, что имеется образ части являемого, оставленный ранее. Оно делает за-явление, объ-явление о своем присутствии, высказывается об этом. И познающий верит за-явлению, что оно «есмь». Как говорится, верит, как самому себе.
Явление есть уже достоверное знание о части вещи, пусть и небольшой. Поэтому сомневаться в существовании самой вещи не приходится. Генезис возможности вещи являться и быть познанной состоит в уже имеющемся знании о её частях. Познание же вещи в целом осуществляется через логос, имеющий временной характер.
Сергей Борчиков.
В Ваших рассуждениях о субстанциальной диффузии вижу два пласта: онтологический и гносеологический.
Что касается онтологического, то тут особо спорить не буду. Вы признаете протоматерию и протомонаду. И выстраиваете некую модель взаимодействия между ними. Ничего не имею против модели. Довольно интересно. «Против» возникает только тогда, когда у Вас на место протоматерии (неизвестно каким образом) вдруг внедряется просто материя (материальный мир или, как мы с Вами отметили выше, вещь в себе). И тогда совершенно непонятно, каким образом протоматерия, находящаяся в метафизических глубинах Вашего (да и моего) ума и познания, вдруг порождает материальную материю, находящуюся в самом сущем? Это для меня непостижимое сальто-мортале.
Но углублюсь в гносеологию, которая мне ближе. Остановлюсь на двух моментах.
1) Вы пишете: «Знать нечто – это значит, встречаясь с ним, у-знавать это нечто». Кант учит: «Знать нечто – значит знать способ, каким это нечто познается, конституируется, понимается». В чем разница?
У Вас существует нечто (например, дельфин или фрактал), каждый, кто встречается с нечто (с дельфином или фракталом), тотчас узнает его, как будто он знал его раньше, до того, как с ним встретился. Если знал раньше, то вопрос остается: как он его знал? Если не знал, то как он его узнает? Как биологически не подкованному человеку отличить касатку от обычного дельфина или математически не подкованному человеку, глядя на дерево или береговую линию Норвегии, узнать, что это фрактал, если он и слова-то такого не слыхивал?
Ответ Канта намного проще. Я не знал нечто до того, как с ним встретиться, а посему и узнать его не могу. Я познаю это нечто только тогда, когда его конструирую и конституирую, т. е. делаю, по Канту, вещью для меня. И сделав его в себе самом (в моей монаде), я это нечто объективирую, и оно именно от моей протоматерии и моей монады получает бытие.
Пока из двух точек зрения (Вашей и Канта) я выбираю кантовскую.
2) Вы вдруг даже вроде бы и соглашаетесь с такой кантовско-моей трактовкой: «И хотя оно из события своего по-явления не могло быть у-знано…», однако далее пишете: «…но явление с абсолютной достоверностью свидетельствовало о наличии «вещи»». Однако это (с одной оговоркой) стопроцентно кантовское заключение. Оговорка касается лишь того, что понимать под словом «вещь».
Поясню на примерах.
Я смотрю на нечто и говорю (сам конструирую): это (эта вещь) – радуга. И тогда верно: явление радуги со стопроцентной достоверностью сигнализирует мне о радуге. Другой пример. Я ползу по пустыне, смотрю на нечто и говорю: «Оазис! (с пальмами и водой)». Ползу, ползу, и ничего нет. Этот пример против Вас: явление оазиса обладает нулевой достоверностью и сигнализирует мне только о лжи вещи «оазис». Но тут приходит ученый психолог и поясняет, что на самом деле эта вещь не «оазис», а «мираж». И тогда снова верно: явление миража со стопроцентной достоверностью сигнализирует мне о мираже.
Итак, я думаю, отсюда понятен ход мысли Канта: явление всегда со стопроцентной достоверностью сигнализирует о вещи, только, что это за вещь, человек не знает. Он может попасть в яблочко и угадать вещь (как в случае с радугой), а может ткнуть пальцем в небо и промазать (как с оазисом). Узнать же, что это за вещь, человек может только выходя за пределы явления к другим, более адекватным способам познания (например, к науке психологии, как в случае с вещью «мираж», или к науке биологии, как в случае с вещью «дельфин», или к науке математике, как в случае с вещью «фрактал»).
Роман Кремень.
Обращаю Ваше внимание на существо вопроса, который послужил отправным моментом дискуссии и на который я отвечал. И за рамки которого не выходил ни на йоту. Ваш покорный слуга посмел утверждать, что «...в отличие от Канта, понимает «генезис возможности вещей являться субъекту». И содержательно показал свое понимание в надежде развеять, конечно же, вполне законные сомнения в оном. И, надеюсь, удовлетворил вполне понятный интерес к доказательствам, которые озвучены в реплике: «Если в силах и понимаете, то интересно было бы познакомиться с такими доказательствами». Подчеркиваю: надеюсь, что разъяснил именно «генезис возможности вещей являться субъекту», то есть возникновение, происхождение чувственности, и не более того. Что само по себе не является развернутым и исчерпывающим рассмотрением всех известных форм чувственности как чувственных компонентов (фракталов) познавательного процесса, а также не раскрывает диалектику их возникновения и связи с «проточувством». Но без указанного «генезиса», полагаю, и невозможно подступиться к упомянутому рассмотрению. А потому это принципиально важный момент.
Далее, позволю себе следующее, уточняющее существо дела пояснение. Пережитое Даниилом Андреевым чувственное переживание, о котором свидетельствует отрывок из «Розы Мира», приведенный мной, вообще, как представляется, ни с содержательной стороны, ни с лингвистической, если так можно выразиться, стороны не является каким-то отдельным способом по-знания. По поводу «лингвистического пассажа» поясню позже. Указанное переживание является разновидностью ощущения, чувственного восприятия, как зрение, слух, обоняние и так далее. Мы же не говорим «зрительное познание», «слуховое познание». И в этом аспекте, в связи с чувственным восприятием вообще, берусь утверждать, что здесь мы имеем дело с отдельным видом перцепции. До сих пор в современном естествознании (физиологии, психологии) этот вид чувственности не дифференцировался как самостоятельный, по крайней мере, я на этот счет не встречал сведений. Поэтому естественным будет дать обозначенному виду перцепции наименование. Мне показалось удачным наименование космическое чувство (сопричастности). На данном этапе я позволю себе ограничиться лишь декларативным заявлением. Что, естественно, не освобождает от обязанности предоставить веские доводы в подтверждение своей точки зрения, что и планируется сделать в последующем (не в данной статье), при рассмотрении рассудка как фрактально-логической структуры.
Здесь отмечу лишь, опять же пока декларативно, что космическое чувство во фрактальной иерархии чувств первично по времени появления и, соответственно, по простоте структуры – первый фрактал. Это чувство фактически является проточувством. Забегая вперед, берусь утверждать, что фактическое число перцепций не то что на единицу больше общепринятой величины, а во много раз больше. И, коль скоро мы занялись подсчетом количества чувств, то нелишне будет вспомнить взгляды современников Уильяма Шекспира по этому вопросу, которые донес до нас великий трагик:
Ушей твоя не услаждает речь.
Твой голос, взор и рук твоих касанье,
Прельщая, не могли меня увлечь
На праздник слуха, зренья, осязанья.
И всё же внешним чувствам не дано –
Ни всем пяти, ни каждому отдельно –
Уверить сердце бедное одно,
Что это рабство для него смертельно.[6]
Претензий к «Вильяму, понимаете ли, нашему Шекспиру»[7] не может быть. Уже хотя бы потому, что в те времена науки как социально организованной деятельности, можно считать, не было. И то, что с тех пор в этом вопросе, несмотря на, казалось бы, гигантский прогресс науки, мало что изменилось, несколько озадачивает.
Сергей Борчиков.
Жаль, что Вы ограничились декларативным заявлением. Космическое чувство – очень серьезный феномен, чтобы попытаться понять и объяснить его. Мне как стороннику философии всеединства знакомо подобное чувство – чувство всеединства всего и вся. Правда, я бы не рискнул назвать его ни гносеологически первичным (бывает, что познание начинается с различения и дифференциации), ни онтологически первичным (поскольку в основании мира, по-моему, лежит нечто Единое = Субстанция, Абсолют и т. п., и важно сначала почувствовать это Единое, а уже затем всё остальное – как его модусы). Но, тем не менее, чувство всеединства (или космическое чувство) весьма существенный компонент философского гнозиса. И тем более хотелось бы понять (узнать), почему оно первый фрактал.
Роман Кремень.
Содержательно говорить о космическом чувстве имеет смысл только в контексте целостного онтологического концепта чувственности, что не представляется возможным в рамках данной статьи. Но продолжу. Разъяснение по поводу имевшего выше место «лингвистического пассажа». Касается оно словоформ, происходящих от корня знать. Так как семантическое разночтение этих словоформ, а оно, похоже, наблюдается, негативно отражается на понимании смысла, вкладываемого в тот или иной тезис. По крайней мере, я вижу неточное восприятие Вами смысла моих утверждений. Точный смысл того, чему «Кант учит», в Вашей вербальной интерпретации передается словом познать. Далее по тексту, кстати, Вы возвращаетесь к точной форме, как она мне представляется. Не случайно, когда говорят о Боге как запредельной Истине, прибегают к термину познать – познать Бога, а не знать или узнать. Потому что познать, по смыслу, это найти ответы сразу на многие вопросы, а не только на вопрос что. А именно: откуда, из чего, для чего, зачем, куда. И на другие, не менее значительные тоже. Дальнейшие разъяснения, что общего в гносеологических воззрениях Канта и Вашего покорного слуги и каковы отличия, в самом общем виде, не более, т. е. неком подобии пропедевтической формы, представлены в нескольких последующих абзацах. Исчерпывающие ответы здесь невозможны, и тому есть простые причины, которые станут сейчас понятны.
Вы пишете: «Ничего не имею против модели. Довольно интересно». На данном этапе большего одобрения требовать невозможно. Поскольку только в контексте всей оригинальной целокупности, когда органично станут проясняться многие онтологические проблемы, в том числе и о материи, «внедрившейся» на место протоматерии «неизвестно каким образом», можно будет более категорично и целостно судить о модели. И хотя главные ингредиенты уже заготовлены, на онто-гносеологические вопросы, заданные Вами с кавалерийской стремительностью, ни в одном и ни в двух абзацах ответ уместить невозможно. Затруднительно доходчиво изложить теорию интегрального и дифференциального исчисления, не рассмотрев арифметику и алгебру. Хотя не исключено, что философская «арифметика и алгебра» окажутся не менее (если не более) захватывающими и удивительными, чем упомянутые «интегралы и дифференциалы». Такова, наверное, специфика предмета. Прежде чем появится возможность наглядно «исчислить» непостижимое «сальто-мортале» и сделать его постижимым, требуют освещения другие темы, занявшие очередь вперед. Иначе никак. А пока могу предложить только, и в самом общем виде, схематичный механизм рассудочного (конкретного) постижения субъектом окружающей действительности. Механизм абстрактного (теоретического) мышления вообще пока остается за рамками моего внимания.
Гносеология субстанциальной диффузии
Представим бильярдный стол с зеленым сукном и на нем бильярдный шар. На вопрос, какой формы предмет лежит на столе, любой ответит: шар. Не задумываясь, не морща лоб в приступе логических сомнений и рассуждений. Потому что шар – один из тривиальных пространственных фракталов, который не по-знаётся, а у-знаётся. Как нечто уже известное. И даже, если ранее Вы никогда не видели такой пространственной фигуры, то, чтобы запомнить её для последующего узнавания, Вам не понадобится прибегать, осознанно или неосознанно, к логике (конструированию), чтобы зафиксировать её в памяти. Вы просто возьмете это событие на за-метку и впоследствии, при повторном столкновении с предметом такой формы, уже будете его за-мечать, то бишь узнавать. Уточняю: взять на заметку – это не то же самое, что запомнить «по полной программе», когда мы нечто сложное пытаемся зафиксировать в памяти, сопровождая этот процесс разложением сложного на тривиальные фракталы и запоминанием совокупности дополнительных, подчиненных характеристик и взаимного соотношения этих характеристик между собой. Фактически проводя логический анализ. Первая встреча с тривиальным фракталом – это как бы «предвосхищаемый» акт, к которому мы уже готовы, как само собой разумеющемуся, «запланированному» событию. Как та же луза нашего бильярдного стола уже «готова» к приёму шара, как рука готова к рукопожатию. Конечно, это тоже акт запоминания, но запоминания самой встречи, переводящей пространственное тело, именуемое «шар», из заранее предустановленной и представимой возможности в факт действительности.
Теперь представим на том же столе два бильярдных шара и трубку-цилиндр меньшего диаметра, чем шары, но из того же материала – для определенности «склеенные» между собой в виде гантели в одно целое. На тот же вопрос, что и в предыдущем случае, любой, кто хотя бы в объёме средней школы знаком с геометрическими терминами, опишет сей предмет именно как два шара и цилиндр и даст характеристику их взаимного расположения. И даже не будучи знакомым с геометрическими терминами, своими словами и, возможно, жестами донесет до вопрошающего существо наблюдаемого пространственного феномена. Цилиндр, кстати, также относится к тривиальным фракталам. Таким образом, рассуждение-описание представленной «гантели» (уже нетривиального предмета) содержит перечень нередуцируемых – просто у-знаваемых пространственных фракталов и последовательность элементов логических категорий. К слову, тех самых – кантовских. Правда, в некомплекте, что не меняет самого принципа. Следует добавить, что знаменитые логические категории суть тоже тривиальные фракталы, только другого рода – логические. Так же, как чувственные, тривиальные логические фракталы, это мы знаем от Канта, априорны. Поэтому они и названы Кантом «трансцендентальными». И если придерживаться смыслообразующей линии кантовского определения, то чувственные фракталы также трансцендентальны и, как минимум, на паритетных началах участвуют в «освоении» окружающей действительности.
Сергей Борчиков.
Полностью согласен, что шар, стул, вилка, гора, река и т. п. тривиальные предметы у-знаются, поскольку, миллиарды раз ранее узнанные, не требуют никакого иного усилия.
Не то с фракталом. Задайте тысяче людей вопрос, что такое фрактал, вряд ли даже один ответит правильно. Это еще не вошло в плоть человеческой культуры до степени узнавания. Это требует напряженной процедуры познания.
Ваше же увязывание понятия «фрактал» с понятием «тривиальный предмет», да еще и с понятием «априорная категория», есть Ваша личная новация, которую открыли (а посему и понимаете) пока только Вы. Чтобы это открытие стало и моим пониманием, и пониманием других коллег по философскому цеху, не говоря уже о большинстве людей, необходимо четкое теоретическое обоснование открытия в стройном дискурсивном (а не только в диалоговом) тексте.
Роман Кремень.
В двух предыдущих абзацах был проиллюстрирован, пусть и на простейшем объекте-модели, рассудочный познавательный механизм. И если он понятен, то, оставляя за скобками, откуда субъекту априори даны тривиальные фракталы, и чувственные, и логические (это мы оставим на потом – «в плановом порядке»), не должно быть величайшей загадкой, как «неподкованный человек» познавал «береговую линию Норвегии». Любая, даже самая замысловатая фигура может быть редуцирована до конкретного множества тривиальных фракталов, перечень которых не ограничивается шаром и цилиндром, и, совместно с логическими категориями, может быть охарактеризована. Ну, а на сентенцию насчет математически не подкованного ответ прост. Чтобы пользоваться фракталами, которые даны нам, образно говоря, от Бога, совсем не обязательно знать их формальное математическое представление и математическую терминологию. Вся евклидова геометрия как практическое руководство «по жизни», на интуитивном уровне известна человеку с момента, как он таковым себя почувствовал, то есть с незапамятных времен. Все обозначенные и необозначенные фракталы, априори известные на рассудочно-подсознательном уровне, и позволили тем же «необразованным» викингам освоить «береговую линию Норвегии», и не только.
Сергей Борчиков.
Я не против словосочетания «тривиальный фрактал». Я спрашиваю о понятии просто «фрактал» без спецификации. «В математике под фракталами понимают множества точек в евклидовом пространстве, имеющие дробную метрическую размерность (в смысле Минковского или Хаусдорфа), либо метрическую размерность, отличную от топологической»[8]. Я так и не понял, придерживаетесь Вы этого определения или нет. К тому же Ваш аргумент, что необразованные викинги вполне освоили береговую линию Норвегии, ничего не говорит о том, освоили они или нет понятие «фрактал», знают ли что-то о дробной метрической размерности и альтернативных топологиях. Мы с Вами тоже в питании вполне освоили блюдо «пюре из картофеля», хотя вряд воспроизведем химическую формулу не то что картофеля, но хотя бы крахмала.
Роман Кремень.
Согласен, что термин фрактал «внедрен» в ткань дискуссии без предварительной его дефиниции, что негативно отражается на семантической прозрачности утверждений, в которых он используется. Но этому вопросу необходимо посвятить отдельный дискурс, что затруднительно в рамках настоящего диалога. Поэтому ограничусь здесь лишь некоторыми разъяснениями в связи с использованным выше словосочетанием тривиальный фрактал. Смысл термина тривиальный фрактал совсем иной, чем тривиальный предмет. «Стул, вилка, гора, река», может быть, и тривиальные предметы, но, в отличие от, например, того же шара, не тривиальные фракталы. Феномен тривиального фрактала может быть уяснен, в частности, посредством философско-дискурсивного толкования экспериментов, например, с «картинками» – оптическими иллюзиями, проводимыми в рамках дисциплины гештальтпсихологии. Сетчатка глаза, оказывается, воспринимает изображение не пассивно, а сама «генерирует» некое множество фигур – тривиальных фракталов. И если в актуальном изображении присутствуют эти фигуры, то они узнаются, и этот факт фиксируется. И среди множества фигур шар или круг, как Вы догадываетесь, присутствует. В отличие от стула, вилки и прочая. Из приведенного, конечно же, весьма краткого разъяснения мое «увязывание» понятия «фрактал» «с понятием «априорная категория», надеюсь, стало хоть в какой-то мере уже не только моей «личной новацией», но и Вашим пониманием и «пониманием других коллег по философскому цеху».
Сергей Борчиков.
Хорошо, не упираясь особо во «фрактал», замечу, что такова и мысль Канта. Вещи и познаваемые предметы таковы, каковы априорные и категориальные формы. В этом, кстати, заключается суть коперникианского переворота Канта в философии.
Приведу цитаты:
«…Я могу допустить одно из двух: либо понятия, посредством которых я осуществляю это определение, также сообразуются с предметом… либо же допустить, что предметы, или, что то же самое, опыт, единственно в котором их (как данные предметы) и можно познать, сообразуются с этими понятиями. …Мы а priori познаем о вещах лишь то, что вложено в них нами самими»[9].
«Существует только два пути, на которых можно мыслить необходимое соответствие опыта с понятиями о его предметах: или опыт делает эти понятия возможными, или эти понятия делают опыт возможным. …Остается лишь второе… категории содержат в себе со стороны рассудка основания возможности всякого опыта вообще»[10].
Так я и понимаю Ваш тривиальный фрактал – как априорное понятие или априорную категорию, которая делает возможным чувствование, созерцание, узнавание и познание всех вещей, предметов и объектов.
Роман Кремень.
Вы ко мне более требовательны, чем к Канту… Но своей «изреченной мыслью», вполне определенной, «льете воду на мою мельницу». Между мной и Кантом, а следовательно, и Вами нет непреодолимой пропасти. Более того, много сходства. И это неудивительно. Как должно быть ясно из предыдущих разъяснений, мой подход не противоречит кантовскому, а вбирает его в себя. Простите, так получилось…
«Познаю, когда конструирую и конституирую»? «В себе самом»? Да, не возражаю. Только с моей стороны два встречных вопроса. Из чего конструирую? Где я взял «методологию» конструирования, правила? На первый вопрос Кант вообще не дает ответа, он и не ставит вопрос таким образом – из чего. Я же отвечаю – из фракталов. Само собой, не только пространственных. На второй вопрос у Канта есть ответ. Но не полный. Его ответ – конструирую при помощи логических категорий. Всё верно. Но откуда они? Здесь бы был уместен Ваш вопрос, обращенный не только ко мне, но и к Канту, в отношении его категорий: «Если знал раньше, то вопрос остается: как он его знал? Если не знал, то как он его узнает»? Имея представление о «парадигме» Канта, думаю, ответ его был бы настолько же короток, насколько и догматичен: они «трансцендентальны». Сказал – как отрезал. И когда я иронизирую по поводу более высокой требовательности ко мне, по сравнению с Кантом, то имею в виду, в том числе, отсутствие таких «острых» вопросов к Канту, глубина проникновения в гносеологические проблемы которого, как мне показалось, Вам видится недосягаемой. Возможен еще один встречный вопрос, который может показаться нелепым или странным. Что или Кто научил пользоваться правилами-категориями? Но «…то, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно, а о чем невозможно говорить, о том следует молчать»[11]. Последуем этому мудрому совету до поры до времени…
Сергей Борчиков.
Да нет же. И Канту задаются вопросы не легче, да и сам Кант нисколько не избегал их. Трансцендентальный метод, по сути, достаточно критичный и предполагает озадачивание субъекта самыми сложнейшими и «колючими» вопрошаниями. Что я могу знать? Как возможны априорные синтетические суждения? Как возможна метафизика как наука? Что я должен делать? На что я могу надеяться? – Кантовские вопросы…
Роман Кремень.
В заключение хотелось бы подвести некоторый итог данной дискуссии. Как мне представляется, несмотря на расхождение взглядов по ряду позиций, Диалог все же состоялся, и весьма содержательный. Положительный результат я вижу уже хотя бы в том, что связующая тема, вынесенная в заголовок, не вызвала отторжения, а принята как вполне работоспособная и продуктивная модель. Вследствие этого обстоятельства актуализировался целый ряд онтологических и гносеологических проблем, настоятельно требующих развернутой и подробной разработки в контексте авторского концепта. Не случись настоящий Диалог, многие из них могли бы быть упущены. И уже за одно это я благодарен моему оппоненту. Поставить необходимые вопросы, как известно, это уже пятьдесят процентов успеха в разрешении проблемы. Ну, а то, что по многим пунктам сохраняются недопонимание друг друга, противоположные точки зрения, неразъясненные вопросы, естественно и даже закономерно для начального этапа любого, в чем-то отличного от известных подхода. Выражаю надежду на дальнейшее конструктивное сотрудничество.
Сергей Борчиков.
Да, соглашусь, возможно, в рамках той проблемы, которая обозначена, – представить на суд читателей концепцию субстанциальной диффузии, наша дискуссия и подошла к своему завершению. Хотя, понятно, дискуссия, но не исследование. Выдвинута гипотеза, вскрыт ряд проблемных моментов, обозначены задачи – и дальнейшее исследование еще впереди. Тоже выражу надежду, что автору концепции в будущем удастся отточить ее до совершенной формы.
Мне же лично было очень важно, что, кроме нас, в дискуссии зримо и незримо, явно или неявно участвовали еще две персоны – Иммануил Кант и Даниил Андреев. Таким образом, в синтез культур и философий, к которому мы стремимся, включились опыт и знания других людей, что является залогом того, что может подключиться и еще кто-то.
[1] Электр. ресурс: http://rmvoz. ru/forums/index. php/topic,1217.60.html
[2] Электр. ресурс: http://transcendental. ucoz. ru/forum
[3] Критика чистого разума. М.: Мысль, 1994. С.49.
[4] Там же. С.240.
[5] Роза Мира. Кн. II. О метаисторическом и трансфизическом методах познания. Гл. 2. Немного о трансфизическом методе. – Электр. ресурс: http://lib. rmvoz. ru/bigzal/rozamira_2
[6] Сонет 141. Перевод . (Выделение мое – Р. К.) – Электр. ресурс: http://shakespeare. ouc. ru/sonnet-141-ru. html
[7] Слова одного из героев кинофильма Э. Рязанова «Берегись автомобиля».
[8] Википедия. – Электр. ресурс: http://ru. wikipedia. org/wiki/%D4%F0%E0 %EA%F2%E0%EB
[9] Там же. С.18-19.
[10] Там же. С.118.
[11] Логико-философский трактат / Предисловие. – Электр. ресурс: http://philosophy. ru/library/witt/01/01.html
