Территория и миграция*

Вниманию читателей сайта предлагается фрагмент завершённого летом нынешнего года 565-страничного труда «Социобиология в психиатрии», любезно предоставленный её авторами проф. (Чехия), проф. (Россия) и д-ром (Украина). Книга готовится к публикации в московском издательстве «Видар-М».

© , 2009

© , 2009

© , 2009

Территория и миграция*

Как в этологии, так и в социобиологии территориальное поведение рассматривается как одно из наиболее важных в социальном существовании как индивида, так и группы в целом (Hinde R. A., 1970; Wilson E. O., 1975, 1979; Dewsbury D. A., 1981; McFarland D., 1988; с соавт., 1990). Оно обнаружено у самых разных видов, как позвоночных, так и беспозвоночных, однако до сих пор неизвестно, действительно ли оно ограничивает плотность популяции и какова его истинная функция. Описание территориального поведения – глобальная проблема, касающаяся всех проявлений социального поведения, которое невозможно представить без пространства взаимодействий. Движения манифестантов на площадях, перемещения детей на игровых площадках, выстраивание систем открытого и закрытого типа при групповом общении, глава семьи, занимающий конкретное место на кухне, - все это немногочисленные примеры территориальности, которая значительно лучше изучена у животных, чем у человека.

Территориальные структуры животных и человека включают индивидуальные территории, заметные при поведении сна, еды и питья, дуальные территории при диалоговом общении, например, при сексуальном поведении, групповые территории, в частности, территории семьи или профессиональной группы, популяционные территории, в том числе государственные территории. Отношение к территории характеризуется а) геометрией освоения территории, б) метками территории, в) охраной территории. Геометрия освоения территории описывается системой треков, а также освоением верхних территорий. Известно, что доминантные особи занимают на территории такое место, в котором они могут быть в фокусе внимания остальных и, с другой стороны, могут наблюдать перемещения членов группы. Геометрия территории ухаживания отличается от геометрии территорий, например, еды или миграции. Скорость движения пешеходов в больших городах больше, чем в маленьких, и значительно больше, чем в деревнях. Достаточно отчетливое разделение территорий дефекации и приема пищи у приматов и других млекопитающих сохраняется и у психически здоровых людей, но при психических расстройствах эти территории могут быть совмещены. Метки территорий у животных осуществляются экскрементами, продуктами потовых желез. У человека это могут быть также объекты и предметы, пограничные столбы. Индивидуальная и групповая охрана территории распространяется от заборов и замков на двери до систем пограничной службы. Итак, территориальность включает границы индивидуальной, групповой, популяционной территории, метки и охрану территории, все взаимодействия, геометрию и любое поведение именно на данной территории. Известно, что поведение человека и животных имеет разные особенности на своей и миграционной территории.

Скорость перемещений, интенсивность моторного поведения, выше при маниях, любом психомоторном возбуждении по сравнению с депрессиями, микрокататонией и нейролептической интоксикацией ( с соавт., 1990; , 1994; McGuire M. T., Fairbanks L. A., 1977; McGuire M. T., Troisi A., 1998). Освоение территории сводится к нулю при ступоре и сопоре.

В этологических исследованиях значительное внимание уделяется как территориальному поведению, так и поведению связанному с территорией. В частности, установлено, что размеры и структура территории строго определённо и предсказуемо меняют соотношение паттернов поведения. Кроме того, так называемые территориальные треки, описываемые больными, сохраняют свою геометрию довольно продолжительное время ( с соавт., 1991, 1992). (1993) при изучении больных в остром психиатрическом отделении заметил, что существуют строго определённые территории и зоны конфликтов. Он предположил, что существует базисный биологический вектор территории, расположенный между территорией физиологических отправлений и территорией приёма пищи, который при регрессе уменьшается. Фиксируемые места на территории оказались связанными с интенсивностью использования речи. Регресс речи был первым признаком колабирования территории. Косвенным показателем территории популяции является активность миграции. В результате исследования было установлено, миграция, коррелируя со степенью гетерозиготности, способствует уменьшению в популяции злокачественных случаев больших психозов. Описано три модели миграции: циркулярная, однонаправленная и смешанная. Оказалось, что существует баланс между стратегиями, который и приводит к поддержанию частот некоторых фенотипов аномального поведения ( 1995б).

(1991) наблюдая коммуникации во время игры детей 3-6 лет на детской площадке (на протяжении 90 дней по 2 часа наблюдений) установила, что доминантные дети стремятся к наиболее высоким объектам на территории, не только чаще на них залезая, но и чаще к ним прикасаясь. Субмиссивные дети позволяют себе это делать только при отсутствии доминант на игровой территории. Поведение лабораторных мышей в открытом поле после экспериментального введения психотропных средств типологически аналогично территориальному поведению человека, изученному при помощи методов этологической психофармакологии (, 1997), хотя в первом случае фиксируются такие паттерны как наползание, частота дефекации, конфликты, а у человека в закрытых системах психиатрического стационара те же признаки часто мотивируются психологически.

На протяжении всей своей биологической, древней, новой и новейшей истории человечество находится в пути и поиске, который уже распространяется далеко за пределы нашей планеты. Благодаря этому жизнь популяции и индивида рассматривается как историческое движение некой глобальной мифологемы. Все древнейшие эпосы, такие, например, как Махабхарата и эпос о Гильгамеше, повествуют об обретении судеб народов и героев в пути. Библейские персонажи, особенно, Моисей, не только утверждают себя и идею Бога в пути, но увлекают за собой избранников, поведение которых часто отрицает само движение в пространстве, вызывает протест, усталость и разочарование, поскольку не всякий усматривает связь между реальным путем и высшей идеей. Одиссея Гомера и историография Геродота уже не просто путешествие и обретение себя, но и познание нового поведения, обычаев и языков. Таким образом, формируется не только экологический, но и информационный смысл миграции. Похождения Синдбада и героев «Тысячи и одной ночи» наряду с этим полагают перемещения не только в пространстве и времени, но и в иной реальности со своими законами. Это их сближает с похождениями и путешествиями Свифта, а значительно позже – с приключениями Кэррола. Игнорирование героем иных законов приводит к семантической афазии, паралогике и диссоциации мышления и даже абсурдистским текстам, моделирующим патологическое мышление. Позже тексты Свифта и Кэрролла уже рассматриваются не только как скрытая и зашифрованная логика, но и как модели шизотаксического и аутистического мышления. Исследовательский информационный контекст присутствует в дневниках и текстах великих путешественников от Марко Поло и Афанасия Никитина в его «Хождениях за три моря» до поэтизации «иного мира» в «Персидских письмах» Монтескье. Существенным элементом миграционной мифологии является путь в царство мертвых, который готовит к реалиям такого последнего путешествия от египетской Книги мертвых, Орфея и страстей Христовых к Данте и Фаусту Гёте. Мифология миграции с обретением новых знаний, посвящением и трансформацией ценностей присутствует также во всех сказочных текстах. Путешествия Колобка, Дюймовочки, Маленького Мука структурно сходны с перемещениями в Микропутию Люка Бессонна, Гарри Поттера, а также Хоббита.

Специализация на этнографии и археологии как путешествиях в прошлое санкционирует перемещение в пространстве и времени. Связь времени и пространства становится прерогативой эволюционизма, который тем не менее базируется на мифопоэтическом мышлении.

Так называемая внутренняя миграция в определенном смысле является противоположной формальной миграции. Отказ от социума и псевдоценностей, навязанных культурой, в истории часто достигается сначала перемещением, а затем одиночеством и отшельничеством. Обретенные ценности затем передаются сподвижникам. Обретение высшей мудрости Буддой, Конфуцием, Мо-цзы, Бодхидхармой, Христом, Магометом являются примерами такого рода пути. Святые отцы и обитатели пустынь, ушедшие в монастырь и стремящиеся к простой и естественной жизни в конце жизненного пути стремятся к сходным целям – обретению иного понимания смысла. Но это же достигается и в результате насильственной изоляции как, например, у Дитриха Бонгоффера, или изоляцией в результате болезни как, например, у Милтона Эриксона. Поиски последней обители в исходах Л. Толстого, Поля Гогена типологически сходны, но различаются по своему контексту. Толстой ищет в исходе высшую правду, то Поль Гоген в Полинезии - остатки рая на земле. Несмотря на разницу в экологических условиях изоляции, при обретении мудрости на севере, юге, западе и востоке предполагается, что должны присутствовать горы или гора, в частности священная гора, берег реки, но не море, лесостепь или роща. В зависимости от экологии это могут быть пещеры, остров, пустыня. При насильственной изоляции – одиночная камера. Но и при добровольной, и при насильственной изоляции всегда возникает лучшее понимание «языка» природы, себя, возвышение вечных ценностей.

Этология рассматривает миграционное поведение как базирующееся на инстинктивном, то есть врожденном поведении, присущем всем живым существам и сходном по своей структуре у всех высших приматов. Оно связано с территориальными инстинктами, системами маркировки, освоения и защиты территории, индивидуальным и групповым территориальным поведением.

Эволюционно-биологическими причинами миграционного поведения является уменьшение ресурсов на территории, что приводит к поискам таких ресурсов в результате перемещения. Уменьшение ресурса может быть обусловлено изменением экологии и деструкцией экологической ниши данного вида, что например, отмечается в результате глобальных катастроф, изменений климата. Однако уменьшение ресурса возможно и в результате угрозы нарастания дифференциальной смертности или насилия. Это приводит к бегству и перемещению при эпидемиях, этнических конфликтах, когда только с помощью увеличения дистанции от пораженных или представителей иного этноса можно достигнуть выживания. Уменьшение ресурса при увеличении дифференциальной рождаемости также требует миграции, в иных случаях увеличивается вероятность агрессии и даже инфантицида в связи с увеличением плотности популяции. Эти факты достаточно полно описаны в архаических сообществах.

Стратегий миграций человека и животных, согласно социобиологической теории, может быть две.

1) Челночная стратегия или В-стратегия (bird-strategy)* моделируется поведением мигрирующих рыб и перелетных птиц, которые возвращаются домой (поведение хоминга) после миграции. Система поведения при В-миграции в период перемещения и на территории нереста или месте перелета отличается от таковой дома. В-миграция характерна в экстремальных условиях также и для человека. Не случайно польских и постсоветских В-мигрантов называли «челноками». Реализуя один ресурс и приобретая другой, они стремились повысить благополучие своих семей. Удивительным примером содружественной В-миграции человека, следующего за животными, являются сезонные каслания циркумполярных монголоидов Западной Сибири, в частности, представителей народности ханты. Они в летний период сопровождают в дальних многокилометровых переходах стада оленей, мигрирующих по тайге и лесотундре в поисках пригодного для еды ягеля – излюбленного оленьего лакомства, гарантирующего животному полноценный рацион. При этом сохранение здорового поголовья оленей для каслающего ханты – задача первостепенной важности и залог благополучия в ближайшие 6-8 месяцев северной зимы.

Вместе с тем, применение при сравнительном эволюционном анализе феномена В-миграции у человека стандартного приёма этологов с целью найти типологическое сходство с поведением, например, тех же перелетных птиц может в некоторых случаях привести к прямо противоположному результату. Общеизвестно, что, в частности, в северном полушарии Земли, с наступлением холодов птицы мигрируют на юг, а с теплом возвращаются на север. Люди же, оставаясь теплокровными существами, парадоксальным образом в теплое время года норовят переместиться поближе к субтропикам, а в преддверии похолодания вынуждены мигрировать назад к северу. Ясно, что иное направление вектора сезонной миграции обусловлено иной эволюционной семантикой этого поведения у человека; видоспецифическая константность феномена заставляет предполагать участие в его реализации определенных эволюционно стабильных стратегий поведения, что, в свою очередь, означает возможность описать контексты миграции с позиций социобиологии.

Выше отмечено, что сезонная миграция у человека осуществляется преимущественно в двух направлениях - северном и южном. Медико-биологические аспекты северной миграции и адаптации к высоким широтам достаточно подробно изучались в бывшем СССР в связи с промышленным освоением Севера (, 1980; 1983). Многолетние исследования эволюционной биологии нормального и аномального поведения северных переселенцев (, ) показывают, что начальный этап миграции в северном направлении характеризуется поиском неведомых экзотических впечатлений, романтикой преодоления экстремума, стремлением к самореализации в первопроходстве и покорении новых земель (и народов). Это – содержание того облигатного сигнала, без которого миграционное поведение не могло бы зафиксироваться в эволюции вида (, 1997). Индуктором сигнала является северный переселенец, реципиентом – остальная часть популяции. Таким образом, на данном этапе северной миграции реализуется агональная ЭСС.

Вскоре после переезда на Север мигрант сталкивается с непредвиденно мощным воздействием «пролонгированного мультифакториального северного стресса» и, при наличии необходимой социобиологической пластичности, естественным образом пытается внести коррективы в свое поведение, усложняя его контекст путем перехода, чаще всего, к кооперативной стратегии. Этим детерминированы в раннем рекреационном периоде северной адаптации интенсивные, но транзиторные тенденции к «братанию», формированию землячеств, стремлению создать некий «имплант» привычного культурного микросоциума в новой среде – столь же фантастический и безнадежный, как в знаменитом финальном кадре А. Тарковского утлый островок Земли с родным домом в безбрежном и холодном океане Соляриса.

Уже в первоначальной стратегии агональности северного мигранта присутствует компонент экстремомании как разновидности потенциально гибельного поведения. Переадресация агрессии на себя под воздействием дискомфортных геоклиматических условий, обусловленная недостаточностью приспособительных механизмов в остром адаптационном периоде (первое 3-летие жизни на Севере), находит отражение даже при реализации кооперативной ЭСС – в её своеобразной аутоагрессивной ритуализации, прежде всего, за счет массовой и массивной токсической аутодеструкции. Это ведет зачастую к формированию у переселенцев грубопрогредиентной алкогольной, а то и наркотической зависимости. В итоге наблюдается дальнейшее усложнение социобиологии поведения северных мигрантов за счет актуализации альтруистической ЭСС. Это находит отражение, как отмечено выше, в максимальных значениях частоты «немотивированных» парасуицидов в популяции пришлого населения Севера, сигнализирующих, что экологические условия здесь являются экстремальными, почти не совместимыми с жизнью. Степень ритуализации альтруистического поведения мигрантов хронобиологически коррелирует с «волнами» антропоэкологической адаптации (, 1998а).

Логическим итогом трансформаций ЭСС в результате северной миграции является формирование адекватного для данной экологической ниши «парашизоидного» поведенческого стереотипа (, 1998б). Он представляет собой вариант шизотипического поведения, которое филогенетически сформировалось, вероятно, на этапе антропогенеза, связанном с необходимостью адаптации к холодовому стрессу, – в частности, у неандертальцев (, 1998в, г; , , 1998). Шизотипия, будучи наиболее экономичной, энергосберегающей формой поведения, маркирует эталонный способ самосохранения и выживания в экстремальных условиях, то есть сигнализирует о необходимости реализации эгоистической ЭСС. Как отмечалось ранее (, 1998г), мигрант, подчиняясь на определенном этапе онтогенеза биогенетическому закону Геккеля-Мюллера, едет на Север «для того, чтобы... с максимальной степенью вероятности заболеть шизофренией (если имеется генетическая готовность), либо – пережить состояние, похожее на неё (если предиспозиции нет)». Так удовлетворяется инстинктивная потребность в формировании биологического потенциала и оптимального способа выживания.

Социобиологические трансформации поведения в про-цессе северной миграции схематически показаны на схеме 1.

Схема 1.

Социобиология северной миграции

1-й этап 2-й этап 3-й этап 4-й этап

«Аг» «К» «Ал» «Э»

«Аг» - Агональная ЭСС, «Ал» - Альтруистическая ЭСС,

«Э» - Эгоистическая ЭСС, «К» - Кооперативная ЭСС

У южных мигрантов, прибывающих на Крымское побережье, также наблюдается этапность реализации ЭСС, но при этом, естественно, имеют место качественные отличия по сравнению с перемещением в северном направлении. Мотивация «отпускников» и «отдыхающих», в основном, составляющих поток южных мигрантов, содержит семантику оздоровления, компенсации биологических затрат, понесенных в период жизнедеятельности в более высоких широтах, максимально возможного повышения уровня биологической резистентности, причем, с намерением кумулировать её, как минимум, до следующего миграционного сезона. Таким образом, на начальном этапе южной миграции актуализируется эгоистическая ЭСС.

В дальнейшем поведение южных мигрантов контекстно напоминает второй этап северного переселения: предельно расширяются и облегчаются межперсональные коммуникации, жизнь превращается в нескончаемую череду новых знакомств, братаний, дружб и любовей, ярко окрашенных «псевдоаффек-тивными» переживаниями (, 1998)*. Социобиологически данный поведенческий репертуар интерпретируется как актуализация кооперативной ЭСС.

Реализация агональной стратегии поведения выглядит на Юге как веселая и непритязательная карикатура на агональную романтику преодоления и покорения, типичную для Севера: южные мигранты с удовольствием в комфортных условиях совершают разнообразные туры по суше и по морю, восхищенно знакомятся с местными красотами, достопримечательностями и заповедными уголками, дисциплинированно участвуют в степенно-неторопливых терренкурах, порой даже соглашаются заняться необременительным альпинизмом, – если это, конечно, способствует укреплению здоровья...

Увы, любвеобильная кооперация южных мигрантов изначально содержит в себе аутодеструктивный компонент, поскольку коммуникативный успех, как правило, достигается на фоне массивных и пролонгированных алкогольных эксцессов, провоцируемых разнообразием, качеством и доступностью местных вин. Множественными являются наши наблюдения «южных» срывов длительных (до 15 лет) ремиссий у ранее пролеченных алкоголиков, тяжелых изнурительных запоев, которым наличие в инициальной стадии «парааффективного» компонента придавало характер истинных; томительных абстинентных депрессий и красочных алкогольных психозов, нередко – с суицидальными тенденциями. Ритуализация аутотоксических потенциально гибельных тенденций отражает этап альтруистической ЭСС, сигнализирующей о биологических опасностях, которые таятся за хлещущими через край эмоциями, необузданными влечениями и страстями Юга. Иное толкование этого сигнала указывает, что переживание счастья иллюзорно, преходяще и возможно лишь в психозе (Bental R. P., 1992; Nesse R. M., 2004). Последовательность социобиологических трансформаций поведения у южных мигрантов представлена на схеме 2.

Схема 2.

Социобиология южной миграции

1-й этап 2-й этап 3-й этап 4-й этап

«Э» «К» «Аг» «Ал»

Итак, северная миграция логически завершается ритуализацией эгоистической стратегии поведения, а южная - альтруистической. Социобиологический механизм повторяемых циклов трансклиматических миграций «Север-Юг» у человека представляет собой чередование протрагированных периодов «суровой прозы» выживания в экстремальных условиях мультифакториального стресса (что и составляет биологическую сущность жизни, так как, по словам Г. Селье, «полная свобода от стресса означает смерть») с кратковременными транзиторными «парапсихотическими» эпизодами «счастья», за которое приходится платить биологическими потерями, а те, в свою очередь, могут быть компенсированы по возвращении на Север путем реализации эгоистической стратегии. Целесообразность работы этого perpetuum mobile эволюционно оправдана тем, что, во-первых, любой психоз есть облигатный фактор успешной эволюции человека (, , 1995а); во-вторых, – этапность как северной, так и южной миграции предполагает гибкое варьирование различных ЭСС, что обеспечивает должную тренированность механизмов антропоэкологической адаптации, составляющей суть биологической эволюции вида.

Другой стратегией является R-стратегия (rat-strategy), которая предполагает невозвратную миграцию. Она также имеет те же причины перемещения, но не предполагает возвращения домой. Таковы не только перемещения леммингов, саранчи, но в целом глобальная миграция человечества. Первичный исход из северо-востока Африки на север, восток, а затем запад с одной стороны и через Берингов пролив привел к возникновению не только к возникновению дерева лингвистических семей, но и к этническому и поведенческому разнообразию популяций. R-стратегия через множества поколений продолжает себя проявлять как стремление к прародине – югу, саванне, вечному цветению.

Война является одним из инструментов миграции. В результате войн возникает как ассимиляция, так и диссимиляция завоевателей и порабощенных. Вынужденные переселенцы мировых и этнических войн образуют новые анклавы, изоляты и поглощаются большинством по различным мотивам, в частности, в силу биологической привлекательности, экономической зависимости, страха. В результате войн образуются и распадаются империи, возникают и исчезают общности.

Причиной миграции может быть отсутствие перспектив на родине и утрата смысла прежнего существования. В этом случае миграция является методом поиска новой психологической ниши. Благодаря миграции, возможно обретение нового Я или новых механизмов защиты прежнего Я. В результате распада нуклеарной семьи, религиозных, этнических причин миграция является альтернативой агрессивному противостоянию. Стратегии этносов и семей в результате политических мотивов приводят к новым и новым исходам. Поиски удовольствия (дионисизм), логистики (аполлонизм), экстатичности и умеренности ведут к стремлению отыскать такую психологическую нишу, которая сможет позволить реализовать конкретную стратегию.

Патологическое изменение стиля миграционного поведения выражается в дромомании и вагобандаже. Дромомания проявляется в миграции, которая возникает на фоне суженного сознания и обыкновенно проявляется при эпилепсии, интоксикациях, многоличностных расстройствах. Вариантом дромомании следует считать также уходы и блуждания при деменциях, в частности при болезни Альцгеймера. Дромоманы мигрируют в одиночестве и не вовлекают в свой путь других.

Вагобандаж характеризуется осознанным стремлением к перемещениям при агорафобии, социальных фобиях, бреде, неофобии. При этом возможно вовлечение в миграцию членов семьи и индуцированных субъектов. Причиной вагобандажа является страх и тревога, новое место условно считается при этом более безопасным. Клиницистам известно, что все попытки терапии хронического бреда ревности безуспешны и сводятся лишь к миграции ревнивца или объекта ревности как можно дальше друг от друга. Миграция по религиозным мотивам членов сект может быть обусловлена индуцированным бредом апологетов новой веры.

При миграции, особенно экстремальной, происходит культуральный шок, который типологически сходен с постстрессорным расстройством. Тревога, страх, легко индуцируемая паника, мутизм, растерянность, стремление к бродяжничеству, бессонница и проявления переживаний в сновидениях часто возникают уже в первые недели миграционной адаптации, аналогичные симптомы характерны и для изоляции. В дальнейшем реализуются два принципа адаптации, в частности инкапсуляция в гетто, Чайна-тауне, этнической деревне или этническом районе мегаполиса, как, например, в Бруклине Нью-Йорка. Другой принцип предполагает растворение в новой культуре и отказ от контактов с представителями материнской культуре. Естественно, что ассимиляция в первом случае более продолжительна и проблематична для второго поколения мигрантов, но во втором случае она легко осуществляется вторым поколением в ущерб депрессиям и неврозам миграционного поколения. Имеются доказательства того, что существуют специфические экологические и культуральные ниши, которые могут способствовать обострению шизофрении, фобий, эпилепсии, но могут и подавлять активное проявление психического расстройства. Так, (1998) указывает, что хотя у мигрантов на курортах Евпатории первые шизофренические психозы и обострения проявляются более ярко, однако, по данным катамнеза, последующее течение болезни становится более благоприятным. Это означает, что миграционный стресс действует как превентивный фактор. Уход во внутреннюю виртуальную миграцию мира компьютерных технологий часто компенсирует социальное дистанцирование благодаря сетевой игре или общению в чатах и электронной почте, снижает актуальную напряженность бреда.

В 1921 году Shoma Morita предложил психотерапию изоляцией, которая стала называться морита-терапией (Morita Sh. (1998). Суть метода заключается в том, что после изоляции в течении почти 50 дней какое-либо общение вначале полностью исключается, а затем фракционно нарастает. Терапия направлена на национальный тип личности shinkeishizu-sho, характеризующийся высокой потребностью в социальной успешности и зависимости, также переживанием чувства вины. H. Kawai, A. Kondo (1960) (по , 1998) считают, что «возвращение к себе» при этой терапии является аналогом экзистенциальной психотерапии. Действительно, прояснение экзистенции нередко происходит именно при изоляции или миграции. Возникшие позднее проекты по средовой изоляции и экстремальным воздействиям при терапии психических расстройств носили скорее психосоциальный характер. В 2002 году по инициативе доктора в Крыму стала осуществляться программа «Мягкая изоляция», суть которой заключалась в том, что больные алкоголизмом и наркоманиями после периода детоксикации перемещались в семьи лесников на территории Крымского государственного заповедника на 2-6 месяцев. При этом они не могли общаться со своими сверстниками и должны были вести обычную сельскую жизнь с полным отрывом от коммуникаций, в частности телевидения, компьютера, радио и мобильной связи. Многие пациенты были из других регионов Украины и России и оказывались в горном Крыму впервые в жизни. Катамнестические наблюдения за 15 пациентами этого проекта сопоставлены с результатами наблюдений 20 пациентов «Ausland project». Данный проект был создан немецкими психиатрами для реабилитации немецких подростков с психическими расстройствами и социальными нарушениями поведения, его идея заключается в перемещении подростков на фиксированный промежуток времени на новую территорию. География этого проекта очень обширна – подросток может выбирать место временного жительства от Аляски до Африки, включая страны третьего мира, такие как Турция и Украина; главным критерием является труднодоступность и невозможность самостоятельно покинуть страну.

В Крыму данный проект реализован под руководством Dr. med. А. Postol и D. Boettcher. Еженедельный контроль за клиническим состоянием пациентов осуществлялся и с 2004 по 2007 годы.

В группе «Мягкой изоляции» (А) были только юноши, в группе Ausland project (Б) – 7 девушек и 13 юноши. Возраст от 14 до 16 лет. В анамнезе у всех отмечался алкоголизм, наркомании и криминальное поведение, в том числе кражи, поджоги, ограбления. На протяжении продромального периода все отказывались от школьного обучения, часто уходили из дома. У них был узкий круг интересов, который ограничивался компьютерными играми, дискотекой, развлекательными телевизионными программами. У большинства один из родителей также страдал алкоголизмом или находился в тюрьме, 20% подростков воспитывались с суррогатных семьях, определяемых судами в связи с лишением родителей прав на воспитание. В группе (А) были пациенты только с опийной наркоманией, однако у двух из них были признаки посттравматических стрессорных расстройств. В группе (Б) было 3 больных шизофренией (2 с простой формой и 1 с параноидной формой), одна пациентка с органическим шизофреноподобным расстройством, 4 с реккурентным депрессивным расстройством, 3 с органическим аффективным расстройством. Все пациенты были с расстройствами личности – диссоциальным, шизоидным или диссоциативным – и к моменту первого осмотра обнаруживали признаки декомпенсации.

Клинические наблюдения группы (А) показали, что изоляция в сочетании с психологической и психотерапевтической поддержкой, а также медикаментозной терапией дает положительные результаты при болезнях зависимости, постпсихотических резидуальных расстройствах и посттравматических стрессорных расстройствах. Позитивный катамнез 5 и более лет отмечали у 10% пациентов, от 2 до 5 лет у 20% и до 2 лет у 40%. Тем не менее, часто пациенты не могли быть в изоляции более 3 месяцев по разным, том числе финансовым, причинам. Хотя наилучший эффект был при изоляции более 6-8 месяцев, 6 пациентов отказывались вернуться в «большой мир» и решили сами стать лесниками или их помощниками. Было отмечено, что все терапевтические эффекты изоляции отмечаются сразу, но проходят несколько стадий, которые были подтверждены в исследовании группы (А).

Преимуществами исследования в группе (Б) была бóльшая в несколько раз продолжительность и более строгая информационная изоляция. Общие результаты проекта показали, что компенсация расстройств личности отмечалась в период с 2002 по 2007 год от 50% до 70%.

Общий дизайн «миграционного» проекта заключался в перемещении подростков с различными видами психопатологических расстройств из привычной среды в новую, совершенно иную – с иным языком, окружением, системой социальных отношений и иным уровнем экономического развития. При этом подростки в большинстве случаев имели опыт жизни вне семьи, однако в той же культурной среде многие из них проживали в интернатах и спецшколах, некоторые – в приемных семьях. Большинство из подростков были включены в антисоциальные группы, имели опыт употребления психоактивных веществ, а некоторые были зависимы физически или психически от приема наркотиков. Многие подростки ранее стационарно лечились в психиатрических клиниках, проходили амбулаторные курсы лечения и наблюдались социальными службами.

Позитивная роль социальной изоляции и отрыва от привычного коллектива была ранее исследована при лечении болезней зависимости, особенно у подростков, где роль имитации и зависимости от коллектива особенно высока. При этом полная социальная изоляция достигалась перемещением в изолированное поселение с ведением практически натурального хозяйства. Для большинства пациентов, под наблюдением психотерапевта, это был простой и надежный инструмент для борьбы с аффективными нарушениями и апатией, которые обычно сопровождают абстинентный период и первые несколько месяцев жизни без привычного наркотика. В связи с успешностью данного вида психотерапевтической помощи было особенно интересно изучить влияние экстремальной миграции на течение более широкого круга психических расстройств.

Работа с каждым подростком проводилась индивидуальная, включала постоянное педагогическое наблюдение, погружение в новую социальную среду и аккультурацию в ней, психиатрическую и психотерапевтическую поддержку. В процессе работы было отмечено, что несмотря на индивидуальный характер адаптации подростков к новой среде, все они проходили определенные стадии.

Первый период характеризовался поверхностным интересом к новой среде и продолжался недолго - от нескольких дней до 1-2 недель. Это в принципе соответствует описанному первому периоду переживания «культурного шока» здоровыми лицами. Однако, в отличие от культурного шока у здоровых переселенцев, «медовым месяцем» этот период назвать было трудно, поскольку он сопровождался настороженностью и недоверием, несмотря на добровольный выбор миграции. Практически никто из подростков ранее не был знаком с данной культурой, не знал местного языка. Более того, многие подростки имели конфликты на почве этнической нетерпимости с представителями аборигенов.

Каких-либо различий в поведении подростков в зависимости от вида психопатологии выявлено не было, обострений эндогенных расстройств не отмечалось.

В первые недели пребывания часто наблюдался полный отказ от сотрудничества с терапевтами и педагогами, подростки были фиксированы на утраченных друзьях и привычном обществе, родственниках. Этот период мог продолжаться до 2 месяцев, причем переживания острой тоски вызывал сам контакт с удаленными друзьями – по телефону или интернету. Было похоже, что подростки готовы проводить все свое время, разговаривая по мобильному телефону или в чате. В результате этих наблюдений педагоги приняли решение ограничить контакты в первые несколько недель пребывания на новой территории, допуская только разговоры с ближайшими родственниками. Вместо этого подросткам предлагалось интенсивное изучение местного языка для более продуктивного контакта с новым окружением. Особенно эффективно это было в сочетании с полным изменением бытовых условий; так, подросткам предлагалось не только приводить в порядок себя и свою комнату, но и растапливать печь, колоть дрова, топить баню, ухаживать за домашними животными – что для большинства из них было совершенно новым образом жизни. В этом смысле миграция включала не только перемещение в пространстве, но и во времени – подростки возвращались к более раннему периоду развития социума, виртуальная реальность заменялась ведением практически натурального хозяйства. Подростки часто работали по несколько часов в день – ухаживали за лошадями или животными в зоопарке или на конюшнях, мальчики участвовали в строительстве. Менялся и распорядок дня – подниматься с постели приходилось в 7 утра, выполнять работу по дому, заниматься с педагогами обязательными школьными дисциплинами, ходить на работу, учить иностранный язык. Для большинства подростков это было полной противоположностью привычному образу жизни: большинство из них посещало школу крайне нерегулярно, поэтому утро начиналось для них с 11-12 часов дня; обязанностей по дому и работы практически не было, основная часть времени проходила в посещении клубов и вечеринках с друзьями, общении и играх по интернету.

В течение следующих 2-5 месяцев любые явления окружающей новой среды воспринимались как негативные. Подростки высказывали разнообразные жалобы – на неподходящие бытовые условия, языковой барьер и связанную с этим недружелюбность окружающих людей, на вынужденную разлуку с друзьями и родными. Эти жалобы с течением времени становились стереотипными и теряли эмоциональную насыщенность по мере знакомства с новой средой. На данном этапе в поведении подростков отмечалось ряд различий. Так, подростки с болезнями зависимости чаще были совершенно апатичными, иногда их приходилось практически заново обучать привычному ритму жизни. Пациенты с расстройствами личности антисоциального и пограничного типа страдали, в основном, из-за отсутствия привычного круга общения и от необходимости жить под постоянным контролем. Надо отметить, что многие распространенные на родине формы антисоциального поведения были совершенно нереализуемы в новых условиях. Например, проживая в отдаленной деревне, молодой человек физически не мог взрывать припаркованные автомобили, поскольку таковых не было. Подростки были изолированы от местных антисоциальных групп, причем не только из-за языкового барьера, но и из-за различного культурального опыта. Это был очень важный опыт для пациентов данной группы, поскольку помогал им сместить фокус внимания с групповых интересов на личностные.

Подростки также учились общаться с посредниками-взрослыми. Отношение к педагогам становилось дифференцированным: если ребенок не находил общего языка с одним преподавателем, то он просил его просто заменить более подходящим. Часто дети сами искали помощи врача – при физических нарушениях, при расстройствах снах и настроения.

Следующие 6-12 месяцев были периодом освоения нового языка и способа жизни. У подростков появлялся более широкий круг общения, новые развлечения, возможность адаптироваться к среде с учетом своих потребностей. Некоторые ребята по истечению этого периода заканчивали свою реабилитационную программу и возвращались домой. Главным результатом был опыт самостоятельной жизни, независимой от референтной группы. При этом часто переосмысливался вклад семьи в жизнь подростка, планы на будущее и использование возможностей, которые предоставляет общество для их реализации. Другим позитивным результатом было исчезновение межэтнических конфликтов – подростки узнавали новый этнос «изнутри», что в корне меняло их отношение к его представителям. И если ранее в привычной культурной среде часто возникали межэтнические конфликты, то после такой принудительной «аккультурации», конфликтов более не наблюдалось, подростки сами отмечали свое толерантное, а порой даже явно позитивное отношение к представителям другой культуры. Например, один подросток мог похвастаться знанием русской неформальной лексики в большем объеме, чем его русские одноклассники в Германии, в связи с чем их многолетний этнический конфликт был исчерпан.

После полугода жизни в новой среде некоторые подростки, пользуясь вновь обретенной свободой, пытались сбежать с нового места жительства. Мальчики строили планы побега домой – за тысячи километров – и их приходилось разыскивать; девочки же сбегали в соседние деревни или просто в соседний район и возвращались самостоятельно. Планы побегов были утопичными, придумывались и реализовывались в состоянии опьянения – так, один подросток решил взять на прокат лодку на набережной Ялты и через Черное море плыть в Германию. Он уговорил также своего приятеля и они вдвоем отправились в плавание, которое бесславно закончилось при выходе из бухты, поскольку никто из них не представлял, в какую сторону им, собственно, надо плыть. Другой подросток отправился на вокзал, где и остался, поскольку не мог решить, каким поездом он доберется до дома. Планы побега вынашивало большинство подростков, и большая их часть была еще более утопичной – отправиться пешком в леса и тайком пробираться через границу в Германию, или ехать домой на велосипеде, или уплыть на корабле в трюме в Турцию. В данном случае «море», «леса», «вокзалы» выступают скорее символическими объектами, относящимися к миграции. Несмотря на то, что реабилитационную программу подростки выбрали самостоятельно, большинство из них не было готово к контролю со стороны педагогов и терапевтов, обучению и труду, новому распорядку жизни; образно это можно выразить так – подростки ожидали туристической поездки с новыми впечатлениями и развлечением, отсутствием контроля семьи или привычных органов опеки, а это оказалось настоящей иммиграцией, с необходимостью обычной жизни в неизвестном иноязычном обществе, по новым законам и с новыми обязанностями.

Следующим этапом было осознание предложенной им системы «плата-выигрыш» – то есть подростки получали достаточно карманных денег, свободного времени, необходимых им предметов типа компьютера, музыкального центра или новой одежды в случае исполнения своих обязанностей и «правильного» поведения. Подростки сами выбирали дополнительные занятия – например, занятия на компьютерных курсах, обучение маникюру или верховой езде, тренировки по велоспорту или аэробике; единственным условием было соблюдение графика занятий, что большинству давалось непросто. Теперь уже подростки сами были заинтересованы в сохранении хороших отношений с педагогами, зарабатывании дополнительных поощрений в виде развлекательных поездок или новых покупок. Многие уже сами подыскивали себе работу с целью дополнительного заработка на карманные расходы.

После года пребывания, а иногда и через полгода дети посещали свои семьи, или семьи посещали подростков на их новом месте жительства. Подростки уже более детально сравнивали старое и новое место жизни, появлялась ностальгия по родным, своему городу, школе.

Подростки, которые пребывали в этой среде 1,5-2 и более лет, в большинстве случаев хорошо адаптировались, свободно общались на новом языке, а зачастую и начинали строить новый план жизни, связанный уже с этой страной. Многие из них представляли себе в будущем «челночную» миграцию – периодическое перемещение между домом и новым местом жительства. Никто из наблюдаемых подростков не возобновил употребление психоактивных веществ в течение наблюдаемого промежутка времени, хотя свобода действий и перемещения давала им возможность приобрести наркотические вещества. В новой среде отсутствовал один из главных факторов подросткового употребления ( с соавт., 1989) – групповое употребление; демонстративное употребление с целью повышения статуса и эмансипации было также невозможно.

Одна из пациенток 18 лет с органическим шизофреноподобным расстройством иллюстрировала в проективных рисунках изменение в результате миграции. На протяжении всего этого времени она получает тот же рисполепт-конста один раз в две недели и депакин-хроно. Существенно ее психопатология не меняется, но радикально меняется отношение к окружающему миру. До миграции она изображает себя скорбной монашкой, но уже через 3 месяца миграции – раскрепощенной полуобнажённой моделью. Иное отношение к себе и Миру в целом в результате миграции хорошо иллюстрирует динамика работ Поля Гогена, Винсента Ван Гога, Рокуэлла Кента, Константина Коровина, Николая Рериха.

Таким образом, в результате экстремальной миграции формируются новые стратегии социального поведения и новое «мировидение» в связи с освоением нового языка.

Л и т е р а т у р а :

1.  , , (1989) Наркомании у подростков, Киев: Здоров’я, 250 с.

2.  (1998) Ранние симптомы миграционного стресса у больных эндогенными психозами, Таврический Журнал Психиатрии, Т. 2, № 4, С. 14-16.

3.  (1993а) Суицидальное поведение в аспекте антропоэкологии // Журн. «Синапс», № 4, С. 44-48.

4.  (1996) Эволюция поведения еды и питья на Севере // Acta Psychiatrica, Psychologica, Psychotherapeutica et Ethologica Tavrica, Vol. 3, № 5, С. 5-8.

5.  (1997) Кросскультуральный анализ психического здоровья аборигенов и переселенцев Севера Западной Сибири // Сб. научн. Трудов СурГУ, Вып. 3 «Гуманитарные науки» / под ред. , Сургут: ИИЦ СурГУ, С. 233-239.

6.  (1998а) Хронобиологические и эволюционные аспекты психической адаптации переселенцев на Севере Западной Сибири // Сиб. вестник психиат. и наркол., № 1-2, 53-57.

7.  (1998б) Шизофрения на Севере (этно-культуральные и эволюционные аспекты), Сургут: Дефис, 292 с.

8.  (1998в) Роль шизофрении и родственных ей состояний в эволюции человека: антропоэкологический и палеопсихиатрический аспекты // Реабилитация в психиатрии (клинические и социальные аспекты), Томск, 39-42.

9.  (1998г) Северные мигранты: жизнь после шизофрении // Таврический Журнал Психиатрии, Т. 2, № 4, С. 11-14.

10.  , (1998) Особенности этологии народов Севера Западной Сибири // «Раса: миф или реальность»: Сб. тез. 1-й Междунар. конф. (Москва, 7-9 октября 1998 г.), М., 39-40.

11.  (1997) Модификация социального поведения окситоцином // Таврический Журнал Психиатрии, № 4, С. 45-49.

12.  (1983) Очерки теории и практики экологии человека, М.: Наука, 260 с.

13.  (ред.) (2006) Психотерапевтическая энциклопедия, СПб.: Питер, 944 с.

14.  , , (1990) Этология в психиатрии, Киев: Здоров’я, 215 с.

15.  (1994) История души и эволюция помешательства, Сургут: Северный Дом, 286 с.

16.  (1997) Этология человека: некоторые последствия объективных исследований поведения для медицины и антропологии // Таврический Журнал Психиатрии, Т.1, № 2, 50-80.

17.  , (1995а) Психическая патология как фактор эволюции человека // Acta Psychiat., Psychol., Psychother. et Ethologica Tavrica, V. 2. № 3, С. 76-103.

18.  (, ) Samokhvalov V. P. Egorov V. I. (1995б) Mother-infant interactions from cross-cultural perspectives // Paper presented in the Workshop der Arbeitsgemeinschaft Humanethologie i. d. Gessellschaft fur Anthropologie, April 22-23, Andechs.

19.  , , (1991) Комплексный метод экспертной диагностики гомосексуализма на основе невербальных маркеров: Отчет НИР гг., Симферополь, 42 с.

20.  , , (1992) Этология стресса у человека // Мат-лы межд. конференции «Наука и душа: возрождённое единство», Ялта-Симферополь, С. 77-78.

21.  (1991) Геометрия игрового поведения детей // Основания этологии и эволюции поведения человека, Симферополь, С. 10.

22.  (1980) Миграционное поведение и адаптация человека к экстремальным условиям среды обитания // Психическая адаптация человека в условиях Севера, Владивосток, 161-176.

23.  (1993) Геометрия инстинкта // Основы анализа поведения человека в норме и при психических заболеваниях, М.: ВНИИМИ, Т. V., C. 30-35.

24.  Bental R. P. (1992) A proposal to classify happiness as a psychiatric disorders // Jornal of medical ethics, № 18, Р. 94-98.

25.  (Dewsbury D. A.) (1981) Поведение животных: сравнительные аспекты, М.: Мир, 464 с.

26.  Hinde R. A. (1970) Animal Behaviour, New York-London, 345 p.

27.  (McFarland D.) Мак- (1988) Поведение животных: психобиология, этология, эволюция, М.: Мир, 487 с.

28.  McGuire Mt, Fairbanks LL (eds.) (1977). Ethological Psychiatry: Psychopathology in the context of evolutionary biology. NY: Grune & Stratton, 230 р.

29.  McGuire MT, Troisi A. (1998) Darwinian Psychiatry. Cambridge, MA: Harvard Univ. Press, 344 р.

30.  Morita Shoma (1998) Morita Therapy and the True Nature of Anxiety-Based Disorders (Shinkeishitsu) / Akihisa Kondo; Peg Le Vine, State University of New York Press, 148 p.

31.  Nesse R. M. (2004) Natural selection and the elusiveness of happiness // Phil. Trans. R. Soc., Lond. B, V. 359, P. 1333–1347.

32.  Wilson E. O. (1975) Sociobiology: The new synthesis, Cambridge: Har­vard Univ. Press, 697 p.

33.  Wilson E. O. (1979) On human nature, Cambridge: Cambridge Univ. Press, 324 p.

* Совместно с .

* Совместно с .

* Идея двух стратегий возникла в связи с текстом Владимира Высоцкого «То ли птицы летят перелетные, то ли крысы бегут с корабля» ( 1995б)

* Более точным представляется термин «парааффективные» (прим. авторов)