Пережитая война в Финевке
Борисова (Егорова) Л. Е.
17 июня 2009
Родом я из Михайловского, что возле Пушкинских Гор. В 1933 году нас раскулачили и сослали в Рогавку, за 101-й километр. Поселились в Финевке, построились. Правильно-то деревня Финев Луг называется*. До войны красивая была деревня, большая, в 120 дворов. Но колхоз «Прогресс» нищенствовал, вечно без хлеба сидели. Сеяли и рожь, и пшеницу, а получали по 70 граммов зерна на трудодень. Как жить? Да еще с усадьбы налог отдай: картошку, 240 литров молока, 40 килограммов мяса. Если и скотины нет — все равно мясо сдай. Где хочешь возьми, а сдай. Спасались тем, что квартирантов держали — высланных, «твердое задание» отбывающих. Когда были деньги, в Ленинград за хлебом катались.
Началась война. В июле от Луги потянулись наши отступавшие части. Бойцы грязные, измученные, с заросшими пасмурными лицами. Один зашел к нам — весь в чирьях. Я ему к больным местам тряпки с творогом привязала.
Потом налетели немецкие самолеты, бомбили станцию. Из Ленинграда шел состав с боеприпасами. Сопровождали его моряки в бушлатах. Только переехали железнодорожный мост у Керести (высокий такой, под ним узкоколейка к торфопредприятию подходила), как перед паровозом разорвалась бомба. Жители, и я тоже, разгружали вагоны, уносили на носилках снаряды. Через сутки линию восстановили.
Иногда из леса появлялись наши бойцы, отставшие от своих частей. Стучались ночью в окошко, просили поесть и переодеться. Я мужнино все отдала. Жена одного из бойцов после войны мне писала, что линию фронта он тогда перешел, там уж убили.
Горел Новгород. В той стороне день и ночь полыхало зарево. Вскоре начались пожары в Финевке. Свои же и жгли, чтобы немцам не досталось. Странно только, что жилые дома сожгли, а нефтебазу оставили…
Мы в лесу прятались. Немцы с самолетов листовки бросали, приказывали домой возвращаться. У нас дом сгорел (в Финевке только шесть домов осталось), а корова уцелела, как-то сумела из двора в огород выбраться.
Немцы ходили с переводчиком, выпытывали, кто поджег деревню. Мы отвечали, что в лесу были и не знаем.
Ничего-то не осталось: ни в руки взять, ни на ноги обуть. Набились в уцелевшие дома, землянки соорудили. Есть нечего, ведь и житницы сгорели. Прошел слух, что на Волхове баржи с крупой и солью затонули. От нас порядочно — километров с полета будет, но кое-кто отправился туда за провизией.
Немцы гоняли всех на работу — железную дорогу под их вагоны переделывать. У них колея на 10 сантиметров уже, а составы от самого Берлина шли… Работа тяжелая, все вручную.
Поначалу нам хоть с конвойным повезло: пожилой немец оказался добрым человеком. Видел, что мы едва идем, всегда говорил: «Сядьте, отдохните!» Перерыв на обед объявят, а у иных с собой ничего нет. Свой кусок отдавал. Хороший был, дай Бог ему здоровья, если живой еще.
Потом конвойного сменили, и новый — эстонский полицай — был презлющий. Чуть что не так — палкой колотил, пропади он пропадом. После работы паек выдавали: кусочек хлеба с опилками. Иногда повидла ложку добавят. Пока до дому идешь, все и сощиплешь…
В январе 1942-го от Волхова началось наступление наших войск. Много народу тогда полегло.
Как, например, Финевку брали? Одни пойдут в атаку — перебьют. Других пошлют — и тех уложат. В «лоб» ничего не получалось. Взяли деревню и станцию, только когда в обход пошли — со стороны Керести. Немцы, наконец, побежали и остановились в 10 километрах от нас — в Пятилипах, Недомыслях, в селе Гора.
А в Финевке снова были свои. Измученные боями, в прожженных шинелях и валенках… В доме, где жило нас шесть семей, расположился штаб. Не знаю уж какой части, только командиров старше майора не припомню. Однажды явилась с задания разведка — три человека. Как вошли в тепло, так свалились у порога и заснули.
Зимой в войска продукты доставлялись, мука. На Кривой улице уцелела казарма с русской печкой, так мы ходили туда хлеб печь. У меня хороший хлеб получался, бойцам нравился. У нас, должно быть, пехота стояла — пушек мы не видали. А возле «Восхода» был аэродром: небольшие «кукурузники» там садились. Зиму мы прожили тихо, спокойно, как в раю: ни бомбежек, ни обстрелов. Весной стало плохо с продуктами — одни сухари с самолетов сбрасывали. Сварю чугун картошки, поставлю на стол — все рады-радешеньки. Хоть и пустая картошка, и без соли, а все же еще не голодали.
В мае жителям объявили: готовьтесь, будем отходить. Пойдете с нами! Задним числом думаю, что напрасным был этот приказ: через Мясной Бор тогда мышь не могла проскочить, не то что бабы с ребятами и пожитками… Мне идти было не в чем — босая. Бойцы сняли с убитого сапоги, мне отдали. Хоть и громадные, не по ноге, а все ж не босиком. Корову нашу зарезали на мясо, выдали расписку: после войны, мол, получите бесплатно.
Дошли мы до Керести (3 километра), а там повернули вдоль узкоколейки к Мясному Бору. Страшная была эта дорога, забитая платформами с ранеными. Тысячи их лежали в деревянных решетках — в них до войны торф перевозили. Раненым было хуже всех. Дождь пойдет — мокнут под открытым небом. Бомбежка начнется — все в кусты, а они под бомбами… От взрывов целые платформы с людьми в воздух взлетали. Много и жителей поубивало. Соседа всего изранило, матери его грудь оторвало… Однажды после бомбежки вижу: раненая женщина, обе руки оторваны, а ползет в бункер — там дети. Утром заглянула: и мать, и два мальчика мертвые…
Мотались мы по лесу, мотались, а до Мясного Бора так и не дошли. Туманов (бывший начальник милиции из Рогавки) обходил всех и говорил, что уже не пройти: проход немцы перекрыли. Велел расходиться по домам.
Вернулись мы в Финевку — ни одного целого дома, все сожжены. Пусто, ничего не посажено. Мы пришли к сестре, которая на «Восходе» жила, к ней вдруг кот наш пришел. Хозяев, видно, почуял. Мы подумывали съесть кота. Жалко, однако, стало. Мы не тронули. Но кто-то все равно поймал — кормиться было нечем. Лебеду, бывало, сваришь, отожмешь, лепешку слепишь и кое-как спечешь…
В деревне стали появляться партизаны. Как-то зашел один ко мне: «Я — партизан, голодный…» Жаль его, да нет ничего, кроме трех лепешек из лебеды. «Вот, возьми», — говорю. Он взял одну, еще просит: «Меня товарищ на дворе ждет». — «Ну, бери и ему…» Взял он две лепешки, ушел. А наутро меня в комендатуру вызвали. «Партизан кормишь?» — спрашивают. Я отнекиваюсь: знать, мол, никаких партизан не знаю. «А это что? » — спрашивает немец через переводчицу и протягивает мои лепешки. А из другой команды вчерашний «партизан» выходит — предателем из русских оказался: «Я ведь у вас был, не так ли?» Тут уж я не выдержала. - Ах ты, гад, — говорю, — бессовестный! Голодного обобрал, да еще и настукал! Ну уж попомнится тебе это, Господь не оставит такую подлость безнаказанной!
Совсем не думала тогда, как это мне аукнется. И не сдобровать бы мне, конечно, только переводчица местная была, из Рогавки, и всех моих слов не перевела. «Партизан» съежился как сморчок и вышел. А меня отпустили.
В Финевке было много немцев, даже штаб какой-то стоял. А в поселок, где до войны жили рабочие торфопредприятия, летом 1942 года согнали наших пленных. Много их было, худых, голодных. Болели, умирали. Самих заставляли могилы рыть. Сбрасывали в ямы и трупы, и тяжелобольных живыми закапывали…
В 1943-м трудоспособное население стали угонять в Германию. Мы с сестрой решили перебраться в свое родное Михайловское. Шли очень долго. Где в лесу заночуем, где в дом попросимся. Добрались-таки. Немцы в Михайловском не стояли. Люди жили неплохо, при своих хозяйствах, даже свадьбы играли. В округе действовали партизанские отряды, по ночам в деревню заглядывали. Остановились мы у невестки. Четверо детей у нее было, брат в партизанах. Год прожили благополучно.
В 1944-м немцы всех переписали, собрали 250 женщин и погнали пешком в Латвию. В Пыталове регистрировали, в Любаве привели в порт. Пока ждали парохода, одна девушка с баяном предложила:
— Давайте я вам сыграю — может, в последний раз…
Ах, как она пела «Раскинулось море широко…»! Светло так и грустно-грустно… Вдруг обстрел. Мы спрятались между тюков с мануфактурой, но один снаряд угодил сюда. Девушке-баянистке снарядом оторвало голову…
Подогнали пароход, но не успели мы погрузиться, как налетели наши самолеты, разбомбили и пароход, и состав с немецкими ранеными, и машины с советскими военнопленными. Мы уцелели. Погрузили нас на другой пароход, повезли. Ночью снова тревога: загорелся пароход, идущий позади нашего. Сбились мы в трюме вместе с лошадьми, дрожим. Но, видно, не судьба — уцелели и на этот раз. Высадились в Пилау. Оттуда повезли в Берлин.
Шла уже весна 1945 года. Лагерь на окраине Берлина. Ежедневные бомбежки. Особенно запомнилось 20 апреля — день рождения Гитлера. В этот день бомбили, кажется, не переставая ни на минуту.
Жили в бараке с двухъярусными нарами. В огромных деревянных колодках ходили на завод, где делали цементные рамы. Кормили очень плохо. Спасались тем, что собирали бурьян и ели. Но все же нам было полегче, чем узникам концлагеря, мимо которого мы ходили на работу. Помню девушек — мучениц в полосатых платьях, вереницей ходивших по двору: каждая несла за спиной по большому камню…
В мае нас освободила Красная Армия. Оборванные, с лагерными одеялами в руках, мы стояли у ворот лагеря и не верили своему счастью. Командир части, освободившей лагерь, посмотрел на нас и говорит:
— Неужели вам не надоело в рванье ходить? Идите в дом (он показал на стоявший неподалеку шикарный особняк) и берите все, что вам надо!
Таким тоном сказал, будто приказал, и мы не посмели ослушаться. Несмело вошли. Богатая обстановка, ковры, а хозяев нет — бежали. Мы побросали свои одеяла, но взяли только то, что нашлось на себя надеть. Я, каюсь, туфельки взяла — по ноге пришлись: больно уж надоели тяжеленные колодки.
Вскоре нас эшелоном отправили на Родину. В Бресте проверяли, проверенных — в вагон. Состав, груженный рельсами, шел в Россию. Мы постелили соломы на пол, поехали. Мне было 24 года, одна из всех замужняя, остальные — девушки по 16—20 лет, две из Равенсбрюка. На одной станции к нам неожиданно влез военный и стал приставать к девушкам. Я возмутилась: «Как вам не стыдно! Они такие муки вынесли, а вы себя так ведете!» Он выхватил наган и — ко мне. Выстрелил, правда, в потолок… Мы закричали, а он взял да и поджег солому: «Все сгорите, раз так!»
Мы принялись тушить чем попало, а тут и станция. Разбойник распахнул дверь, выкинул нашикутули и нам приказывает: «Вылезайте!» Но тут, на наше счастье, шел офицер. Старший, видно: на брюках лампасы. Я не растерялась и — к нему, все рассказала. «Подлец!» — возмутился офицер и приказал арестовать нашего обидчика. Отняли у него наган, руки за спину и увели. Что уж с ним сталось — не ведаю, но дальше мы ехали без приключений.
Вернулись с сестрой в Михайловское, откуда нас угоняли. А мой Иван Осипович возвратился с фронта — нет ни меня, ни Финевки. Догадался, однако, приехал в Михайловское. Решили с ним все же домой ехать. Считалось только так, что в Финевке наш дом, а от дома и гвоздя не осталось. Поставил Иван избушку. Колхоза больше не было, пошли работать на торфопредприятие. Построились. Жизнь постепенно налаживалась, но упреков, какие я от начальства наслушалась, по сию пору не забыть. И все из-за того, что в Германии побывала. Будто по своей воле туда отправилась.
По списку населенных мест Новгородского уезда. (1907 г.) д. Финев Луг имела 73 дома, 409 жителей, часовню, школу, ветряную мельницу. (Примечание составителя.)
Источник: За блокадным кольцом : воспоминания / Автор-составитель . – СПб.: ИПК «Вести», 2007.с. 53-56.
