Особенности процесса научного познания (стр. 2 )

Философские взгляды Лукасевича реконструируем на основе уже упоминавшейся работы о понятии причины [1906]. Рассматривая главный вопрос этой работы, т. е. анализ и конструкцию понятия причины Лукасевич предваряет его рядом замечаний о понятии самого понятия. Считая понятие абстрактным предметом он признается, что не умеет его определить. Однако можно сказать, чем понятия не являются; они не являются психическими процессами или же какими-то образами, находящимися в сознании. Понятия суть вневременные и внепространственные объекты и такой платоновский взгляд на сущность понятий Лукасевич считает единственно верным. Абстрактные предметы могут быть либо идеальными, либо реальными. Первыми занимается математика и логика. Создание идеальных предметов человеческим мышлением независимо от того, существуют ли они в действительном мире. Реальные абстрактные предметы - это те, о которых говорят естествоиспытатели; ведь они говорят не только, например, об ускорении некоторого конкретного объекта, но об ускорении вообще. Тем не менее реальные абстрактные предметы, в отличие от идеальных, создаются с намерением отражения некоторых конкретных вещей. Любое абстрактное понятие, если оно используется в науке, должно быть непротиворечиво. Для "значимости" идеальных предметов непротиворечивость достаточна. Но для реальных абстрактных предметов непротиворечивость является только необходимым условием их "значимости". Чтобы эти предметы использовались в науке они должны обладать такими свойствами, которые мы находим в соответствующих конкретных предметах.

Под логическим анализом понятия Лукасевич понимает обнаружение свойств этого понятия и отношений, возникающих между свойствами. Логический анализ придает особое значение необходимым отношениям, что ведет к выявлению совокупности существенных свойств и несущественных, случайных. После проведения логического анализа, считает Лукасевич, можно заняться конструкцией данного понятия. Логический анализ требует использования определенных методов и различия между идеальными и реальными (абстрактными) предметами приводят к тому, что методы анализа (и конструкции) обоих видов понятий должны быть различны. В частности, анализ и конструкция идеального понятия не должны опираться на опыт. Как кажется, - хотя Лукасевич об этом и не говорит прямо, - анализ идеальных понятий заключается в дедуктивном нахождении следствий из предпосылок, выражающих существенные свойства понятия, тогда как исследование реальных понятий требует использования метода, который Лукасевич называет индуктивным. Он состоит в рассмотрении примеров конкретных объектов, подпадающих под исследуемое реальное понятие. Целью индуктивного исследования является обнаружение общих, характерных свойств объекта. Применение индуктивного метода служит начальным шагом, предоставляющим материал для дальнейшего исследования методом дедуктивным. Дедукция, являющаяся вторым шагом в исследовании понятий, позволяет определить существенные свойства, или, как их называет Лукасевич, конституирующие, она позволяет обнаружить отношения между этими свойствами, изучить вопрос согласованности свойств. По мнению Лукасевича анализ должен привести к конструкции непротиворечивого, однозначного и согласованного с действительностью (в случае реальных понятий), а потому и научного понятия.

Так очерченный аналитический метод Лукасевич применяет к анализу и конструкции понятия причины. Поскольку это понятие является реальным абстрактным предметом, то согласно ранее сделанным допущениям, оно должно исследоваться индуктивным и дедуктивным методом. Некоторые шаги анализа Лукасевича выглядят следующим образом. Так индукция подсказывает, что следствие и причина соотносительны. Из этого он заключает, что каждая причина имеет какое-либо следствие, а каждое следствие - некоторую причину. Однако последнее утверждение следует отличать от тезиса, будто бы каждое явление имеет свою причину; этот тезис являет собой т. н. принцип причинности, который сам по себе не определен и требует обоснования. Лукасевич критикует также взгляд, будто сущность причинной связи заключена в действии причины на следствие. Такой взгляд он считает неправильным, поскольку можно без противоречия утверждать, что существует действующая субстанция, но нет следствия этого воздействия, но утверждать непротиворечиво (ввиду соотносительности причины и следствия), что есть причина и не существует ее следствие - невозможно. Таким образом, причина не может быть отождествлена с действующей субстанцией. Логический анализ также подсказывает ошибочность взгляда Юма-Милля, согласно которому отношение причинности состоит в постоянной связи событий, поскольку легко показать, что эти два отношения пересекаются. По мнению Лукасевича фактором, формирующим отношение причинности, является некоторое необходимое отношение. Лукасевич вполне сознает, что в этом пункте он касается весьма тонкого вопроса, отмеченного Юмом: необходимость причинной связи может не быть обнаружена в опыте. Однако из того, что некоторое свойство не обнаруживается в опыте не следует, что предметы опыта не обладают этим свойством. Чтобы сделать правдоподобным, будто отношению причинности свойственна необходимость, достаточно в опыте убедиться, что данная причина в каждом рассматриваемом случае вызывает данное следствие, и что отсутствие данного следствия в каждом случае связано с отсутствием данной причины и имеют место случаи появления данного следствия без появления причины. Если мы в этом убедимся, то правомерно утверждать, что между отношением причинности и логическим отношением основания и следствия имеет место аналогия, т. е. аналогия с отношением, которое несомненно необходимо. Лукасевич считает, что опыт позволяет выдвигать выше приведенную аналогию. Однако ее недостаточно для редукции отношения причинности к логическому отношению основания и следствия, поскольку онтологическая природа членов обоих отношений различна. И тем не менее логическая необходимость, считает Лукасевич, является производной от необходимости онтологической. В конечном счете причинность является необходимым онтологическим отношением со свойствами, аналогичными свойствам логического отношения между основанием и следствием. В частности эта аналогия позволяет установить, что отношение причинности несимметрично и транзитивно.

Здесь необходимо отметить, что по мнению Лукасевича методы анализа и конструирования могут привести к научной метафизике, которую он отождествлял с общей теорией предметов в брентанистском понимании, и в этом смысле влияние Твардовского на Лукасевича очевидно. Так понимаемую метафизику, близкую к мейнонговской трактовке, Лукасевич был склонен считать фундаментом философии; его взгляды в этом вопросе отличались от взглядов Твардовского, для которого таким фундаментом была дескриптивная психология, т. е. de facto гносеология. Лукасевич же считал, что гносеологическая точка зрения в философии в конечном счете приводит к психологизму, в котором он обвинял не только австрийскую философию, в среде которой сформировались его взгляды, но и вообще философию Нового времени: "Мои взгляды возникли из противостояния великим системам современной философии, например, Юма или Канта. [...] Когда я мысленно пробегаю свершения современной философии с того времени, когда Декарт хотел воздвигнуть на новых основаниях все человеческое познание и обосновал свое известное "cogito, ergo sum", а также сформулировал понятие "clarae et distinctae perceptionis", с того времени, когда Локк однажды вечером после неудачной метафизической дискуссии пришел к мысли исследовать источники уверенности и границы человеческого познания, а Юм и Кант, подхватив эту мысль, сделали ноэтические исследования осью своей философии, тогда я не могу противиться убеждению, что все это психологическое направление философской мысли приводит ее на бездорожье."[1907, S.53]

Психологизм был популярен в XIX ст. Несколько огрублено, он состоял в том, что провозглашал существование некоторых предметов в психике, в частности таких “неудобных” как понятия, суждения, числа, произведения искусств, законы и т. п. Познание этих предметов заключалось в познании неких психических актов, а психология таким образом становилась основой ряда наук. Психологизм был доминирующим течением до конца XIX ст. покамест в начале XX ст. в результате критики неокантианцев, подвергших сомнению психологическую интерпретацию своего учителя, он не уступил, сначала апсихологизму, а потом антипсихологизму, подготовившему почву эмпиризма для неопозитивистских претензий. Не в последнюю очередь психологизм был изжит также трудами Г. Фреге и Э. Гуссерля.

В начальном периоде Львовско-варшавская школа, продолжившая традиции брентанизма, находилась под влиянием психологизма. Первым, кто в этом интеллектуальном содружестве восстал против психологизма, был Я. Лукасевич. Его критика в работе “Логика и психология” [1907] относилась к психологизму, понимаемому как редукция логики к психологии. Сформулированные Лукасевичем аргументы против психологизма сводились к следующим положениям: а) психологические суждения, являясь всего лишь правдоподобными, не могут служить основанием для логических суждений, которые достоверны, поскольку достоверные суждения никогда не могут быть следствиями правдоподобных суждений; б) законы логики имеют смысл, отличный от смысла законов психологии, поскольку первые относятся к истине и лжи, а вторые - к отношениям и связям между психическими явлениями; в) несмотря на то, что логика является дисциплиной, изучающей условия правильного мышления, а мышление - это психическая деятельность, из этого не следует, что логика - это часть психологии или основывается на ней; с арифметикой или алгеброй ситуация аналогична, ибо хотя вычисления представляют собой психическую деятельность, все же законы математики относятся к связям между числами и прочими математическими объектами; г) путаница логики с психологией происходит, главным образом, из-за терминологических неясностей, поскольку в обоих дисциплинах используются одни и те же выражения, например, суждение, которое в психологии означает убеждение, а в логике - объективный коррелят психического акта.

Фальсифицируемость как критерий научности.

Догматический фальсификационизм

“Джастификационисты” полагали будто научное знание состоит из доказательно обоснованных высказываний. Классические интеллектуалисты допускали различные типы внелогического обоснования - откровение, интуицию, опыт. Классические эмпирицисты считали обоснованиями только сравнительно небольшое множество “фактуальных высказываний”, выражающих “твердо установленные факты”. Истинность этих высказываний устанавливается опытным путем, и все они образуют эмпирический базис науки. Джастификационизм был господствующей традицией на протяжении стол_e5тий. Скептицизм не есть отрицание джастификационизма. Скептики полагают, что нет доказательно обоснованного знания и поэтому нет знания вообще. Но как классические интеллектуалисты, так и классические эмпирицисты терпят поражение. Еще кантианцы заметили, что никакое научное высказывание не может быть вполне обоснованно фактами, и никакая логика не может увеличить содержание знания, гарантируя его безошибочность. Отсюда следовало, что все теории в равной степени не могут иметь доказательного обоснования. Появился пробабилизм, который говорил, что хотя научные теории равно 'edеобоснованны, они все же обладают разными степенями вероятности по отношению к имеющемуся эмпирическому подтверждению. Замена доказательной обоснованности на вероятность бала серьезным отступлением от джастифа8кационистского мышления. Но и этого оказалось недостаточно. Главным образом Поппером было показано, что все теории имеют нулевую вероятность, независимо от количества подтверждений. Все теории не только равно необоснованны, но и равно невероятны. Далее возник фальсификационизм. Он тоже стал новым и значительным от_f1тупничеством рационализма. Согласно догматическому фальсификационизму, все без исключения научные теории опровержимы, однако существует нека8й неопровержимый эмпирический базис. Неопровержимость эмпирического а1азиса не переносится на теории. Догматического фальсификациониста отличает то, что для него все теории гипотетичны. Наука не может доказательно обосновать ни одной теории. Но наука может опровергать, а это означает, р7то допускается существование фундаментального эмпирического базиса - множества фактуальных высказываний, каждое из которых может служить опровержением какой - либо теории. Таким образом “научная честь требует постоянно стремится к такому эксперименту, чтобы в случае противоречия между его результатом и проверяемой теорией, последняя была отброшена». В результате получаем теорию развития науки: рост науки - это повторяющееся опрокидывание та5орий, наталкивающихся на твердо установленные факты. Однако догматический фальсификационизм зиждется на двух ложных пос 'fbлках: 1) Утверждение о р1уществовании естественной разграничительной линии между теоретическими или умозрительными высказываниями, с одной стороны, и фактуальными пр0едложениями наблюдения, с другой. 2) Утверждение о том, что высказывание, которое относится к эмпир0ическому базису, считается истинным. Оно доказательно обоснованно фактами. Эти две посылки предохраняют от смертельной возможности опровержения эмпирического базиса. К этим посылкам добавляется критерий демаркации: “научными” считаются только те теории, которые исключают некоторые эмпирические предложения и, следовательно, могут быть опровергнуты фактами. Однако обе посылки ложны. Приведено несколько примеров, о 'efровергающих эти посылки и критерий демаркации. Например, случай с Галила5ем. Он утверждал, что наблюдал горы на Луне и пятна на Солнце. Эти наблюдения опровергали теорию, что все небесные тела чистые сферы. Но возможности его наблюдения зависели от оптических приборов, и опирались на его оптическую теорию. Теории Аристотеля противостояли не чистые наблюдения, а “наблюдения”, проведенные Галилеем на основе своей оптической теории. “Нет и не может быть ощущений, не нагруженных ожиданиями, и следовательно, нет никакой естественной демаркации между предложениями наблюдения и теоретическими предложениями“. Относительно второго утверждения: “никакое фактуальное _efредложение не может быть доказательно обоснованно экспериментом”. Следовательно, нельзя не только даeказательно обосновать теории, но и опровергнуть их. И, наконец: “наиболее признанные научные теории р5арактеризуются как раз тем, что не запрещают никаких наблюдаемых состояний”. По поводу этого Лакатос аfриводит пример, смысл которого заключается в том, что теория каждый раз находит уловки, чтобы отгородится от фальсифицирующих наблюдений. В структуру научных теорий входит, как правило, ограничение. Тогда теория может быть опровергнута только вместе с этим ограничением. Но если взять теорию без ограничения, она уже не может быть опровергнута, так как заменяя себе ограничения, можно получить уже иную теорию и, следовательно, никакие проверки не могут быть решающими. А это значит, что “безжалостная” стратегия опровержения догматического фальсификационизма проваливается. Итак: классические джастификационисты допускают только до 'eaазательно обоснованные теории; неоклассические джастификационисты допускают вероятностно - обоснованные теории; догматические фальсификационисты приходят к тому, что никакие теории ни в коем случае не могут считаться допустимыми.

Методологический фальсификационизм.

Итак, “можем ли мы спасти научный критицизм от фаллибилизаcа?”. Ответ дает методологический фальсификационизм. Из критики консервативного конвенционализма выросли две сопернича_feщие школы революционного конвенционализма: симплицизм Дюгема и методологический фальсификационизм Поппера. Как конвенционалист, Дюгем считает, что никакая физическая теория не м_eeжет рухнуть от одной тяжести “опровержений”, но все же она обрушивается от “непрерывных ремонтных работ и множества подпорок”, когда “подточенные червями колонны” больше не могут удерживать “покосившиеся своды” [3, гл. VI, пар. 10], тогда теория утрачивает свою первоначальную простоту и должна быть заменена. Получается, что фальсификация теории зависит от чьего - либо вкуса или, в лучшем случае, от научной моды. Поппер предложил методологию, позволяющую считать эксперимент реша 'feщим фактором даже в укрепившейся науке. Эта методология соединяет в себа5 и конвенционализм, и фальсификационизм. У методологического фальсификациониста нет иллюзий относительно экспериментальных доказательств, а8 он вполне осознает и возможную ошибочность своих решений, и степень риска, на который идет. Методологический фальсификационист отдает себе отчет в том, что в экспериментальную технику вовлечены подверженные ошибкам теории, в свете которых интерпретируются факты. Перечень теорий, которые методологический фальсификационист готов допустить к проверке друа3их теорий, шире, чем список тех, наблюдательных в строгом смысле, теорий, которые включил бы в него догматический фальсификационист. Чтобы уменьшить риск методологический фальсификационист рекомендует применять меры безопасности: повторять эксперименты, усиливать потенциальные фальсификаторы хорошо подкрепленными фальсифицирующими гипотезами. Соглашения приобретают институтский характер и одобряются научным сообществом. Таким образом, методологический фальсификационист устанавливает свой “эмпирический базис”. Это “сваи, забитые в болото”. Если теория сталкивается с таким “эмпирическим базисом”, она может быть названной “фальсифицированной”. Но методологически фальсифицированная теория может быть истинной. Это отличается от догматически фальсифицированной теории. Методологический фальсификационист требует, чтобы работал метод отбора, и между теориями шла борьба за выживание, несмотря на связанный с этим риск. Методологический фальсификационист различает простое отбрасывание и опровержение. На этом основании строится новый критерий демаркации: “только те теории, то есть высказывания, не являющиеся предложениями наблюдения, которые запрещают определенные наблюдаемые р1остояния объектов и поэтому могут быть фальсифицированы и отброшены, являются научными. Другими словами, теория является научной, если она имеет эмпирический базис”. Этот критерий демаркации более либерален, чем догматический. Теперь вероятностные теории могут считаться научными. Но тогда встает проблема, что никакого числа наблюдений не достаточно для фальсификации этой теории. Эта проблема решается принятием нового решения: “когда0 мы проверяем теорию вместе с ограничением и находим, что это объединение опровергнуто, мы должны решить, считать ли это опровержение также и опровержением специфической теории”. Итак, сохранился догматический кодекс чести ученого, согласно котораeму “нужно задумать и осуществить такой эксперимент, что, если а5го результат противоречит теории, теория должна быть отброшена”. Методологический фальсификациоаdизм представляет собой шаг вперед по сравнению с догматическим фальсификационизмом. Он рекомендует принимать рискованные решения. Но замечаются две характерные черты догматического и методологичес 'eaого фальсификационизма, вступающие в диссонанс с историей науки. 1) проверка является обоюдной схваткой между теорией и экспериментом 2) единственным важным для ученого результатом такого проти_e2оборства является фальсификация Однако история науки показывает нечто иное: 1 проверка - это столкновение, по крайней мере, трех сторон: соперничающих теорий и эксперимента; 2 некоторые из наиболее интересных экспериментов дают скорее подтверждения, чем опровержения. Мы опять стоим перед выбором: не отказаться ли от попыток рационального объяснения успехов науки. Можно уйти в психологию, это путь Куна. На смену методологического фальсификационизма приходит утонченный р4альсификационизм.

Концепция «третьего мира» Карла Поппера.

Согласно Попперу, 'третий мир' есть мир идей вообще, связанных между собой правилами логики. К нему относятся, ему принадлежат все теории и концепции, когда-либо выдвигавшиеся в истории человечества, и те, которые еще только будут выдвинуты, все гипотезы, все задачи и уравнения, решенные, решаемые, и те, которые еще только будут сформулированы и решены.

Принадлежность к 'третьему миру' тех задач и теорий, которые еще только будут (а, может быть, и никогда не будут) решены, объясняется тем, что они имплицитно содержатся в этом мире, ибо могут быть выведены по правилам логики из существующих задач и теорий.