Уважаемые коллеги! Посылаю текст своего выступления, но не знаю ни размеров оплаты участия в вашей конференции, ни способа этой оплаты. Прошу известить меня, как это можно сделать.
Л. Л.
Профессор кафедры Истории России
МПГУ
«Практика» и «характер» царствования Николая I
Противоречивость оценок историками царствования Николая I () давно стала делом обыденным. И сегодня есть последователи дореволюционной либеральной и советской историографии, безоговорочно осуждавшей политику этого монарха, однако все громче раздаются голоса и тех исследователей, которые считают, что царствование Николая I – это не только цензурные запреты, преследование инакомыслящих, подавление инициативы подданных, вплоть до хрестоматийного «тащить и не пущать». Иными словами, вторая четверть XIX в. описывается ими не как период застоя и грубого деспотизма, а как время гораздо более многоцветное и важное в истории нашей страны.
Подобные представления основываются на внимательном анализе тех преобразований и перемен, которые реально происходили в России в эти годы, а также на выяснении роли правительства Николая Павловича в этих преобразованиях. Поэтому есть смысл напомнить о значимых мероприятиях (задуманных или исполненных), относящихся к гг. Начнем с того, что при всей случайности восшествия Николая I на престол, при всей неподготовленности его к деятельности главы государства правление этого монарха поражает логичностью и внутренней взаимосвязью проводимых им преобразований.
Не отрекаясь от реформ в принципе (о чем он сам неоднократно упоминал), Николай Павлович решил взять их под свой жесткий контроль. Именно этого, с его точки зрения, не удалось сделать предшественнику на троне, что и оказалось главной причиной неудач преобразований первой четверти XIX в. В связи с этим решением государя резко повышается роль С. Е.И. В. канцелярии, главной задачей всех отделений которой стало быстрое и прямое доведение до его сведения информации о жизни государственного аппарата и всех слоев населения, о их нуждах и проблемах, а также наблюдение за точным выполнением различными звеньями государственной машины распоряжений монарха.
Одновременно было решено дать стране те твердые правила, по которым ей отныне предстояло жить. Речь шла о создании нового Свода законов Российской империи, что и было исполнено к 1832 г. Перестройка системы управления и выработка новых правил жизни страны заставили Зимний дворец озаботиться воспитанием новых кадров чиновничества и специалистов в различных областях жизни страны, а также воспитанием общественного мнения в нужном верховной власти направлении. Решение прежде всего этой задачи преследовало появление нового цензурного устава 1828 г., а также преобразования 1828 и 1835 гг. в области средней и высшей школы.
Изменения, проводимые «сверху», требовали не только энергии и решительности, но и убедительного идейного обеспечения, тем более, что прежние постулаты: просвещение, вера в универсализм и всемогущество человеческого разума, в режим просвещенного абсолютизма – оказались нежизнеспособными не только в России, но и в Европе. Им на смену пришла задача построения своеобразного, национального государства. Отсюда интерес власти к триаде , которую она (власть) с удовольствием взяла на вооружение, заставив Россиян вплоть до 1917 г. жить «в присутствии» этой триады. Совсем не случайно одновременно с ней был создан и знаменитый гимн России Жуковского-Львова: «Боже, царя храни!»
Создавая жесткую государственную структуру, Николай I отчетливо осознавал всю сложность решаемой им задачи. В частности он понимал, что преобразованиям необходима поддержка дворянства как главной опоры трона. Однако ситуация, складывавшаяся внутри первого сословия, была далека от идеальной. Во-первых, оно размывалось притоком представителей других сословий, которые, формально становясь дворянами, не являлись таковыми ни по воспитанию, ни по мировоззрению, ни по образу жизни.
Во-вторых, к середине 1840-х гг. 54% имений было заложено в кредитных учреждениях империи, что представляло собой угрозу как для дворянского землевладения, так и для ситуации в сельском хозяйстве в целом. Как и с каким успехом правительство попыталось справиться с указанными проблемами, известно, так что не будем заострять на этом внимания. Еще больше Зимний дворец беспокоила проблема крепостного права, поэтому с 1826 по 1849 гг. заседал целый ряд секретных комитетов, пытавшихся ее разрешить. Вряд ли стоит описывать хорошо изученную работу комитетов, но о том, что материалы, накопленные ими, оказались весьма востребованы в ходе подготовки крестьянской реформы 1861 г., упомянуть необходимо.
Как и о том, что более 550 указов об отношениях помещиков с крестьянами, изданные во второй четверти XIX в., буквально «изрешетили» крепостное право, и, хотя не заставили его исчезнуть, оказались небесполезны для людей, готовивших позже крестьянскую реформу. Кстати, нечто подобное можно сказать и о разработанном в 1846 г. «Положении» об общественном управлении Санкт-Петербургом. Трудилась над его созданием группа чиновников и экспертов под руководством . Хотя само «Положение» оказалось во многом вариацией «Городового Положения» времен Екатерины II, однако материалы, собранные комиссией, пригодились при подготовке проектов земской (1864 г.) и городской (1870 г.) реформ.
Прослеживая значимую для истории страны связь мероприятий в царствование Николая I и последующих преобразований х гг., нельзя не упомянуть и о денежной реформе ( гг.), без которой такое дорогостоящее дело, как великие реформы, вообще могло не состояться. Необходимо отметить также транспортную революцию, случившуюся во второй четверти XIX в. и имевшую большое значение для развития промышленности и торговли. Речь, естественно, идет о прокладке первых в России шоссе и железных дорог.
Не могло правительство Николая I обойти своим вниманием промышленный (технический) переворот, начавшийся в империи в конце 1830-начале 1840-х гг. В связи с ним следует упомянуть и о резком увеличение числа промышленных предприятий, применявших новую технику, и росте в связи с этим городского населения, и об открытии ряда отраслевых вузов, готовивших специалистов для разных сфер российской экономики, и о первых законах о труде в промышленности, и о появлении, ранее, чем в других странах Европы, «Положения» об акционерных товариществах или компаниях.
Наконец, не стоит забывать и о так называемом «человеческом факторе» – появлении в недрах «николаевской системы» целого поколения будущих реформаторов, которым предстояло сказать свое веское слово в х гг. Иными словами, во второй четверти XIX в. правительством и его главой сделано было немало как непосредственно для своего времени, так и для проведения последующих преобразований. Однако критики курса Николая I по-прежнему считают сделанное им недостаточным, дабы выставить этому царствованию положительную оценку. Честно говоря, они требуют от государя невозможного: отмены крепостного права, дарования политических и гражданских прав подданным, провозглашение свободы слова и т. п. Говоря иначе, они ожидают от монарха-самодержца проведения тех буржуазно-демократических мероприятий, с проявлениями которых он боролся всю жизнь.
Так есть ли у оппонентов «николаевского режима» действительно серьезные резоны для того, чтобы оценивать царствование этого государя исключительно негативно? Давайте посмотрим. Мы вкратце напомнили о том, что было сделано в царствование Николая I, то есть какова была практика этого царствования. Теперь важно остановиться на том, как, какими методами были проведены отмеченные преобразования, а также упомянуть о том, ради чего они совершались. Иными словами, внимательнее присмотреться к характеру этого царствования. Здесь на первый план выходят не воля, энергия, решительность монарха, а гибкость его политики, умение уловить требования времени и оценить готовность «почвы» к переменам. Характер царствования, таким образом, – это оценка умения режима не просто выполнять свои обязанности, но делать это профессионально, укрепляя политическое и социальное согласие различных слоев общества.
Здесь-то, на наш взгляд, и заключается главная причина историографической разноголосицы. Что вызывает непрекращающиеся споры историков? Во-первых, «верхушечность» реформ, проводившихся исключительно по инициативе монарха и строго с опорой на бюрократию. Но дело не просто в этом. Поскольку монархом больше всего ценилась личная преданность и дисциплинированность чиновников, а не их профессионализм и инициатива, то на высокие посты им рекрутировались прежде всего генералы. В 1853 г. среди членов Государственного совета их было 50%, в составе Совета министров – 55%, а в Сенате – 30,5%. К сожалению, военные даже такого высокого ранга, будучи готовыми подчиняться приказам и аккуратно выполнять распоряжения свыше, далеко не всегда оказывались достаточно компетентными в вопросах гражданской жизни.
Во-вторых, чересчур высокое доверие верховной власти к бюрократии – дело в эпоху выстраивания государственного аппарата, его модернизации и мобилизации вполне естественное, но не всегда безопасное. Находясь на тех или иных ступенях иерархической лестницы, чиновник стремится всеми силами и невзирая ни на что сохранить свои позиции, а то и взобраться по этой лестнице как можно выше. Волей-неволей бюрократия, ради собственных выгод превращаясь в некое своеобразное третье сословие, в той или иной мере приходит к противостоянию с троном, двором, пытающимися как-то его урезонить, поставить в определенные рамки. В ходе подобной борьбы зачастую порочатся, а то и хоронятся те цели, ради которых, собственно, и создавался чиновничий аппарат. Противостояние это тихое, незаметное, но для страны, к сожалению, весьма тревожное. Всеобъемлющая централизация власти лишь усиливает его, поскольку процесс управления государством поневоле все более формализуется.
Дела империи в подобной ситуации начинают да и могут вестись не иначе как через бумагу, что, собственно, и необходимо бюрократии. Разросшиеся центральные учреждения, пытаясь управлять всем и вся, просто вынуждены были наводнить страну сотнями тысяч инструкций, приказов, распоряжений, которые подчиненными всех уровней должны были неукоснительно исполняться. В результате, к 1840-м гг. каждый российский губернатор оказался обязан подписывать 100 тыс. документов в год, то есть примерно 270 в день и тратить на это по четыре с половиной часа рабочего времени даже при беглом прочтении всех представленных ему бумаг. Какое уж тут эффективное управление!
Неудивительно, что в 1848 г. министр юстиции доложил царю о существовании в служебных местах Российской империи около 33 млн. нерешенных дел, изложенных, как минимум, на 33 млн. листов бумаги. Иными словами, делопроизводство, а вместе с ним и управление страной по-николаевски стало заметно сбоить. А как могло быть иначе, если даже управляющий делами Комитета министров по пять лет не отвечал на запросы, хотя регулярно бывал с докладами у царя. В 1830 г., когда началось следствие по его делу, выяснилось, что он не исполнил 24 высочайшие повеления, исходивших как от Александра I, так и от его преемника на престоле, и 65 других важных дел, причем некоторые из них лежали в канцелярии Гжелинского с 1813, а остальные с 1822 г.
Ощутив себя подлинно «государевыми людьми», недоступными, согласно специальному распоряжению императора, никакой, в том числе и положительной, оценке общества, чиновничество быстро начало терять не только страх, но и совесть. Не будем здесь повторять свидетельства о наглом воровстве и взяточничестве, царивших в канцеляриях и департаментах, они хорошо известны. А ведь на бюрократию верховная власть пыталась воздействовать не только кнутом, но и пряником. До 1844 г. многим чиновникам ежегодно выдавалось в аренду (обычно на 12 лет) по 30 тыс. руб. Общая арендная сумма, выданная им за годы царствования Николая I, составила 750 млн. руб. Кроме того, за особые заслуги чиновникам дарились казенные земли и угодья (всего до 1844 г. было роздано свыше 1 млн. десятин). Такой оказалась немалая материальная цена административные реформ этого царствования, но и она, с точки зрения бюрократии, была, видимо, недостаточной.
В-третьих, события второй четверти XIX в. наглядно продемонстрировали, что самодержец всероссийский оказался далеко не так всесилен, как представлялось его современникам. Предел его власти оказался положен той самой бюрократией, на которую он возлагал столь большие надежды. При этом чиновничество, подменяя действия абсолютного монарха собственной тиранией, все свои шаги оправдывало необходимостью охраны общественного спокойствия и другими соображениями высшего порядка, подверстывая порой под эти соображения различные злоупотребления власти в центре и на местах. Николай I был убежден, и, безусловно, справедливо, в том, что монархи заметно отличаются от обычных людей. Однако он далеко не сразу понял, что дело здесь не только в праве рождения или Богоизбранности царствующей особы. Не менее важно и то, что обычные люди видят мир со всем его несовершенством своими глазами, а коронованные особы – через призму рапортов, отчетов и докладов (по большей части благополучных и даже отрадных), то есть глазами того же чиновничества.
Монарх и не думал сдаваться, пытаясь приструнить чиновничество личным участием во всех важных и не слишком важных государственных делах. Но из этого мало что получалось, поскольку ни одному правителю в мире не удалось, несмотря на все усилия, опровергнуть известной истины: дело государя править, а не управлять; он должен заниматься общим руководством, а не решением текущих проблем. Сам он руководствовался в своей деятельности лишь одним – долгом государя, вынужденного ежеминутно думать о благе Отечества. Однако, что делать, если многие его слуги понимали свой долг иначе и видели выгоду в другом, нежели он сам, Николай Павлович ответить не мог.
Келейность, секретность обсуждений планов реформ, «верхушечность» их проведения в жизнь делали совершенно ненужным и даже вредным участие в этих процессах представителей общества. В результате для подданных замыслы Зимнего дворца представлялись непонятными бюрократическими «затейками», имеющими мало общего с интересами населения, а то и попросту опасными для этих интересов. Между тем, участие общества в подготовке и проведении реформ, широкая гласность, их сопровождающая, являлись единственным способом урезонить чиновничество, поставить его под действенный контроль широкого круга лиц, заинтересованных в успехе задуманного императором.
Всё сказанное выше, безусловно, справедливо, но не стоит забывать и о том, что в диалоге с обществом монархическая власть видела не только умаление своего достоинства, но и опасность для самого общества, требующего перемен и в то же время внутренне не готового к ним. В действительности, складывалась следующая ситуация: люди, жаждущие реформ, модернизации имперских порядков, совершенно не хотели и не собирались просчитывать издержки от радикальных перемен. В то же время Николай I то ли понимал, то ли ощущал, что российская реальность может жестоко отомстить за резкие социально-политические или социально-экономические преобразования, проведенные без должной подготовки. Чувствуя или осознавая это, он вынужден был сдерживать свои и чужие реформаторские порывы.
В-четвертых, не будем забывать и о том, что причины неудач многих правительственных мероприятий заключаются не только в том, что правительство не доверяло обществу. Структурные, то есть всеобъемлющие реформы (а отмена крепостного права могла стать именно такой реформой) удается успешно провести тогда, когда в их необходимости уверена не только так называемая прогрессивная часть общества, но и большинство населения страны. А это чаще всего случается во время серьезного политического, экономического или какого-либо иного кризиса, не оставляющего людям особого выбора и подталкивающего их к признанию необходимости перемен. В России же х гг. ничего подобного не наблюдалось, она ощущала себя мощной и единой державой, а потому некие попытки реформ, предлагавшиеся, а то и осуществлявшиеся «сверху», казались подданным монарха непонятными и излишними.
И, наконец, в-пятых. Главное, на наш взгляд, заключается в том, что задумывая, а порой и осуществляя ряд преобразований, Николай Павлович пытался выстроить некую утопию в виде патриархального «государства-семьи». Утопии же в принципе не только по большому счету нежизненны, но и необычайно опасны, поскольку опираются на странную уверенность человека в том, что мир или, по крайней мере, отдельное государство можно достаточно быстро и успешно перестроить при помощи умозрительно найденного и вроде бы беспроигрышного средства. Самым неподатливым «материалом» в этом случае являются, естественно, люди, но и обойтись вовсе без них утопист не может.
Остается одно – попытаться насильственно «осчастливить» сограждан, а для появления новой социальности становится необходимой по-новому воспитанная и по-особому мыслящая порода людей. Она должна искренне верить, что не общество обязано изменяться ради благоденствия отдельного лица, а оно, лицо, является всего лишь инструментом для идеальной переделки общества. Наличие любого рода единовластия упрощает политику задачу, поскольку создает, во всяком случае, по его ощущению, атмосферу психологического и политического единомыслия. Но гладко подобный процесс происходит только на бумаге или в голове сторонников утопии.
На самом деле абсолютная гармония и абсолютный порядок делаются в теории возможными лишь тогда, когда людей представляют некими неотличимыми единицами. Поскольку же все они были, есть и будут уникально разными, то утопия волей-неволей приобретает насильственный и агрессивный характер, подобно любому намерению выровнять и уровнять всех и вся. Здесь-то и таится ее главная слабость. «Любая попытка, - замечает , - умышленная ли, нечаянная, переделать действительную жизнь людей по тому, какой она предстоит воображению, оборачивается всегда социальной трагедией… физический мир не существует по эстетическим законам». Оно и понятно, ведь действительный порядок представляет собой хорошо организованный хаос намерений, действий и желаний сограждан той или иной страны.
Даже реальные угрозы того, что, как писал К. Мангейм: «Утопии сегодняшнего дня могут стать действительностью завтрашнего дня» - мало что меняют. Утопии действительно могут попытаться осуществиться, а иногда и осуществляются на практике, но, в конце концов, хотя и с огромным трудом и со значительными потерями, они преодолеваются. Против них начинают выступать реальная жизнь, реальная история народа, которые не могут долго существовать в соответствии с выдуманными схемами и все равно рано или поздно берут свое. Собственно, в ходе реформ х гг., явившихся не только своеобразным продолжением политики Николая I, но и объективно необходимой реакцией на нее, именно это и произошло.
Предложенное нами выделение понятий «практика» и «характер» царствования Николая I, конечно не является панацеей для решения всех поднятых в данном выступлении проблем. Однако оно может, с одной стороны, способствовать более объективной оценке царствования Николая Павловича, несколько смещая и уточняя нюансы этой оценки. С другой стороны, позволяет, как нам кажется, объяснить или уточнить причины историографической разноголосицы, царящей по поводу правительственной политики и вообще по поводу происходившего в жизни России во второй четверти XIX в.
