Международный Фестиваль «Звезды Нового Века» - 2015
Художественная проза (от 17 до 20 лет)
Смирнова Любовь, 17 лет
г. Нижний Новгород
Руководитель:
,
учитель русского языка и литературы,
МБОУ СОШ №69 Московского района
Из записок сержанта (рассказ).
А Смерть всё ходит рядом,
Слегка коснется взглядом
И мимо вдруг пройдёт -
Когда-то день настанет,
И все, что было у тебя -
До пепла он сожжёт.
Ночью гром перестрелок и многочисленных истязающих криков постепенно замолкал. Ленинград обволакивал дым, перемешивающийся с запахом человеческой крови и свежего снега, впитывающего эти ужасы. Многочисленные обломки домов и зданий были повсюду — они догорали так же стремительно и с треском, как и солдаты, сердца которых отстукивали последний ритм. Призрак смерти забирал всех, не даруя своей пощады даже окаменелым от холода детям. Он размахивал своим черным плащом, собирая толпу уже безликих и невидимых, а потом шел прочь, лишь изредка посматривая своими огромными смолистыми глазищами на дымящуюся площадь. И в этом хаосе призрак растворялся, лишь оставляя за собой воющий ветер. На темно-синем небе зажигались зимние звезды: они будто бы послушно наблюдали за этим городом и от своего бессилия излучали белый успокаивающий свет. Всё на мгновение засыпало в безликой маске страдания и боли. Наступала тишина, но шепот живых душ с эхом доносился до Всевышнего наблюдателя — они молились за покой на этой грешной Земле. Слышал ли он их?
В одной из разрушившихся построек, находившейся в центре этого города и служащей надежным укрытием, сидел солдат. Полная луна через огромные щели пробиралась и освещала его силуэт. Он что-то черкал маленьким карандашиком на смявшемся клочке бумаги, при этом то и дело утирая слезы рукавом потрепанной серой шинельки. Какая же неимоверная печаль была в серых глазах этого солдата — невозможно передать или описать этот волнующий сердце взгляд! И, если бы Вы посмотрели в эти глаза, то уверяю, что легкая дрожь пробежала бы по всему вашему телу, задевая самые нежные струны души.
А теперь попробуем подойти к нему ближе. Подступая неуверенными шагами к молодому человеку, сразу бросается в глаза его высокий, раскинувшийся на камнях стан: шаровары на солдате были в грязи и засохшей крови, офицерские сапоги были разорваны, и от подступающего холодного ветра ноги у него дрожали. На вид ему было лет двадцать пять, но война закалила его прежние черты лица, предав мужественности и строгости, так что лицо становилось значительно старше. Его лицо обладало какой-то неимоверной силой, а когда оно сливалось с отблесками серебряной луны, то становилось мертвенно бледным и похожим на мрамор. Светло-русые волосы были спрятаны под шапку-ушанку; небольшие, испачканные грязью пакли волос клочками выглядывали из-под нее. По двум треугольникам в петлице можно сделать вывод, что перед нами сидит сержант, который, скорее всего, потерял все свое войско в битве, и поэтому укрылся в ближайшем безопасном помещении, чтобы перевязать глубокую рану.
И вот мы с Вами уже совсем близко к сгорбившейся и по-прежнему что-то пишущей фигуре сержанта. «Извините, можно я присяду?» - едва не шипящим голосом говорю я солдату. Он не обращает на меня никакого внимания и продолжает упиваться процессом написания. Тогда я аккуратно присаживаюсь на обломки и достаю из идеально сидящих на мне чистых брюк пачку табака. Едва коснувшийся сигареты огонек в мгновении затухает. Дым наполняет напряженную атмосферу и делает ее умиротвореннее. Около десяти минут мы сидели молча, как вдруг солдат разворачивается ко мне лицом и избитыми в кровь пальцами передает смявшийся под грубым натиском карандаша лист. «Прочтите и больше ничего не спрашивайте обо мне. Оставьте лист себе и, если это хоть как-то возможно, передайте по указанному в самом конце адресу. Изволите угостить меня сигаретой?» Я передаю пачку табака с коробкой спичек и сканирующим взглядом смотрю на солдата: в его глазах уже не оставалось ни малейшего следа от слез, а лицо приняло выражение строгости и сосредоточенности. Пока сержант упивался табаком, завернутым в бумажную трубочку, я стал с трудностью разбирать неразборчивый почерк. То, что я прочитал, пронеслось вихрем по моему разуму.
«Здравствуй, дорогая и любимая всем моим беспокойным о тебе сердцем Надежда! Сегодня я проснулся в завалинах огромного здания и совсем ничего не могу вспомнить о вчерашнем дне. Чувство голода делает меня все слабее, появляются галлюцинации, и я не могу их контролировать. Все те продовольствия, которые я бережно растрачивал в промежутках между битвами, закончились уже как две недели. Холод стал уже не так страшен: я привык к ленинградской метели и вечной стуже, пробирающей до костей. Порой убаюкивающий вой ветра ночью успокаивает мою израненную душу и боль на мгновение забывается. Но как же грешен мир вокруг, и нужна лишь вера пережить весь этот кромешный ад! Все умирали так, как будто засыпали. Люди стали есть людей, на улицах лежат изуродованные заснеженные трупы. Каннибализм прогрессирует, только бы не сорваться и не вкусить человеческой плоти от омрачившего сознание голода. Побольше сил, побольше сил... Милая! Эти звери уничтожают всех, кого только можно! Фашисты убивают беззащитных стариков и детей, ставя их стенке под расстрел - они покачиваются в полузабытье от холода и чувства голода. Они бьют их по синему лицу дубинками, а те лишь равнодушно падают на землю. Эти грязные твари велят им встать, подбадривая пинками. Как же им забавно все это! Они встают и снова падают на колени, тогда фашисты выстреливают им в голову, и те наконец обретают вечный покой. Если моя память меня не подводит, то два дня назад мы бились с этим зверем, наступая на него с оружием разъяренно и бешено. Преимущество нашего отряда было примерно в сто человек. Когда я летел на кучу немцев с гранатой, во мне кипела жажда убивать за тех, кого я потерял. Один немец схватил меня за руку и пытался вывернуть ее, чтобы уложить меня навзничь. Но не тут-то было! Я ударил его локтем по виску и тот упал, тогда я запрыгнул на него и стал бить по лицу кулаками, пока меня не остановил мой последний друг, партизан Мишка. Затем к Мишке подлетел другой немец и выстрелил четыре раза в спину. Во мне кричало все от бешенства и от бессилия. Друг умирал у меня на глазах. Я бросил гранату с размахом и пырнул ножом немца, который убил Мишку. «Миха, нет! Дыши Миха, слышишь?!» - я вцепился в тулуп друга и тряс его тело. Одна из пуль вонзилась ему в сердце - лужа ярко алой крови разливалась по снегу. В состоянии аффекта я бил по мордам немецких солдат и громко кричал им лишь одно: «Зачем вы убили моего друга?! Умрите, звери!»
Я не помню, как отстал от своих, помню только как добрел с кровоточащей раной на ноге, задетой гранатой, до развалин промышленного завода. Новая потеря рвала меня на куски. Я остался совсем один на этой забытой Богом земле. Осталась лишь вера в то, что я увижу тебя, любимая Наденька, и поцелую твои светлые волосы. В душе моей все тот же дивный образ твоего милого лица, родная! Как ты там, без меня? Ждешь ли? Только твоей любовью теперь питается мое сердце - она верно греет его. Береги себя и детей, смотри на младшего сына и всегда вспоминай своего мужа, чтобы не случилось! Крепко обнимаю вас всех. Буду держаться до последнего ради вас. Верю. Надеюсь. Люблю». (Неизвестный адрес)
Прочитав это, я оборачиваюсь и замечаю, что солдат исчез. Мой черный плащ развеивается от сквозняка. Я встаю, чтобы оглядеться, нет ли где сержанта. Его нигде не оказалось, лишь шум судорожного ветра подкатывался к развалившемуся зданию. Все вокруг по-прежнему спало в гримасе ужаса и страха. Призрак Смерти был огорчен уходом солдата, ведь он упустил свой очередной улов. И тогда ироничный одинокий смех смертного Стража раздался по всей улице, которая спала. Он ушел без добычи. Его, самого беспощадного во Вселенной, обвели вокруг пальца.
Какая же неимоверная сила воли живет в сердцах, готовых страдать и смотреть в глаза Смерти, чтобы быть с теми, кого любишь.
