Реформа печати и цензуры в контексте реформ 1860-х годов. (из этоготекста выберите те основное, ак говорится, кому что надо) (стр. 7 )

тоже отмечал наличие трех типов русских газет. Но если «большую» газету он оставляет практически без характеристики как уже известный в России тип газетного издания, то «малую» и «специальные уличные листки» описывает достаточно подробно, так как это было явление новое для русской журналистики. Пяти - и четырехрублевые газеты отличаются низкой ценой подписки (напомним, подписка на «большие» стоила от 8 до 12 рублей), разнообразием содержания, снижением уровня публикаций («приспосабливаются на всякую потребу»), размером и форматом. По терминологии Пешехонова – это «малая» газета.

«Уличные листки» – совсем низкая цена («дешевые», по определению Пешехонова), специфическая аудитория (городская полуинтеллигенция, швейцары, приказчики, дворники), особое содержание и форма публикуемых материалов (сенсационные заголовки, разухабистость, уголовные публикации и т. д.). Этот тип быстро получил название бульварных изданий. Для более полного ознакомления с такими газетами журналисты обратили внимание на французские издания, предназначенные для «кабаре и бульваров», статьи о которых появились в русской прессе.

Современники очень точно определили, какие особенности газеты создают ее тип.

Если перевести принятое на рубеже XIX и XX вв. деление газет на «большие», «малые» и «дешевые» на современную терминологию, используемую при анализе европейских и американских газет, то «большая» соответствует понятию «качественная», «малая» – «массовая», а «дешевая» – «бульварная» газета. Таким образом, русская журналистика, приблизившаяся в начале XX в. к мировому уровню развития, и в газетном деле повторяла путь, уже пройденный наиболее развитыми странами.

Первыми в России возникли качественные газеты, которые рассчитывали на интеллигентного читателя. Они являлись изданиями четко выдержанного единого направления, печатали серьезные статьи.

Массовые газеты – продукт рубежа XIX и XX вв., первые из них возникли в самом конце XIX в., когда к активной общественной жизни приходит новый читатель, не подготовленный к восприятию публикаций серьезной, качественной газеты. Это издания с нечетким, хотя в большинстве случаев обличительным направлением, более востребованным широкой аудиторией, учитывающие момент определенной развлекательности, необходимый для привлечения внимания «улицы» – так называли тогда читателей массовых, малых газет.

И, наконец, бульварные, дешевые газеты. В 1900 г. они существовали только в Петербурге (по подсчетам Пешехонова их было 13), в 1904 г. появилась одна, стоившая 1 копейку, а в 1908–1910 гг. они распространились по всей стране в форме многочисленных «Газет-Копеек», сразу же нашедших своего читателя.

Но в последней четверти XIX в. с разницей в 20 лет возникли две газеты, которые по своим характеристикам «не вписывались» ни в одну из типологических групп. По влиянию на русское общество, по распространению среди читающей публики они быстро вышли на первое место в системе газет России. Речь идет о «Новом времени» и о «Русском слове», имевшем самый большой тираж после 1902 г., когда издатель газеты пригласил редактировать газету . Определение типов этих газет вызывало споры в начале XX в., нет единства по этому вопросу и в современной исследовательской литературе.

И ту и другую газету отличала большая насыщенность информацией. Вот как определял своеобразие издания Суворина , сотрудничавший в газете около 30 лет и хорошо знавший основные принципы ведения этой газеты ее редактором-издателем. «Ничего – специального, ничего – частного, ничего – личного, ничего – особенного и партийного, все для всей России, для целой России». То есть аудитория газеты самая широкая (вся Россия), и для этой аудитории важно, чтобы она была «общераспространенною, первой по величине, живости и подписке». Розанов отмечает особый способ изложения материала: «Все целесообразно – и скандал и шутка, введено в газету, чтобы она была... первой по величине, живости и подписке». По его мнению, именно эти качества «Нового времени» способствовали тому, что Суворин добился такого внимания публики, «какого он никогда не мог бы получить, говоря со страниц малообразованной газеты или заслуженного академического органа печати»[2].

Значит, Розанов говорит о таком типе газеты «Новое время», который находится посредине между «малообразованной» газетой и «академическим» органом прессы. Так же сложно определить тип «Русского слова» под редакцией . «Анализ не только содержания, но и социального состава корреспондентов (авторов писем), проведенный в начале века самой же редакцией «Русского слова», убедительно характеризовал издание как орган привилегированных классов и слоев русского общества»[3]. Но если это верно для начала XX в., то после первой русской революции тиражи газеты стремительно растут, достигая сотен тысяч и даже миллиона в 1917 г. – показателей, для России невиданных. Говорить о привилегированной публике, читающей газету, уже не приходится. Пытаясь понять феномен «Русского слова», один из исследователей прессы того времени упрекал издание Сытина – Дорошевича прежде всего за то, что в газете не было «духовной возбудимости, резкого отклика, нервного повышенного тона», т. е. всего того, к чему привык читатель качественной газеты.

Автор отмечал также, что в «Русском слове» нет академизма и сухости, свойственных большим серьезным газетам, но нет в нем и типичной для малой прессы «желтизны», убийств, пожаров, скандалов. Задача газеты, по определению памфлетиста, – «осведомитель», ее «могущество и служение» – выполнение информационной функции. И в этом Абрамович был прав. Современники называли «Русское слово» «фабрикой новостей».

Таким образом, на рубеже XIX и XX вв. современниками был замечен, но не назван четвертый тип русских газет. Газеты, относящиеся к этому типу следует назвать информационными. Если определять историческое место информационных газет, то они возникали вслед за качественными, почти одновременно с массовой прессой. Информационные газеты вводили в орбиту влияния периодики более широкие слои достаточно образованных читателей, создавали привычку ежедневного чтения газет для получения ежедневной информации о событиях, происходящих в стране и в мире. Массовые газеты эту привычку закрепляли, вовлекали в сферу воздействия периодики совсем не подготовленные к чтению слои населения. Ту же задачу, хотя и на самом примитивном уровне, выполняла бульварная газета.

В начале XX в. в деятельности и информационных, и массовых, и бульварных газет начали проявляться тенденции, пугавшие журналистов и всю русскую интеллигенцию, привыкших видеть и оценивать идейное служение обществу газет и журналов XIX в. Речь шла о проникновении капиталистических отношений в журналистику, и в первую очередь, в газетное дело.

«Ареною желанного господства для капиталистов является именно ежедневная печать, проникающая повсюду, доставляющая не только огромные денежные обороты и доходы, но и возможность значительного промышленного влияния на многочисленные массы потребителей», – писал в 1910 г. один из известных публицистов «Вестника Европы» в статье «Периодическая печать и капитализм»[4]. Ему вторил С. Мельгунов: «...приспособление газет к новым задачам меняет и самый облик печати. Там, где на первый план, как в “капиталистическом предприятии”, выдвигается вопрос о товарообмене – нет места идейному служению общественным и политическим задачам. Современная газета начинает оправдывать свое итальянское происхождение... сорока. Этот сорочий стрекот не стесняется средствами, т. к. его единственная цель подладиться под вкусы обывательского мира и иметь успех»[5]. Тип такой газеты, «как теперь признано», констатировал С. Мельгунов, олицетворяется «Русским словом». Действительно, неприятие многими современниками и «Русского слова», и «Нового времени» объяснялось еще и тем, что обе газеты издавались предпринимателями капиталистического толка. Абрамович упрекал Дорошевича в том, что он несет «знамя служения рынку», а не обществу, что он насытил газету «воздухом улиц, театральных фойе и ресторанных зал»[6].

Представители идейной прессы, гордящиеся направлением своих изданий, пытались доказать, что русская журналистика, в отличие от европейской, сможет противостоять проникновению капитала в издание периодики. «В этом своеобразном товаре, который пускается в оборот литературно-газетной промышленностью, всегда остается нерастворимый, неуловимый для капитала, не поддающийся его захвату, остаток духовности, индивидуального творчества», – писал Слонимский, доказывая таким образом, что журналистика никогда до конца не будет подвластна капиталу. Кроме «заряда духовности», захвату прессы капиталом в России препятствуют и чисто русские условия: гнет цензуры, постоянный риск закрытия газеты или журнала не дают уверенности в получении стабильного дохода и делают вложение капитала в периодику невыгодным.

Слонимский не мог, конечно, не видеть, что целый ряд газет, в том числе крупных, уже издается на основе новых предпринимательских принципов, но он утверждал, что издавать газеты могут только «идейные капиталисты», и «между издателями, редакторами и главными сотрудниками больших газет часто устанавливаются товарищеские отношения, и все участники общего дела нередко действительно становились товарищами по несчастью». Кстати, таким «идейным капиталистом» Слонимский считал – редактора-издателя «Нового времени». Автор «Вестника Европы» выражал уверенность всех старых русских журналистов в том, что «газетное и журнальное издательство является у нас поприщем не для выгодного помещения капитала, а для самоотверженного общественного служения». Это и давало возможность закончить статью на оптимистической ноте: «Твердо установившиеся традиции русской журналистики позволяют надеяться, что в ней никогда не удастся восторжествовать чисто коммерческому капиталистическому духу, и что, избавившись от внешнего гнета, печать никогда не подпадет под другое иго, еще худшее, отравляющее самую ее духовную сущность, ее душу»[7]. В этих словах отразилось огромное уважение к журналистике, характерное для русского общества, вера в то, что пресса сохранит свои лучшие традиции. Но общий итог статьи не соответствовал реалиям жизни: капиталистические отношения проникали в прессу все активнее, как и в других сферах деятельности.

70.  В. Гиляровский - «король репортажа» (анализ одного произведения журналиста).

На картине "Запорожцы" среди живописной группы выделяется колоритная фигура седоусого казаха в белой смушковой папахе. Запрокинув голову и схватившись за живот, он "умирает от смеха". Очевидно, кто-то из окружающих "ввернул" крепкое словцо по адресу турецкого султана. При создании этого образа Репину позировал

"Дядя Гиляй" - талантливый русский журналист и литератор, " король репортажа", хорошо известный читателям яркими книгами воспоминаний и очерков: "Москва и москвичи", "Трущобные люди", "Москва газетная". Мало кто из знавших его литераторов, актеров, журналистов не был дружен с ним, одним из оригинальнейших людей своего времени. Он дружил с Горьким, Кораленко, Ермоловой, Блоком, Шаляпиным. Всех привлекали необычная разносторонность его натуры, хлебосольность, широта души. Кем только не был Гиляровский в юности: бурлаком на Волге, крючником, пожарным, спортсменом, циркачом, разведчиком на турецкой войне, получившим солдатского Георгия за храбрость. Пожалуй, не было ни одного крупного события, к которому он, как журналист, не был бы причастен. Его жизнь и творческая судьба во многом связана с Волгой и Ярославским краем.

Он родился в декабре 1853 г. С 1880 г. до конца жизни работал в московских газетах и ряде других изданий. очень рано сделался лучшим репортером своего времени, но особенно его популярность возросла после издания им ряда книг о старой Москве и о своей работе в газетах.

В семнадцать Владимир Алексеевич Гиляровский убежал из родительского дома на Волгу. Десять лет длились скитания — он искал себя, свое место в жизни. За это время был и бурлаком, и крючником на волжских пристанях, и табунщиком, и артистом, и рабочим на заводе свинцовых белил, и добровольцем на русско-турецкой войне... Это стремление везде побывать, узнать обо всем из первых рук — черта прирожденного репортера.

Неординарная жизнь — благодатная почва для разнообразных домыслов и легенд. Они стали рождаться еще при жизни Гиляровского и продолжают возникать после его смерти. Чем их больше, тем труднее представить, каким же в действительности он был, по его собственному признанию, полвека с гордостью носивший звание репортера, труднее понять, что вело его долгие годы по нелегкой журналистской стезе.

Лучше всего об этом могут рассказать сами газеты и журналы, где работал . Вот они перед нами, подшивки столетней давности — частица уникального собрания русской периодики, хранящегося в Библиотеке Академии наук: «Будильник», «Осколки», «Москва», «Развлечение», «Московский листок», «Русская газета», «Русский курьер». Во всех этих изданиях печатался Гиляровский. Часто по несколько материалов в одном номере или одновременно в двух-трех изданиях, порой не всегда дружелюбно настроенных друг к другу. Журналистская этика той поры допускала это: соперничали редакторы-издатели, журналисты же большинства изданий были добрыми знакомыми, и, встречаясь по вечерам в портерных, играли в карты, поднимали здравицы, подшучивали друг над другом и издевались над своими шефами. В одной газете среди настоящих объявлений и реклам напечатано: «В редакции „Русских Ведомостей" от 12 часов утра до 3 часов дня показывается огромного роста закройщик с необыкновенными ножницами, выкраивающий из разных газет куцые заметки забористого содержания...».

Когда в «Будильнике» появилось первое стихотворение Гиляровского, он и хотел, и стеснялся тотчас выйти на улицу. Казалось, теперь его знает вся Москва, каждый встречный будет с ним раскланиваться. Сидя дома, рассматривал журнал и не замечал, что номера страниц перепутаны, что напечатано еще что-то, кроме его стихотворения о Волге. Нюхал типографскую краску и не мог припомнить запаха слаще...

Репортерствовать Гиляровского учил Николай Иванович Пастухов — редактор-издатель «Московского листка» — газеты, которая «читалась и в гостиных, и в кабинетах, и в трактирах, и на рынках, и в многочисленных торговых рядах и линиях». Не только читалась, но и... курилась. Привлекая подписчиков, Пастухов заказывал специальную бумагу для газеты, «чтобы она годилась на курево». Но Гиляровский мечтал стать поэтом, а для Пастухова стихи были всего лишь графическим украшением газетной полосы. «Стихи всякий написать может». Пастухов и сам их писал, когда еще служил в трактире. В 1862 году в Москве выпустил книгу: «Стихотворения из питейного быта и комедия „Питейная контора", сочинение Николая Пастухова». Ценил он репортаж потому, что «весь интерес газеты строил на быстроте сообщений... образности и яркости изложения». Его листок «заинтересовал Москву обилием и подробным описанием множества городских происшествий, как бы чудом на другой день попадавших на страницы газеты».

Ни одно издание не могло обойтись без оперативной информации, но относились к ней по-разному и чаще всего пренебрежительно. Это была газетная литература низшего сорта. Один из тогдашних журналистов вспоминал, что в помещении «Биржевых ведомостей» хроникеры занимали второй этаж, а редакция — третий. Однажды на дверях появилась вывеска: «Хроникерам вход в редакцию воспрещается!». Так хотели отделить «чистых от нечистых».

В редакциях шла унизительная торговля за строки-:

— Труп замерзшего?!

— Строки четыре.

— Покушение на убийство?!

— Десять строк.

— Убийство?!

— Двадцать пять...

Репортажи оценивались по такой примерно таксе: драка с убийством — 2 рубля 25 копеек, рана простая — 75 копеек, обваренный кипятком — 45 копеек...

Пастухов любил репортеров, «не жалел им на расходы, причем всегда давал деньги сам лично», подчеркивая этим благорасположение.

Посылая куда-нибудь корреспондента, он наставлял:

— Разнюхай там, о чем молчат!

Гиляровского Пастухов выделял из числа остальных и занимался с ним особо. Целыми днями он посвящал своего ученика в тайны ремесла, раскрывал перед ним «интимную жизнь города, которую знал в подробностях, вызывавших искреннее удивление». Рассказывал и о своей работе. Науку быть репортером в нем самом «закрепляли» его будущие читатели: «Меня, брат, бивали, когда пронюхивали, что я репортер. Гляди в оба!».

Добрый по натуре, хотя и хитрый, как кабатчик, Пастухов был строг и жесток в газетной работе. Здесь для него не существовало никаких границ и никаких оправданий. Гиляровский испытал это на себе, однажды не выполнив задания: не в том дело, что он не смог оперативно сообщить о полете воздушного шара, потому что полетел на нем сам; его посылали не летать, а писать... В других газетах сообщение появилось своевременно, а в «Московском листке» — ничего. Этого-то Пастухов и не мог простить.

За ошибки и недомолвки разносил он сотрудников в пух и прах:

— Какое же это самоубийство, когда он жив остался?! Врешь все!

— Так ведь замертво в больницу увезли,— лепетал репортер.

— А ты поди и пощупай. Если остыл, тогда и пиши — самоубийство. В гроб положат — не верь... Мало ли что бывает!

Могло показаться, что «отец российской бульварной периодики» учил правде:

— Ты только пиши правду, соврешь — беда будет!

Наряду с легким стилем, входившим в моду, декларировавшимся и внедрявшимся подобными изданиями («сжатость и краткость по-прежнему останутся нашим девизом. Юмор, легкость изложения и обычная веселость ко покинут нас и на будущее время»), эта «правда» — выхолощенная, социально бесплодная — обеспечивала подписку, «держала» ее, делала газету читаемой и популярной. Такие газеты насчитывали своих читателей уже не сотнями и не тысячами, а десятками тысяч, хотя все еще назывались «малой прессой»...

Учеником Гиляровский оказался чутким, способным и упорным. Он не сразу ушел, да и не мог уйти от «классических» образцов: ученичество предполагает повторение, только с уже достигнутых вершин можно увидеть дальнейший путь. Поэтому в первом репортаже о «страшном злодействе» присутствуют «роковая ночь», «зияющие раны» и прочие всенепременные атрибуты подобных сообщений.

Начинающий журналист быстро постиг в общем-то немудреную технологию тогдашнего газетного производства, без видимого труда дошел до его высот. Уже осенью 1884 года Антон Павлович Чехов называет его «царьком московских репортеров, московским оберзнайкой».

Гиляровский довел до совершенства техническую сторону дела. О больших пожарах ему сообщали особой срочной повесткой из пожарной части. В сыскной полиции у него был знакомый сторож Захар. В канцелярии

обер-полицмейстера — помощник, тайком показывавший протоколы происшествий. На вокзалах — служащие и сторожа, первыми узнававшие о крушениях и обо всех происшествиях на железных дорогах. Самые отчаянные бродяги Хитрова рынка, Грачевки и Аржановки числились среди его знакомых, особый извозчик каждый день в известные часы подъезжал к крыльцу его квартиры.

В этом он не был оригинален. Были и до него подобные виртуозы и в Москве, и в Петербурге. Сидя где-нибудь в трактире, они принимали своих постоянных информаторов. Сами получая по пятаку со строки, оплачивали доставляемые сведения по две копейки и кроили заметки для нескольких редакций сразу — порой под копирку. Такие связи давали нечто большее, чем только срочную информацию: радость и боль общения с другими людьми. Знакомства расширяли не только кругозор, но и душу.

К каждому у Гиляровского был свой подход. Если сторожу Захару он платил за услуги, то других «отмыкал» раскрытой табакеркой, разговором, ненавязчивым одолжением и помощью, отодвигал в сторону все дела и садился писать приветственный адрес ко дню рождения рядовому наборщику газеты...

Один из основных мотивов дореволюционной хроники — пожары. На них журналисты делали имена, газеты увеличивали тиражи. Существовали свои правила писания отчетов, были излюбленные неизменные фразы: «огненные языки лизали», «густой дым затмил небо». Один пожарный репортер ухитрился написать, что атмосфера была накалена «докрасна»...

Репортер, пришедший после Гиляровского в «Московский листок» и писавший только о пожарах, специально поселился рядом с пожарным депо и прямо с каланчи провел к себе на квартиру звонок, звонивший одновременно с тревожным, установленным у пожарных. О происшествиях он узнавал раньше всех, но это, пожалуй, и все, что мы знаем о нем самом сегодня...

Гиляровский и о пожарах научился рассказывать по-своему.

В Орехово-Зуеве сгорела рабочая казарма. Самого пожара он не застал, описал его со слов очевидцев. Хотя и нет в его рассказе тех самых «огненных языков» («лизавших»), «густого дыма» («затмившего небо») и бравых пожарных, — такой репортаж все же могли написать многие. Стандарт. Но когда при свете дня обозначилась полная картина разрушений, яснее стал ущерб и сочли жертвы, Гиляровский написал еще несколько десятков строк — им его не мог научить ни Пастухов, ни его газета.

Среди классических вопросов, на которые должен ответить репортаж — «Что? Где? Когда?», — Гиляровский ставит непредвиденный никакой классикой, но обусловленный российской действительностью вопрос: «Почему?». Он спрашивает об этом у местного надзирателя, но получает «полнейший отказ» сообщить необходимые сведения. Обращается к фабричному врачу, но и, этот «последователь Эскулапа настолько пропитался тем же фабричным духом таинственности, что решительно отказался отвечать на вопросы». В больнице, куда были отправлены раненые, запрещено говорить, что умирают погорельцы. «Вообще происшедшую катастрофу и все ее последствия хотят прикрыть непроницаемой завесой».

Не добившись ни у кого ответа, Гиляровский отвечает сам. Отвечает на вопрос, почему пожар повлек такие ужасные последствия. Потому что фабричный люд ютится в нечеловеческих условиях, потому что «почти все корпуса, и даже самый громадный — прядильный, — снабжены лишь старыми деревянными лестницами, да и то по одной или по две». Потому что никому из хозяев дела нет до жизни рабочих.

Собираясь написать только о пожаре, но поднятый волной всколыхнувшегося чувства сопричастности к рабочему люду, Гиляровский увидел глубину человеческого страдания и понял, что оно существовало до пожара и будет существовать после. Пожар лишь высветил в беспросветной ночи неизбывное горе...

«Московский листок» покупался нарасхват. Пастухов уже ездил по Москве на собственных рысаках. Однако его авторское тщеславие требовало большей славы. Николай Иванович задумал роман. По этому поводу купил в полиции документы о похождениях разбойника Чуркина. Полицейским протоколам не хватало художественности. Пригласил в помощники Гиляровского. Показав ему кипу бумаги в синей обложке с надписью «Дело о разбойнике Чуркине», сказал:

— О нем писать буду. А ты съезди в Гуслицы и сделай описание местностей, где он орудовал.

Гиляровский исходил все деревни, где бывал когда-то Чуркин, перезнакомился с разбойниками, его бывшими товарищами, узнал, что тот был два раза сослан в Сибирь, два раза прибегал обратно, был сослан в третий раз и умер в Сибири. Даже карту составил с названиями сел, деревень, дорог, отметил на ней разбойничьи притоны.

Вскоре роман «Разбойник Чуркин» начал печататься в газете. Из мелкого воришки, вымогателя, шантажиста и пьяницы Пастухов лепил легендарного, чуть ли не народного героя. И немало преуспел в этом. Даже песню о Чуркине сложили. В редакцию приходили подписываться не на «Московский листок», а на «Разбойника Чуркина».

От Пастухова Гиляровский ушел в «Русские ведомости», где «смог все силы отдать излюбленному... живому репортерскому делу». В 80-е годы в этой архирадикальной «профессорской» газете сотрудничали , , -Сибиряк, , -Щедрин, , публиковался . Время работы в «Русских ведомостях» Гиляровский вспоминал с удовольствием, считая его счастливейшим. Тогда он надеялся многое сделать.

Ему всегда везло на события и людей. В 1887 году довелось писать об уникальном полете на воздушном шаре во время солнечного затмения.

На дотоле неизвестной поляне у Ямской слободы — столпотворение. Местные помещики прибыли с женами, столами, самоварами и расположились с таким комфортом, словно солнечное затмение должно было состояться по их заказу. Остальные зрители «расположились по пригоркам и на поляне, разместись на скамьях и стульях, которые то и дело возами подвозили из города и слобод». Вовсю развернулась коммерция. Торговали едой и питьем, местами на скамейках, специальными трубками для наблюдения затмения и просто закопченными стеклами, пригодными для этой же цели. Часть их была покрыта сажей с двух сторон — чтобы увлекшийся обыватель измазал себе нос.

Недалеко от пруда «в виде огромной круглой массы, слегка движущейся, покачивался чуть заметно во тьме воздушный шар... Он напоминал собою по цвету и форме огромный, желтый бычачий пузырь, оплетенный веревочной сетью... С одной стороны шара крупными буквами написано: „Русский"».

В половине седьмого прибыл Менделеев и начал подготовку к подъему. Управлять шаром должен был поручик Кованько. Но шар не поднял двоих, он слишком намок в это туманное утро. Тогда Менделеев решил подняться один, «без управителя шаром».

Лет за пять до этого события Гиляровский сам (тоже без провожатого) поднимался на воздушном шаре. Помнил, что это просто и страшно: как в детстве на вершине качающегося дерева. В корреспонденции о полете Менделеева скупыми штрихами без лишних восторгов воспроизведено это историческое событие.

На коронационных торжествах в Москве в 1896 году Гиляровский оказался единственным из двухсот русских и иностранных корреспондентов, кто провел «всю ночь в самом пекле катастрофы, среди многотысячной толпы, задыхавшейся и умиравшей на Ходынском поле», только он один успел принести репортаж с подробностями катастрофы в типографию до получения редакциями цензурного запрещения. Лишь благодаря сказочной физической силе самому Гиляровскому удалось выбраться из толпы «против ее течения»...

Его репортажи иногда увеличивали тиражи газет. Благодаря одному из них «Русское слово» побило своеобразный рекорд — впервые в России разовый тираж газеты превысил сто тысяч.

Летом 1904 года над Москвой пронесся ураган. Сообщали, что шестилетний мальчик, подхваченный смерчем, был унесен воздушным потоком. Найти ребенка смогли лишь через день целым и невредимым в нескольких верстах от того места, где его застал ураган.

Гиляровскому незачем было писать о мальчике, которого, может быть, и не было. Он сам, как всегда, оказался в центре событий, и все видел своими глазами. «Как-то сразу потемнело, — пишет он, — что-то черное повисло над Москвой... Потом это черное сменилось зловеще-желтым... Пахнуло теплом... Затем грянула буря, и стало холодно». Смерч пошел по городу. Анненгофская роща — вековые сосны — была словно срезана. «Разбиты каменные столбы, согнуты и сброшены железные решетки... Мост через Яузу сорван... Высокий железный столб семафора свернуло и перегнуло пополам, уткнув верхний конец в землю».

Вечером измученный, в ссадинах и ушибах, оборванный и грязный, Гиляровский появился в редакции. Сразу сел писать. Через два часа текст ушел в набор, а журналист заснул. Но спал недолго — еще ночью вместе с редактором поехали осматривать город. Проездили до утра. У заставы уже носились продавцы газет:

— Ураган! Подробности об урагане! Только в «Русском слове»! Подробности об урагане!

Ничего другого не оставалось московским журналистам, как признать очередное свое поражение и дать на следующий день торжественный обед в честь Гиляровского...

Пастухова в свое время читатели лупили. Гиляровский избежал такой формы «признания таланта», но и его репортерский хлеб часто бывал горек. Об этом свидетельствуют не только репортажи; не один шрам, ушиб, полученные в поисках материала на земле, под землей и в воздухе, были отпечатаны на его теле крепче, чем типографская краска на бумаге. «Еду лечить Гиляя, — сообщал в одном из писем. — На пожаре человечина ожегся, кругом ранился и сломал ногу...».

Но были раны, которые не мог залечить и Чехов.

Заработанные на всю жизнь, незаживающие...

Виденное за годы не могло не складываться в единую картину. Не могло не подталкивать к осмыслению всего в целом и к выражению своего отношения к пережитому. Гиляровский пытался найти ответы на «вечные» российские вопросы. Обращался с ними к Чехову. «Он влетает ко мне почти каждый вечер, — шутливо жаловался писатель, — и одолевает меня своими сомнениями, борьбой, вулканами, рваными ноздрями, атаманами, вольной волюшкой».

Рассказать обо всем, что его мучило, в газетном репортаже было невозможно. Обратился к беллетристике, собрал написанное в книгу «Трущобные люди. Этюды с натуры». Первая книга — как первая любовь... Часы возникающих из ничего надежд, минуты глубокого отчаяния и сомнений, робость до самоуничижения и гордыня, возносящая до небес. Постоянное томительное ожидание.

Отпечатанные экземпляры по распоряжению цензуры были арестованы. Суд постановил книгу сжечь. «Первую любовь» сожгли в специально приспособленной для этого железной клетке. В записках Гиляровского (дневники ему вести было некогда) появилось тогда грустное признание: «Ужасно положение репортера, честно относящегося к своему делу. За каждую строчку заметки приходится перестрадать» .

Гиляровский перестает бывать в редакциях. «Пишу и посылаю. Пишу, как думаю. Так все изолгалось, измельчало. На лбу роковые слова: продается в розницу, оптом, на время, кому угодно».

Наверное, и сотой доли виденного, понятого, прочувствованного, пережитого не смог он высказать.

Читая о Гиляровском, часто думаешь: какого репортера дала дореволюционная печать! Листая старые газеты и журналы, читая самого Гиляровского, понимаешь: какому журналисту она не позволила развернуться во всю силу!

Подчиняться обстоятельствам, даже исторически предопределенным, было не в его характере. Рассердившись, что писателю не дают заниматься его прямым делом, он открывает контору объявлений. Говорят, что объявления о ней видели и на Байдарских воротах, и на Эйфелевой башне... Потом основал «Русское гимнастическое общество», где сам был председателем, и сам же прыгал через «кобылку».

Внегазетная «бурная деятельность» не сжигала всех его сил. Большой, добродушный, он злился, озорничал, шутил. Об одном из таких «шутливых» моментов его жизни поведал : «Был у меня Гиляровский. Что он выделывал, боже мой! Заездил всех моих кляч, лазил на деревья, пугал собак и, показывая силу, ломал бревна. Говорил он не переставая». Еще он мог маленькими своими руками скрутить в штопор серебряную ложку, завязать узлом кочергу... В некоторых воспоминаниях он и остался только таким — беззаботным гулякой, лихачом, актером бродячего цирка...

В действительности он был другим.

«Это был человек, сам прошедший тяжелую школу жизни, много переживший, перестрадавший. Это был человек с литературным талантом. В душе его жил поэт... Он родился от пережитой нужды, лишений, страданий, от наблюдательности, от доброго, чуткого, отзывчивого сердца».

Так писал о своем товарище — «короле репортажа» «король фельетона» — Влас Дорошевич.

Журналистика никогда не была для Гиляровского только работой, только средством добычи хлеба насущного. Даже в старости он рвался к людям, к событиям — туда, где ему уже не суждено было побывать: на Северный полюс, на фронты первой мировой войны. Еще более страстно, чем прежде, влюбился в живопись — она помогала «повторять» старые и заменяла новые путешествия, Говорят, что по пейзажу, этюду он узнавал, в каком месте писал их художник.

Сегодня по репортажам Гиляровского мы узнаем тогдашнюю Россию и ее людей. Его страстной любовью и преданностью вырваны они из пыльного небытия старых газет и журналов, и среди них мы видим самого автора, подлинного Гиляровского, не из легенд и былин, а из жизни.

Гиляровский был непревзойденным репортером своего времени. Его отличали такие качества, как оперативность, достоверность, искреннее горячее сочувствие обездоленным людям.

Он прошел суровую школу репортера в "Московском листке" Пастухова, который требовал от сотрудников точности сообщений, учил находить верные источники и больше всего боялся опровержений, не допускал их в своей практике. Кроме того, Гиляровский осваивал профессию журналиста в конце XIX в., в то время, когда многие одаренные авторитетные писатели, журналисты еще активно сотрудничали в газетах и вносили в работу прессы высокие принципы добропорядочности, честности, не допускающие недостойного поведения журналиста, работы по заказу, "за бутерброды", на потребу невзыскательным издателям и читателям. Это относится к Салтыкову-Щедрину, , ВТ. Короленко и многим другим. Многие в это время еще помнили суровые оценки Салтыкова-Щедрина журналистов-поденщиков, не заботящихся о своей репутации. Ареной борьбы за правду и добро называл молодой М. Горький журналистику. Тем не менее в практике работы в редакциях массовых городских газет, юмористических журналов Гиляровскому приходилось сталкиваться с непорядочностью журналистов, искажением правды ради красного словца, ради сенсации. Он осуждал подобные случаи, считая их недопустимыми в работе журналиста, особенно репортера-хроникера.

Его выступления в начале XX в. по поводу невысоких нравов, недобросовестности журналистов массовых газет не так многочисленны, но тем не менее весьма поучительны. Вопросы профессиональной работы репортеров он затронул не только в книгах воспоминаний, но и в статьях-репортажах: "По собственной неосторожности", "Три тысячи бритых старух", "А вы говорите..." В них автор высмеивает штампы в репортерской практике, издевается над хлестаковщиной, враньем, характерным для части журналистов того времени, вскрывает серьезные недостатки в работе репортеров по уголовным делам. Так, в статье "По собственной неосторожности", рассказывающей о гибели железнодорожного служащего на Казанской железной дороге, Гиляровский предупреждает коллег от штампованных заключений, мешающих верно представить факт или трагическое происшествие. Причем свою статью начинает с анекдотического случая. Он вспоминает московского квартального надзирателя (чина полиции), который о всяком пьяном дебошире, попавшем в участок, писал в донесении стандартной фразой: "Взят под стражу за пьянство, буйство и разбитие стекол". Когда какой-то смельчак, — рассказывает Гиляровский, — заявил, что это неверно: "он буянил, но стекол не бил", полицейский посмотрел на него с изумлением и закричал, что такова форма и что он из-за него форму менять не намерен. Вот против такой "формы", штампа в работе журналиста и протестует Гиляровский.

В журналистской практике, отмечает он, теперь всюду при всех заводских калечениях, железнодорожных, фабричных и прочих в протоколах пишут "по собственной неосторожности". И эта формула повторяется затем на газетных страницах без проверки. А ведь такая формула часто оставляла потерпевшего или его семью без помощи, без пенсии, а виновника увечья, гибели человека — без наказания. Гиляровский, расследуя конкретный случай увечья кондуктора на Московско-Казанской железной дороге, нашел и специально опросил ряд свидетелей происшествия, и все они в беседе опровергали предположения, что человек погиб "по собственной неосторожности". Его столкнул под колеса безбилетный пассажир, который сумел скрыться с места происшествия. В конце заметки он приводит слова жены кондуктора, которую встретил в больнице: "без ног теперь... столкнули под поезд... дети дома... один кормилец", и заканчивает от себя: «Господа репортеры, будьте осторожнее "по собственной неосторожности"».