Витиеватый росчерк

Витиеватый росчерк...

                                   АТХ                                                                                                       
От Автора:-«По мере расширения сознания свобода человека
начинает падать; мощь его воли, хотя и растет
абсолютно, но степень его влияния на вид пути
уменьшается, то есть человек увеличивает
воздействие на вне его лежащее, но теряет
власть изменить свой собственный путь»…
«…Каждое преднамеренное действие - магическое…»                                                                     
-« Зачем тебя Боги низвергли на Землю?»
-« Не знаю».
- «…На бархатную подушку 
Кладет меня Серафим.
Но смуглых Ангелов руки
Зажгли лампаду над ним…»  

                                                                Виолончелист был бледен ЁЁЁ                                      
Как–то неприязненно одиноко. Улицы осязаемо и неприязненно отторгали ее. И она начала избегать улицы, еще не понимая, чего она избегает.
Вот оно-ветки деревьев цепляли за ее черный плащ и раскачивали и раскачивали.
Пустота, шевелящаяся, где - то в закоулках города – разрасталась.
Ловить взгляд - это все равно, что погружаться в сновидение. В центр извилистых улиц. В центр того колеса, что, набирая скорость, грозит выкинуть тебя со сцены жизни. Единственная цель - это погружение в центр. 
Как отпечаток некоей магической печати, мгновения сплетаются и расплетаются. Живые, словно уснули. Живы ли они – спящие? Кто здесь? Монах, которому снится, что он бабочка? Или бабочка, которой снится, что она монах?
Виолончелист был бледен…Его горбоносый профиль и его тонкая фигура в свете софитов напоминала совсем иной профиль, что был так же гибок и тонок на фоне дня, утекающего в вечер. Саксофонист, напротив, отличался крепким телосложением. И то, как он начинал иногда приплясывать в такт своему инструменту - было немного смешно. Тон всему задавал пианист, который был много старше, немного уставший он барабанил по клавишам ликующего в темноте пианино. Публика – разношерстная, поначалу скучала, затем начала гримасничать, и эта нервная троица  начала терять терпение. Пианист выбрался, наконец, из-за своего инструмента и стал отбивать по крышке его незамысловатый ритм. И все в этот вечер было незамысловато и, пожалуй, даже сухо. И сигареты, и чипсы, и  оправа его старых и уже ставших привычных очков. Он был близорук, как никто.
Затем следовал банальный  вечер и пустой разговор. Он говорил о своей молодости так банально и нудно, что хотелось зевать. Кому интересно то, что давно прошло? Ведь прошлое, зачастую, это погружение в подсознание. Меня же, как не странно, всегда интересует Будущее-прикосновение к Сверхсознанию или, в крайнем случае, Настоящее - иная балансировка; на острие Мгновения.
Я долго балансировать – и научилась, наконец, ходить по канату мгновения, ни к чему не прикасаясь, не задевая собеседника ни взглядом, ни недосказанными полунамеками - это ли не погружение в цент колеса судьбы, в центр того колеса, что норовит выкинуть тебя со сцены жизни.
Похоже, что мой тогдашний спутник, мало вникающий во все эти заморозки, которыми я изводила себя последние тринадцать пять - медленно расплывается в моем сознании, хотя вижу я его довольно часто. То ли  оправа его роговых очков врезалась мне в сознание, то ли его  глаза, выцветшие,- как  бутылочное стекло. Глаза вечно недоумевающего ребенка. Недавно он предложил мне стать его опекуном взамен квартиры, которая по всем правилам должна достаться его младшей дочери, которой недавно исполнилось тринадцать лет. Надо ли говорить об этом? Разговор для него, думаю, был несколько жесткий. К тому же я просила его не провоцировать женщину, с которой он познакомился по переписке. Он было собрался уже жениться. Так некстати. Он до сих пор смотрит на меня своими серыми глазами, как на клинический случай, который достался ему на старости лет.                                                
      В самый разгар осени, когда солнце последними лучами согревало еще не остывшую землю, на старом и ветхом балконе, где в пыли валялись старые журналы и газеты, а на полках теснились огурцы в тусклых банках, она проводила время в раздумьях за сигаретой и чашкой кофе. Дождь внезапно усилился и тягучую песнь его, казалось, уже не остановит не время, не пространство.
Оглянувшись назад, точнее, в ее комнату, на стене можно было увидеть несколько старых гравюр, на которых был изображен один и тот же пейзаж - фонтан на тусклой и забытой площади. Этот пейзаж повторялся в разных ракурсах и при разном освещении, неизменна была пустынная площадь и голуби рядом. Если мы вдруг осмелились вглядеться в серое и пустынное небо над фонтаном, тогда мы вдруг увидели бы размытый силуэт, столь нечетко оформленный, что, скорее всего, приняли бы его за причуды витиеватых облаков или за плод чувствительного воображения. Ходики на стене бубнили свою обычную песнь: « Будет так. Будет так».
Однажды...
Когда она в задумчивости стояла на балконе, взгляд ее упал на одну из гравюр и силуэт …толи блики света и тени сыграли свою злую шутку… будто приблизился, черты его заострились и приблизившись столь ощутимо оформился…но, нет…он тут же растворился и удалился на прежнее место, где ему и подобало быть. Что необычного, скажете вы в горбоносом силуэте мужчины, жившего вероятно век назад и по воли неизвестного фотографа попавшего на площадь со старым замерзшим фонтаном? Но…Силуэт на гравюре, несомненно, жил своей жизнью и даже иногда позволял себе перемещаться с одной гравюры на другую.
Эти метаморфозы и перемещения мужского силуэта стали до того привычны, и все больше места занимали в мыслях ее, ибо, чем же было их еще занять…ветхие пожелтевшие журналы на старом балконе были прочитаны не единожды и больше не занимали ее воображения.
Поддавшись неизвестному доколе ощущению влюбленности в силуэт на гравюре, она заказала серебряный медальон с чернью в мастерской на окраине старого города, скопировала силуэт и вставила изображение в медальон.

      Как обычно, проводя время в раздумьях на старом балконе за чашкой чая и сигаретой, она грустила и грусть ее ставшая привычной и размеренной не ранила ее, не причиняла неудобства, а тихой и бережной поволокой окутывала и прижимала к себе, как только мать может прижимать к своей измученной груди больное дитя.
Внезапно раздался телефонный звонок и знакомый голос ласково (впрочем с некоторым лукавством назвал ее по имени и просил о встречи (впрочем, как обычно деловой).
Надо ли говорить, что обладателем знакомого голоса был пожилой мужчина шестидесяти двух лет отроду, на роду которого было столь множество браков официальных и не очень, что и сам он потерял им счет.
Довольно грустная история. Пожилой мужчина, с которым она была знакома около тринадцати лет, ездил на коляске после операции из за ампутации ноги в связи со злополучной гангреной, которую он заработал самым злосчастным образом. Как мы уже сказали, пожилой мужчина после развода с очередной женой, не переставал интересоваться женщинами, более того предпочитал общаться с женщинами гораздо…гораздо …моложе себя. Если даме было чуть за сорок, он называл ее «бабылкой». Обычная мозоль. Но какая-то знакомая посоветовала сделать компресс из водки… 
Итак…по каким то странным, одному Богу известным причинам она оказалась рядом с ним в тот самый момент, когда гангрена из сухой переросла в мокрую, и потребовалась срочная ампутация. В отчаянии она носила ему кисель, блуждала по темным коридорам больницы.       

Я шла по темному коридору больницы и, наконец, прошла мимо снующих людей в белых халатах, которые устало, и, почти, равнодушно взирали на посетителей.
-Если освоить левитацию, что можно спокойно подняться к белому потолку, вылететь через окно, и даже немного покружить над сонным городом.
-Вчера два раза забегала дочь. Сын так и не приходил.
-Знаешь, это так предполагается, что разум человека находиться в его голове.
-На самом деле, неизвестно - может он в пятке, а может еще где-то.
-Очень странно, что броневик, в котором ездит наш разум, может отказать. Вот они хотят отнять мне ногу…но даже волк, попавший в капкан, что бы спасти себе жизнь отгрызает лапу. А тут такое дело. Я не могу смериться с мыслью, что часть меня отнимут. Знаешь, трюфеля я не пробовал, но мне однажды довелось попробовать устрицу. Как известно – устриц не разжевывают, а глотают. И подают их в зпециальном соусе, который довольно маслянистый. Как во всякой рыбе, в устрице присутствует желчь. Картина была довольно забавной для окружающих - я разжевал её. Слезы брызнули у меня из глаз... В организме человека нет фермента, который бы расщеплял никотин. Алкоголь - да, но не никотин!
После операции он лежал бледный, казалось, силы покидают его, но в его глазах кроме физической боли было еще что-то. Я положила свою руку на его старческую ладонь и не почувствовала даже капли энергии. Она была холодна и жестка. И сам он был жесток и холоден. Пытаясь вывести его из бесконечного замкнутого круга, в который он попал за долго до их знакомства ( а прошло уже около тринадцати лет), я теряла силы, иногда отчаяние подкатывала комком к горлу. Я перестала понимать смысл происходящего, в отчаянии носила ему кисель - у него болел желудок и нашли откуда-то взявшийся сахарный диабет. После недели, которую я не появлялась у него в больнице, я ощутила нехватку в его остром несколько циничном уме и, снова ринулась по ступенькам на седьмой этаж, накинув на плечи белый халат и неся в спортивной сумке все тот же пресловутый кисель.         Не знаю, ему он больше обрадовался - мне или этому киселю, ставшему для него уже привычным и вдруг казалось утраченном. Он выглядел бодрее и даже отпустил несколько своих циничных ( а впрочем кто его знает) шуток о предстоящей женитьбе.
- Скоро должна прийти дочь и забрать меня из больницы. Снимут швы, и мне не зачем будет здесь оставаться. Ты видела, какие высокие ступеньки ведут в отделение? Понадобиться трое здоровых мужиков, чтобы вместе с ними я мог преодолеть эти ступеньки. Должен решиться вопрос, где я буду жить после того, как выйду отсюда. Возникло несколько вопросов, которые надо решать одновременно.
- Одновременно никакие вопросы не решаются. Хотя бы по пространственно- временным категориям. Обязательно что-то сначала, а что-то потом.
- Слышишь эти часы в коридоре? Они будто говорят: «Все будет так, как будет». « Все будет так, как будет».
     Когда его, наконец, выписали, их встречи не прекратились, но носили весьма странный, если не сказать смешной характер.
Находясь под влиянием его острого, циничного ума, но, видя в нем несчастного, оставленного всеми своими бывшими женами и взрослыми детьми, она, глядя в его светлые, вечно удивленные глаза ребенка, чувствовала себя по отношению к нему не внучкой, не дочерью, а скорее матерью.
Последний раз они виделись полгода назад, когда после рабочего дня, проведенного на высоченных каблуках, она явилась как обычно в его холостяцкую квартиру и уже собиралась по привычке плюхнуться в старое кресло и выпить кружку кофе, который она сама же себе и заваривала. Как вдруг хозяин кресла, из которого сыпался поролон, с невинной улыбкой сообщил, что скоро должна явиться новая знакомая и для того, что бы быть в форме просил купить ему в ближайшей аптеке…внимание… «Виагру»…и ещё какое-то средство от  боли в сердце
Да-с…
Итак, прошло тринадцать лет долгого невыносимого века…

Откликнувшись на звонок, она явилась в знакомую квартиру. Обычный деловой разговор ничем не обязанных друг другу людей.
Но…разбирая на его рабочем столе, она вдруг заметила старое пожелтевшее фото …да …той самой гравюры с темным силуэтом.
Осторожно спросив, откуда взялось это фото, она с замиранием сердца вглядывалась в темный силуэт на фоне одинокого фонтана.
Получив ответ, что фото осталось от матери, и не представляет никакой ценности, она с замиранием сердца поставила фото в темной раме на полку книжного шкафа, и теперь всякий раз, приходя в его квартиру, со смутой в сердце смотрела, как силуэт то исчезает, то вдруг снова появляется в глубине темного пейзажа…

                                              ***
      То луна косилась своим желтым кошачьим глазом на старый забытый Богом город. То Солнце вскидывало свое окровавленное око. Казалось, дожди идут, не переставая со дня сотворения мира. Ион повернул свою сгорбленную спину к свече, но затем медленно развернулся и поставил ее ближе, так, что воск закапал на ветхие страницы книги.
Долгими бессонными ночами он разбирал письмена на забытом неизвестном языке. Неизвестно сколько времени он потратил на то, чтобы прочесть название, а когда, наконец, неизвестные символы стали сдаваться, он, трепеща, поставил витиеватый росчерк на обратной стороне гравюры с изображением молодой женщины.
Сон ли становился явью. Явь ли приобрела очертания сна. Но ото сна ее пробудило легкое касание руки. Свеча догорела, и легкий аромат пчелиного воска носился в комнате. Он еще не успел прикрыть свои записи стопкой бумаг, как она, словно ничего не заметив, опустилась на корточки и стала подбирать выпавшие из книги листы.
- Я ждал тебя. Я потратил тысячелетие, чтобы вызвать к жизни забытый образ.
- Исходив вдоль и поперек город с цветными витринами, в которых отражался твой горбоносый профиль - я падала навзничь на кровать. 
-Ты на некоей планете, где существует твоя физическая оболочка.
Но она не вооружена смертельным оружием - некем оружием, что не позволяет другим душам скользнуть даже близ моей планеты.
- Некий саркофаг, что пылиться на этой планете и всяк, кто его откроет - тут же отпрянет в изумлении. Некие бестелесные существа переносят этот саркофаг с планеты на планету в Надежде оживить и вдунуть подобие жизни в бледное существо, хранящееся в его глубине. Странно, но этот саркофаг не имеет в своем убранстве не золота, не опаляющих сапфиров. Надписи, на латинском языке прорезаны на его серебряном черненом остове. Он вечно окружен облаком из аромата, который напоминает толи сандал, то ли амбру. Кто и для чего создал этот саркофаг? Когда?
И вот ты тут. Словно не было этих ста лет одиночества. Словно тебе не пришлось пересечь океан, чтобы войти в эту комнату.
-Ты всегда рассуждаешь так: «Мне не суждено утолить голод стаканом воды, пока я не испытаю истинную жажду».
Мыслимое ли дело….
- Сейчас мы вдали от всего того, что удерживает нас на краю лезвия.
Вдали от паутины, в которой мы запутались как пауки, будто бы плели ее для себя.
- В борьбе сама с собой я порой теряла ощущение действительности.
- Но что она? Истинная реальность всегда скрыта от беспокойного ума.
- Меня больше занимают черные дыры!
- А я вижу вокруг лишь Андрогенов, потерявших часть себя и мечущихся в поисках потерянного. Мне приятно думать, что дети - это Ангелы. Мне странно думать, что все мы сброшены на Землю в виде каких-то песчинок Мироздания.
Он: - Что ты видишь, когда смотрю на пару - на мужчину и женщину?
Она: - Я вижу лишь бледный призрак Андрогинна, который мечется в поисках утраченного.
Он: - Посмотри на себя в зеркало. Откуда эти угли, которые тлеют на поверхности твоего лица?
Она: - Обожженное ли пространство все не дает мне покоя или его постоянные уловки. Вот оно растягивается, а вот снова сжимается на конце секундной стрелки.
Он: - Где ты?
Она: - Ты никогда не смотрел на меня. Ты целовал её бледные пальцы.
Он: - Не смотри назад. Ты – соляная статуя моей любви.
Она: - Ты - неопалимая купина*, явился мне, что бы стереть напрочь мою обугленную память.
Он: - Всё что я прошу у тебя - улыбку тихого Ангела, улыбку младенчества.                 
Она: - Пойми - он не Паганини. Общее между ними лишь то, что оба играли на одной струне. 
Последнее, что я помню, как только я ступила на подоконник – это горящий во тьме плазмавизор. Дальше я помню город с витринами, с паутиной проводов, который уходил все дальше и дальше, по мере того, как некая сила влекла меня к твоему острову. 

…………………………………………………………………………………………                                   
Я бегу по осеннему саду, который весь усыпан спелыми яблоками. 
Идет дождь, и сухой репей цепляется за подол моего платья от белой тонкой ткани. Сухая трава колет мне голые ступни. Пробежав по саду и никого не встретив, я внезапно вижу скульптуру из белого зернистого мрамора, но это – изваяние ( видно подмастерье бессонные ночи трудился над этим изваяние), которую уже тронуло время. То здесь, то там зеленый мох и прекрасные трещины на совершенном и светлом лике человеке.
Пробежав на саду и никого не встретив, я внезапно вижу на расстоянии аршина маленький ветхий дом, но подойдя ближе я не нахожу молоточка над дверью, ни стучу по краю косяка. Дверь поддается под моей рукой и с легким скрипом открывается внутрь.
Когда я вошла в маленький участок памяти, я увидела позади стола несколько человек. Трудно сказать, сколько их в этом темном участке моей памяти. Их образ напоминает мне скорее инопланетян, чем сущностей, рожденных смертной женщиной.
Кто не остановился бы на моем месте? Кто бы на моем месте заговорил первым? Но ни один не смотрит в мою сторону. Они смотрят сквозь меня. Они заняты любимым делом. Они чертят знаки и произносят заклинанья. Они извлекаю ветхие пергаменты, и чертят на них золотом звезды. А что ты помнишь?

Он:- Я помню, как я разрезал миг Серебряными ножницами.
Она:- Я помню горящий плазмавизор, в тот миг, когда я встала на подоконник своего балкона и полетела среди мрачного города, опутанного паутиной Времени.
Я помню как, долетев до Белого острова, спустилась в Жерло холода и, подобрав Белые Одежды, долго блуждала по Лабиринтам Сознания. 
Он:- А вот что помню я. Если бы мой сон не будоражил меня в это утро своей огненностью, своей мерной окравовлен ностью…Старый дом, по ступеням которого я спускался, был довольно ветх, но стойко сносил удары дождя и осенней запоздалой грозы. Может ли гроза быть осенью? Прошлой ночью, когда я призывал на помощь духов огня, воды и воздуха, чуть не забыв, что ты можешь быть застигнута непогодой. А сон… СОН…Я раздумывал над ним, медленно идя по саду, который весь был усыпан спелыми яблоками. Невдалеке я заметил белое изваяние и, подойдя ближе, различил в скульптуре женщину необыкновенной красоты. Прекрасное и светлое лицо уже тронуло время, зеленый плющ спускался по стройным бедрам.
Огромные бабочки великанши порхали на своих тяжелых крыльях по саду.
Свернув на тропинку, я увидел небольшой ветхий дом. Небо внезапно потемнело, небо заволокло тучами. Началась гроза. Бабочки - великанши, отяжелев падали на тропинку.
Семеро сидели за столом, высеченным из белого мрамора. Две чаши - одна из белого металла, вторая - из желтого медленно обходила круги каждый наливал немного темной и густой жидкости себе в ладони и омывал лицо.

Первый:-« Сегодня последний день, когда духи воды, земли и воздуха благоволят нам»,-так произнес самый старший из семерых.
Второй:--Сегодня нам должен явиться посланник с той стороны в образе смертной женщины», тихо произнес самый младший.
Третий:-« Скоро пробьет час».
Четвертый:-« Все уже готово».
Пятый:--« Свет от алмаза как никогда ярок».
/Шестой и Седьмой молчат./

Песок под ногами еще не остыл от дневных лучей. Сбросив одежды, я поплыл вниз по течению, пока не оказалась далеко от берега.
Семеро, склонившись над телом женщины - молчали.
Алмаз, в руках Андрогинна, ослеплял своим сиянием.

Ото сна ее разбудил звонок в дверь. Открыв ее на пороге, она увидала посыльного - мальчика лет тринадцати, одетого в белую рубашку и коричневый вязаный свитер. То как он держал голову на тонкой шее, как втягивал ее в сутулые плечи, протягивая ее небольшой серый сверток, обрамленный в сургучную печать, заставило ее внимательней всмотреться в будто бы знакомые серые глаза.
Пройдя на кухню, усевшись на стул, она развернула сверток и обнаружила фото старой гравюры, с обратной стороны которой значилась пожелтевшая надпись « январь 2000»
Не сразу она заметила небольшой конверт, прикрепленный к обратной стороне свертка.
« Сегодня ночью я оставлю этот мир со спокойным сердцем и спокойной душой. Этот портрет - означенный в моем завещании, я оставляю тебе, как память о наших встречах. Надеюсь, ты не будешь держать зла, ибо все накопления, я оставил своим детям и Ларисе. Да и смешно было бы думать, что ты примешь что-нибудь другое, кроме этого портрета, на который ты так смотрела в дни наших встреч. Подпись. «Витиеватый росчерк»                                               
Отправляясь на берег океана, Ион ломал свои бледные тонкие пальцы, готовясь к предстоящей операции. Окровавленное Солнце садилось за горизонт, и дым от костра вместе с пеплом доносил последнюю песнь Жрецов. Его брат - близнец-Ио творил молитву в храме. 
Склонившись над телом усопшего, они приступили к операции, которая должна была не только оживить умершего, но и продлить его жизнь на триста лет. Тому, кто оказался на операционном столе, было ровно шестьдесят. Это был видный ученый, жизнь которого оборвалась внезапно во время научного опыта. 
Ио вынул из серебряной капсулы с чернью алмаз, который горел во тьме как сгусток крови и медленно передал брату. Тот вложил окровавленный кристалл в лоб покойного. Оставалось ждать ровно три дня. Ровно три дня. Ровно столько, пока не взойдет окровавленное Солнце со стороны Востока.
Медленно один за другим вышли братья из черной усыпальницы и двинулись на берег океана.
-« Сегодня последний день, когда духи воды, земли и воздуха благоволят нам»,-так произнес старший.
-Сегодня нам должен явиться посланник с той стороны в образе смертной женщины», тихо произнес младший.
-« Скоро пробьет час».
-« Все уже готово».
-« Свет от алмаза как никогда ярок».
Песок под ногами еще не остыл от дневных лучей. Сбросив одежды, оба поплыли вниз по течению, пока не оказалась далеко от берега.
«…Чем сильнее бьет фонтан
искусства в нашем мире,
тем быстрее иссекают его источники,
и скоро один из них пересохнет-
искусство или жизнь…»
«…У будущего есть всегда преимущество
пред всем остальным: оно как - ни будь, да будет.
Если только не кончится прошлое…»
Поздняя осень накрыла город столь густым туманом, что дерево, выросшее по какому-то недоразумению на крыше противоположного дома и в ясные дни недоумевавшее своей гибкостью и исчезающим силуэтом на фоне утекающего дня, теперь скрылось густым молочным отваром тумана.
Долго она шла по извилистым улицам, будто не разбирая дороги. И когда, наконец, взгляд ее упал на одну из вывесок, она прочла прыгающие буквы на медной табличке: « Ювелир и подмастерье», ибо так называлась мастерская, где она собиралась заказать себе серебряный медальон с чернью.
Над дверью ветхого дома, который еще стойко сносил удары дождя, не было ни звонка, ни молоточка, что бы постучать. Она оперлась на косяк, ибо дорога была долгой, но дверь внезапно отворилась, впустив ее в темную прихожую, в которой помещалась витая лестница ведущая куда-то наверх. Телефон в прихожей внезапно зазвонил, внезапно смолк и снова затрещал с такой силой, что она невольно подняла трубку и услышала старческий голос, принадлежащий, вероятно, мужчине лет шестидесяти, и показавшийся ей столь знакомым…но нет… голос отдаленно напоминал о делах давно минувших дней.
Итак, мужчина попросил ее подождать, ибо у него был посетитель. Прождав около получаса, она увидела, как с лестницы медленно спустился мужчина в черном пальто и наглухо надвинутой на глаза кепки, что трудно было за тенью разглядеть его глаза. На вид ему было чуть меньше сорока. В левой руке он пронес небольшой сверток в серой бумаге и, чуть помедлив и не взглянув на нее, вышел через дверь на туманный вечер.
Итак, поднявшись наверх, она долго всматривалась вглубь кабинета, на стенах которого часы в серебряном обрамлении долго и протяжно отстучали свое излюбленное: « Будет так. Будет так». 
В кресле у старого камина сидел старик и грел у огня руки. Не сразу она заметила, что старик был лишен левой ноги чуть выше колена.
Обычная просьба сделать серебряный медальон и покрыт его чернью не вызвала особенного интереса у старика, занятого своими думами. Заказ должен был быть готов через неделю.
Возвращаясь в тягостных раздумьях, домой, она все думала, почему так тягостно стала ходить по улицам? Человек, гуляющий по извилистым улицам старого города, лишь на миг поднимет глаза и взглянет на тебя.
Мужчина:-« Кто он?»
Женщина:-«Человек в чёрном.
Я встречаю его не часто.
Ион и его юная, и очевидно влюбленная спутница, также оттеснились в моем сознании, как и профиль в медальоне, который я до сих пор ношу на шее…
                 И ПАЛА ТЬМА

      Пустота, шевелящаяся где-то в углу – разрастается, пока не появляешься Ты. Когда я жду тебя - Миг раскалывается, дробится, переливался цветными росчерками. Я убираю бокал. Ибо оставленный на столе он словно недоумевает, вмещая пустоту. Из всех углов, особенно из под стрелок часов, висящих на ветхой стене несётся: «Будет так. Будет так. Будет так». Это не игра, составленная из слов, рун, кубика для гадания, ветхих тряпочек, напичканных какими-то травками, ибо составляет нечто такое, чему не найти названия.
Давно забытые слова, всплывают  и, улыбаясь, вторгаются в моё сознание.
Открытое окно? Это всего лишь невидимая дверь, за которую я внезапно проникла, взошла по ступеням вверх и уже сверху смотрю равнодушно на развернувшееся действо. Ловить взгляд – это все равно, что погружаться в сновидение. В центр извилистых улиц. В центр того колеса, что, набирая скорость, грозит выкинуть тебя со сцены жизни. Единственная наша цель – это погружение в центр Мироздания. Как отпечаток некоей магической печати, мгновения сплетаются и расплетаются. Живые, словно уснули. Живы ли они – спящие? Кто здесь? Монах, коему снится, что он бабочка? Или бабочка, которой снится, что она дракон? Человек, гуляющий по извилистым улицам старого города, лишь на мгновение поднимет глаза и взглянет на тебя. Кто я?
Я встречаю тебя не часто, но твоё черное пальто отпечаталось в моем сознании как  цвет, что задевает меня, как синее. Печалит, как красное. Завораживает, как желтое. Но это черное, как концентрическое отрешение, цепляется за ветки деревьев и раскачивается, раскачивается, раскачивается. Раскачиваюсь ли я на каблуках? На каблуках, как юная и очевидно влюбленная спутница? Нет. Медленно иду к тебе босая по битому стеклу! И не тот тот тот в черном…Скорее всего все мы – Андрогины, наполовину мужчина наполовину женщина. Ветхая кирпичная стена за окном. Этот пейзаж стал уже привычным, но вот дерево, выросшее на крыше дома, словно недоумевает. Провокации жизни… Что нам в них? Цветные болванчики – сны совсем потеряли свой цвет. Словно омытые дождем, они раскачиваются: туда - сюда. Нечто большее, чем касание, нечто большее, чем встречи, нечто необъяснимое.
Мы - тень от тени. Во всем приметы дня, утекающего в ночь. В черном…Отчего мы больше не смотрим в лица прохожих? Лишь утро тонкой нитью связывает нас с прошедшим днем. Лишь наш сон, просочившийся в пасмурное утро, удерживает его в этом городе, где нас больше нет и только звери, с огненными глазами и пушистыми хвостами смотрят печально нам вслед. Ты хотел бы управлять Драконами? Но что мы знаем о них? Только то, что они белы, черны и красны. Что они меняют свой цвет с приходом сумерек сознания. Раньше мы баловались рунами, не слишком веря их раскладу. Ты бы слепил кубик для гадания по И-Цзинь? Не забудь обжечь его, иначе он покроется мелкими трещинами, как лицо когда - то прекрасной и юной возлюбленной. Мы посещает ночные миры, и они всегда раскрывают для нас свои верные объятья. Но нет того, что удерживало бы меня здесь. Только это окно. Только эти темные пятна на лике Солнца и Луны. Но это только боль, которую ты уже выпил сполна. Сны наши, как тонкое кружево сплетены в Первозданность. Сны эго давно уже стали обыденностью, как глазницы белой луны. Но мне отмеряна вся Вселенная Бытие Мироздание - пристань в глубине твоих улекситовых глаз. Вот я как комета лечу мимо. Я зацепилась за ветки деревьев. Мраморный софит солнца смотрит на меня равнодушно, кающуюся, мятущуюся, верующую. Своими алмазными гранями это солнце выкидывает меня в сумрак ночи и бросает затем на ледяные ступени буден. Новь - это что-то влажное, влекущее меня всё дальше. Я не верю что Ты и я - это всего лишь призраки следующего печально грядущего Времени.
Ты бы слепил кубик из глины для гадания по Книге Перемен?
Да что в этом толку!