Лекция: Эпоха «застоя» : pro et contra. 1965-1985 (стр. 4 )

Таким образом речь идет не о кардинальной переоценке диссидентского движения отдельными идеологами инакомыслия, а, скорее, об уточнении ими собственной позиции в отношении роли и места не только советской, но и современной интеллигенции в жизни российского общества.

Русский национализм: благо

или зло для страны?

По мнению Л. Алексеевой, русское национальное движение «ответвилось» от правозащитного, поскольку сторонники первого – «это прежние правозащитники, разочаровавшиеся в демократических и правовых идеалах». Алекссева полагала, что возрождение русской национальной идеи «произошло спонтанно в годы войны с фашистской Германией» и советское правительство использовало это в своих политических целях, «то поощряя» русских национализм, то одергивая «слишком увлекшихся». В качестве первых идеологов этого направления она называла Шиманова, деятелей Всероссийского социал-христианского союза освобождения народов (ВСХСОН) – Огурцова, Вагина, Бородина, а также Осипова и его журнал «Вече», А. Солженицына и И. Шафаревича (См.: История инакомыслия в СССР. Новейший период М., 1992, Стр. 325-357).

Суммируя свои наблюдения по русскому национализму, бывший советский историк и эмигрант А. Янов писал: «Идея об избранности русского народа, идея о том, что «загнивающий» Запад может спасти от гибели только Россия, жива до сих пор». В число сторонников русской идеи Янов зачислял и диссидента Солженицына, и писателя В. Белова, и отдельных представителей советской партийной элиты. Для него сущность всей истории России заключена «в борьбе реформы против конртреформы, России против России», поскольку в России нет «среднего класса», способного вывести ее на демократический путь развития». В более поздней работе основной критический заряд Янова направлен против «русского национализма», по его мнению, главной причины национальной катастрофы России, которую она неоднократно переживала на протяжении XVII-XX веков. Опираясь на отдельные выводы русских религиозных философов и , вслед за ними Янов утверждал, что в России «национальное самосознание, т. е. естественный, как дыхание, патриотизм, может оказаться смертельно опасным». Неосмотрительное обращение с национальным самосознанием развязывает «цепную реакцию», в ходе которой культурная элита страны соскальзывает к «национальному самоуничтожению», за которым неминуема и «гибель цивилизации». Предчувствия обоих философов о том, что Россия больна «нравственно» и «единственно существенный вопрос» патриотизма – вопрос «не о силе и призвании, а о грехах России», по мнению Янова, не был услышан соотечественниками. Эта же нерешенная проблема, полагал Янов, встала во весь рост и перед современной Россией, но поскольку главенствующей в объяснении происхождения русской катастрофы является славянофильская традиция, которая вслед за Достоевским и Солженицыным сводит спор к «хронологии или этническим корням «бесовства», то эта «мощная славянофильская нота о «силе и призвании России» заглушит для новых поколений тему ее «грехов» (См.: Янов идея и 2000-й год. Нью-Йорк, 1988; Россия против России: Очерки истории русского национализма. 1825-1921. Новосибирск, 1999).

Против подобной оценки русской истории и ее будущего активно выступал известный диссидент, математик . Его работа на данную тему под названием «Русофобия» получила противоречивые оценки в печати. Так, некоторые члены Французской академии наук отмечали, что его книга «начинаясь как социологическое исследование, заканчивается выражением неприкрытого антисемитизма» В российской демократической печати Шафаревич был назван «главным идеологом отечественных воинствующих националистов-антисемитов». Обсуждение данной проблемы и яростные споры по ней продолжаются и в наши дни (См.: Русофобия // Есть ли у России будущее? М., 1991, Стр. 389-486; Московские новости, № 9, 28 февраля 1993 г., Стр. 6 а).

Дж. Боффа полагал, что «благодатную почву» для национализма создал «кризис официальной идеологии» и каковы бы ни были его оттенки, общими для них были следующие тезисы: советская система не продукт русской истории, а результат насильственного навязывания со стороны, следует укреплять веру в «потенциальное превосходство русской нации», в ее «социальное, моральное и религиозное возрождение», в ее «миссию». «Пророком» русского неонационализма, по его мнению, был Солженицын, который и «слышать не хотел ни о какой «конвергенции». К «новым правым» Боффа относил журнал «Молодая гвардия», писателей - «деревенщиков» Распутина, Белова, Залыгина, Абрамова, Можаева, Шукшина, Тендрякова, Астафьева, Проскурина, Бондарева, Солоухина, а также режиссеров А. Тарковского и Н. Михалкова (См.: Боффа Дж. От СССР к России: История неоконченного кризиса. 1964-1994. М., 1996, Стр. 94-104).

В отличие от Янова, принципиально иную точку зрения на проблему русского национализма высказали Барсенков и Вдовин, которые полагали, что «объективно оппозицию брежневскому руководству в культурной области представляли общерусские организации и движения, выражавшие национальные интересы России». К таковым авторы, в первую очередь, отнесли основанное в 1966 г. Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры (ВООПИК), деятельность писателей–«деревенщиков» (, , ), журналы «Наш современник», «Москва», «Молодая гвардия». По мнению этих авторов, русофобия брежневского режима ярко проявилась в следующих словах руководителя КГБ : «Главная забота для нас – русский национализм; диссиденты потом – их мы возьмем за одну ночь». Барсенков и Вдовин сожалеют о том, что национально-патриотические течения «так и не набрали силу, не смогли существенно повлиять на власть и развитие общества» в советской России 60-80-х годов. (См.: , Вдовин России. 1938-2002. Учеб. пособие. М., 2003, Стр. 295).

Другой исследователь диссидентства полагал, что активизация идеологов подпольного и полуподпольного русского национализма в 70-е годы была связана с тем, что в отличие от либеральных диссидентов, «русисты» могли «апеллировать к чувствительным струнам национальной души, спекулировать на националистических предрассудках недовольного народа». Основываясь на докладных записках КГБ и ЦК КПСС, он пришел к выводу, что в конце брежневского правления на арену борьбы с режимом стали выходить новые силы, сосредотачивавшиеся на «внедиссидентской крамоле (подпольные организации, террористические акты или их подготовка, возрождение националистического движения на окраинах и развитие русского национализма в России)». Именно национализм Козлов считал угрозой «куда более серьезной» для советского режима, чем либеральная правозащитная критика КПСС «со стороны сердитых московских интеллигентов» (См.: Отечественная история, 2003, № 4, Стр. 106-108).

Ряд западных ученых утверждали, что национализм, включая русский национализм, стал «самым острым выражением кофликтов между обществом и государством» , непосредственным «политическим фактором», который в конце концов привел к распаду Советского Союза (См.: Информационная эпоха : экономика, общество, культура. Пер. с англ. М., 2000, Стр. 438).

Кто прав - «западники»

или «славянофилы» ?

В 1968 г. в СССР стала широко распространяться работа академика А. Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», в которой был сформулирован важный тезис «о сближении (конвергенции) мировых социалистической и капиталистической систем», сопровождающемся «демократизацией, демилитаризацией, социальным и научно-техническим прогрессом, как единственной альтернативе гибели человечества». В 1971 г. Сахаров написал памятную записку, которая представляла по форме некий конспект воображаемого диалога с руководством страны и направил ее на имя . В ней в качестве неотложных вопросов он предлагал провести общую амнистию политических заключенных, ввести гласность, свободу информационного обмена и убеждений, восстановить права выселенных при Сталине народов и ряд других мер. В 1973 г. Сахаров дал интервью шведскому корреспонденту, в котором высказался по вопросам общей оценки природы советского строя, возможностей его изменения, возможного влияния на это диссидентов, отношения к ним властей, положения с правами человека. «Оценивая наш социализм, - говорил Сахаров журналисту, - я не вижу в нем какого-нибудь теоретического новшества для лучшей организации общества. Мне кажется, что в многообразии жизни может быть найдено и что-то положительное, но в целом путь нашего государства содержал больше разрушительных, чем созидательных, общечеловеческих моментов». В те годы академик полагал, что в СССР сделать «почти ничего нельзя» из-за «очень стабильного» внутреннего положения страны. История рассудила по-иному – многие идеи и предложения Сахарова вошли в программу перестройки (См.: Мир, прогресс, права человека. Статьи и выступления. Л., 1990, Стр. 8-9, 22-31; Pro et contra. 1973 год. Документы, факты, события. М., 1991, Стр. 57-64, 121).

Историки отмечали, что если до этого инакомыслящие были «едины в осуждении пороков советской системы», то в 70-е годы они стали расходиться в оценках природы этой системы и «в способах исцеления страны». По мнению Алексеевой, академик Сахаров стал первым «западником» в самиздате. Известная литературная традиция противопоставляла ему Солженицына как представителя другого направления общественной мысли – «неославянофильского» или «почвенического». Его программным документом стало «Письмо вождям Советского Союза», отправленное адресатам в 1973 г. В нем Солженицын утверждал, что Россия «вполне может поискать и свой особый путь в человечестве», а не «тащиться западным буржуазно-промышленным и марксистским путем». Он декларировал: «Тысячу лет жила Россия с авторитарным строем, и к началу XX века еще весьма сохраняла и физическое и духовное здоровье народа. Русская интеллигенция, больше столетия все силы клавшая на борьбу с авторитарным строем, - чего же добилась огромными потерями и для себя и для простого народа? Обратного конечного результата. Может быть… России все равно сужден авторитарный строй? Может быть, только к нему она сегодня созрела?… Пусть авторитарный строй – но основанный не на «классовой ненависти» неисчерпаемой, а на человеколюбии» (См.: История инакомыслия в СССР. Новейший период. М., 1992, Стр. 240-243; Публицистика, Париж, 1981, Стр. 134-167).

О месте диссидентства в

оппозиционном движении в СССР

Если до недавнего времени основное внимание уделялось диссидентскому движению в СССР, то в последние годы ученых стали привлекать сюжеты, связанные с различными формами массового недовольства правительственными действиями, в первую очередь «насильственными столкновениями между населением и властью на почве социальных, политических или этнических противоречий». По мнению одного из исследователей этого направления, основанному на анализе десятков тысяч судебных дел за 1953-1985 гг., диссидентство было далеко не «высшей фазой» в развитии оппозиционности советскому режиму. Более того, вспышки репрессий против инакомыслящих, характерные для режима в хрущевскую эпоху, заменялсь в брежневские годы так называемой политикой профилактирования – показательные политические процессы над оппозиционными писателями и известными праавозащитниками, сопровождаемые подготовленными кампаниями в прессе, позволяли власти «дискредитировать интеллигентскую оппозицию в глазах простых людей и напугать интеллектуалов». Угрозы в виде возможного уголовного наказания и запугивание людей, «вставших на путь антисоветской деятельности», при возможности избежать этого наказания в случае отказа от «крамолы» - составляли ядро этой политики. В конкретных случаях применялись исключение из рядов партии или комсомола, увольнение с работы. Использовались и другие методы борьбы – активизировалась работа тайного политического сыска в стране, в 1966 г. в Уголовный кодекс РСФСР была внесены статьи 190-1, 190-2 и 190-3. Практически это означало, что за распространение любой критики существующих порядков «крамольников» и инакомыслящих можно было привлекать к уголовной ответственности.

Причины спада и кризиса правозащитного движения в конце 70-х годов Козлов связывал с «кратковременным согласием населения и власти». Последнее стало возможным и по причине некоторого улучшения материального положения населения, и в связи со свертыванием критики культа личности Сталина. По мнению Козлова, «народный сталинизм» как общественное явление представлял собой «идеологическую оболочку для выражения недовольства режимом», поэтому Брежнев со своим откровенным «антихрущевизмом» и призывами к «объективной и взвешенной» оценке Сталина хотя и «разозлил интеллигенцию», но зато «умиротворил потенциальную простонародную оппозицию». В полном соответствии со своим подходом, Козлов полагает, что архаичное русское слово «крамола» - возмущение, мятеж, смута, измена, лукавые замыслы - гораздо точнее, чем понятие «инакомыслие», отражает «подозрительное отношение правящего коммунистического режима к образу мыслей своих подданных». Таким образом, то, что в любом демократическом государстве выступало как «органичное и приемлемое разномыслие», в СССР, согласно квалификации властей, являлось «крамолой». В другой своей работе он высказал основательную мысль о том, что «считать все волнения и беспорядки 50-60-х гг. борьбой с коммунистической системой, выражением тоски по свободе – значит романтизировать насилие и идеализировать «народ», предаваясь бессмысленному идеологическому самообману». В его трактовке проблемы, власть считала для себя «опасными» и преследовала не сами по себе альтернативные мысли, а в первую очередь «внесистемность» своих подданных, их нежелание и неумение вписаться в рамки «законопослушного гражданина» (См.: Козлов : инакомыслие в СССР при Хрущеве и Брежневе. 1953-1982 годы. // Отечественная история, 2003, № 4, Стр.93-111; Козлов беспорядки в СССР при Хрущеве и Брежневе (1953-начало 1980-х гг.). Новосибирск, 1999, Стр. 13).

Косыгинская реформа –

«могильщик» советской экономики?

Как отмечалось в докладе председателя Совета Министров СССР на сентябрьском пленуме ЦК КПСС в 1965 г., решение экономических задач могло быть достигнуто только тогда, когда «централизованное плановое руководство будет сочетаться с хозяйственной инициативой предприятий и коллективов, с усилением экономических рычагов и материальных стимулов развития производства, с полным хозяйственным расчетом» (См.: Косыгин речи и статьи. М., 1974, Стр. 268).

Для своего времени мысль о сочетании самостоятельности предприятий с централизованным управлением была прогрессивной. Однако, по свидетельству некоторых экономистов, всегда «трезвому реалисту» Косыгину в этом вопросе были свойственны иллюзии, поскольку он недооценивал «цепкость мертвящей бюрократии, ее способность к росту и экспансии». Вопреки расхожему мнению, как свидетельствовал ближайший косыгинский сподвижник и председатель Госплана СССР , Брежнев поддерживал реформу, поскольку он «сознавал роль материальных стимулов». Однако, в отличие от Косыгина, он никогда не вдавался в тонкости и сложности экономического анализа и не владел необходимыми для этого знаниями. Так, в своих воспоминаниях писал, что когда он докладывал Брежневу проект народнохозяйственного плана на 1973 г., тот утомившись слушать, заявил: «Николай, ну тебя к черту! Ты забил нам голову своими цифрами. Я уже ничего не соображаю. Давай сделаем перерыв, поедем охотиться». После охоты «повеселевший» Брежнев «согласно кивал головой» и на заседании Политбюро «поддержал» проект плана (См.: От Сталина до Ельцина. М., 1998, Стр. 176-177).

Антиреформаторское большинство в Политбюро возглавлял Подгорный, который заявил: «На кой черт нам эта реформа, мы и так двигаемся неплохо». Этот критический настрой разделяли многие министры и члены ЦК КПСС.

Реформа предусматривала замену показателя «объем валовой продукции» показателем «объем реализованной продукции», который дополнялся установлением задания по объему производства в натуральном выражении важнейших видов промышленной продукции. Предусматривалось также изменение отношений между предприятиями и государственным бюджетом: у предприятия оставалась значительная часть прибыли, необходимая для образования фондов стимулирования. Вместо территориальных советов народного хозяйства (совнархозов) были созданы отраслевые министерства.

Еще в 1962 г. «Правда» опубликовала статью профессора Либермана «План, прибыль, премия». Сторонники этого идейного течения ратовали за предоставление большей автономии предприятиям, за то, чтобы им было позволено получать прибыль, которая, в свою очередь, обеспечит капитал для инвестиций и создаст материальную заинтересованность у рабочих и администрации. В случае проведения этих идей в жизнь решения руководства предприятий определялись бы не командами сверху, а рыночными законами спроса и предложения.

По мнению западных ученых, по своей сути эти идеи были разрушительны для существующей в Советском Союзе экономической системы.

По мнению большинства ученых, главное содержание экономической реформы состояло в переходе от преимущественно административных к преимущественно экономическим формам руководства промышленным производством. Полная самостоятельность предприятий должна была, по мысли Косыгина, привести к отказу от централизма путем постепенной эволюции системы государственного управления народным хозяйством в систему государственного регулирования деятельности предприятий. (См.: Премьер известный и неизвестный: Воспоминания о . М., 1997, Стр. 202). Однако учитывая настроения, царившие в высших эшелонах власти после недавней отставки , в своем докладе на пленуме Косыгин избегал употреблять слово «реформа», упомянув лишь, что предлагаемые меры есть «нечто вроде реформы». Ближайшие родственники брежневского премьера отмечали, что привычка скрывать свои мысли и чувства, приобретенная за годы сталинской службы, осталась у Косыгина «навсегда».

Как свидетельствуют факты, экономическая реформа середины 60-х годов сыграла положительную роль: количественные и качественные показатели в 1966-1968 гг. улучшились, был дан толчок росту эффективности производства, совершенствованию системы материального поощрения работников. Однако реформа не была доведена до конца, полагают экономисты, и уже к концу 60-х годов «практически начала свертываться». Не произошло и реального расширения прав предприятий. (См.: Всемирная история экономической мысли. Т. 6, Кн. I. М., 1997, Стр. 235-236).

Реализация косыгинской реформы по времени совпала с событиями 1968 г. в Чехословакии, что резко ослабляло позиции сторонников реформ на всех уровнях управления. Трудноразрешимой дилеммой для Советского Союза оставалась и проблема разработки новейших технологий, необходимых для укрепления военно-индустриального комплекса. Значительная их часть, как свидетельствуют факты, в 70-е годы заимствовалась на Западе, когда Советский Союз делал все возможное, чтобы обойти эмбарго на поставку в нашу страну стратегического оборудования.

По мнению многих ученых, по своей сути косыгинская реформа «покушалась» на монополию государственной собственности, ее абсолютное доминирование в советской экономике, которое и приводило в конечном счете к застою. В этом заключалось внутреннее противоречие всей реформы.

Ряд историков считал, что в рамках реформы проводилась контрреформа – упразднение совнархозов и восстановление центральных отраслевых министерств, которые по замыслу реформаторов должны были стать проводниками научно-технического прогресса, а на деле превратились в оплот консервативных политических тенденций. Министерская бюрократия вкупе с местной осуществляли полный контроль за кадрами предприятий, налагали на них бремя «добровольных» обязательств и тем серьезно затрудняли их эффективную работу.

Некоторые отечественные ученые вслед за западными при оценке косыгинской реформы отмечали, что она «имела роковые последствия для плановой системы». Во-первых, централизованные плановые задания не удалось органично сочетать с материальными стимулами и самостоятельностью предприятий – по мере проведения реформы две эти разнонаправленные тенденции все больше «противостояли и подрывали друг друга». Второе противоречие заключалось в том, что реформа произвела на свет новый тип предприятия, имеющего «обособленный от государства коллективный экономический интерес», поскольку труд работников этого предприятия в силу новых условий хозяйствования уже не был связан непосредственно с обществом в целом. Появилось понятие «мы», т. е. трудовой коллектив данного предприятия, и – «они», т. е. Госплан, министерства, другие предприятия. Поскольку речь шла о коллективах, насчитывающих нередко десятки тысяч человек, этот переворот в мышлении свидетельствовал о серьезных, кардинальных изменениях в социальной структуре советского общества. Вместе с новым социальным слоем стали быстро формироваться и соответствующие психология, новые стереотипы поведения людей. Таким образом, начала формироваться «армия могильщиков централизованного директивного планирования», разрушаться фундамент партии, которым «служили заводские парторганизации». (См.: Плановая система в ретроспективе: Анализ и интервью с руководителями планирования СССР. М., 2000, Стр. 42-49).

Высказанная Ольсевичем и Грегори версия заслуживает внимания, поскольку последующее движение нашей страны по пути рыночных реформ показало, что сегодня все меньшее число людей связывают свое будущее с социалистической моделью развития. Таким образом можно допустить, что некоторая часть населения еще в брежневские годы была воспитана в духе рыночной экономики, пройдя школу косыгинской реформы. Однако, на наш взгляд, этот аспект нельзя преувеличивать, придавать ему слишком большое значение, поскольку даже на предприятиях, затронутых косыгинской реформой, среди ее работников в основе своей преобладала психология социального иждивенчества, характерная для советских времен и выраженная в формуле: «мы делаем вид, что работаем, а они делают вид, что платят нам». Было бы исторической натяжкой наши сегодняшние представления о рыночной экономике переносить в прежнюю эпоху и приписывать современные черты сознанию промышленных рабочих 60-80-х годов, весьма апатичных в своей массе к повышению производительности труда, которая не стояла в прямой связи с их заработной платой.

Почему советские генералы

проиграли афганскую войну?

Именно таким был один из вопросов, заданный на пресс-конференции министру иностранных дел СССР Э. Шаварднадзе в Женеве в апреле 1988 г. в связи с решением советской стороны вывести свои войска из Афганистана. «Советские генералы не считают, что проиграли войну, - заявил Шеварднадзе, - сейчас созданы условия для прекращения вмешательства во внутренние дела Республики Афганистан, созданы и условия для вывода советских войск. Никакого поражения здесь нет». Министр также заявил, что советские войска пришли в Афганистан «по просьбе законного правительства Афганистана», в трудные для этой страны дни, имея «соответствующую юридическую и правовую основу». (См.: Вестник МИД СССР, 1988, № 8, Стр. 12-13; 1988 г., № 11, Стр. 47).

Спустя всего несколько лет видные советские дипломаты и военные однозначно заявили, что «самой серьезной по своим последствиям ошибкой» в области внешней политики брежневской эпохи был ввод советских войск в Афганистан в декабре 1979 г. Эту акцию они расценивали как составную часть общей политики вовлеченности СССР в вооруженные конфликты в других странах. По их мнению, уже к 1981 г. «большинству способных реалистически мыслить» советских руководителей стало ясно, что «не может быть военного решения» афганской проблемы (См.: , Корниенко маршала и дипломата: Критический взгляд на внешнюю политику СССР до и после 1985 г. М., 1992, Стр. 46-47).

В декабре 1989 г. Комитет Верховного Совета СССР по международным делам в своем сообщении отметил, что решение о вводе войск заслуживает «морального и политического осуждения», что это решение было принято «в нарушение Конституции СССР», что оно было принято «узким кругом лиц» в составе , занимавшего в тот момент посты генерального секратаря ЦК КПСС, председателя Президиума Верховного Совета СССР, председателя Совета Обороны и Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами СССР, министра обороны СССР , председателя КГБ и министра иностранных дел (См.: Хрестоматия по отечественной истории. 1946-1995. М., 1996, Стр. 229-231).

С самого начала между Афганистаном и Советской Россией устанавливались добрососедские отношения; Афганистан всегда сохранял верность своему нейтралитету в отношении России. В апреле 1978 г. в результате переворота, организованного группой офицеров, многие из которых прошли военное обучение в СССР и считали себя марксистами, был образован Военный Революционный Совет, который объявил о начале в Афганистане национально-демократической революции. Земельная реформа, которая осуществлялась в основном городскими партийными кадрами, не вызывала поддержки и доверия афганского крестьянства. Такая же неподготовленность новых властей проявилась и при проведении кампании по борьбе с неграмотностью. Социалистическое мировоззрение и атеистические убеждения «революционеров», быстро погрязших во внутрипартийных склоках, наталкивались на глубокую враждебность населения с племенными отношениями и мусульманской культурой. Большую часть населения составляло безземельное и малоземельное крестьянство, огромную роль в жизни страны играла мусульманская интеллигенция. Очень скоро оппозиция новой власти переросла в вооруженное сопротивление, в стране все сильнее разгоралась гражданская война. В результате к концу 1981 г. в соседнем Пакистане находилось более 2 млн афганских беженцев. (См.: Актуальные проблемы афганской революции. М., 1984, Стр. 151-172, 651-659; Апрельская революция 1978 г. в Афганистане: Реф. сб. М., 1982, Стр. 46-48, 200-204).

Согласно официальной советской версии, кабульское руководство в 1979 г. неоднократно обращалась к СССР с просьбой о присылке советских воинских подразделений, но каждый раз в Москве «выявлялось общее понимание недопустимости посылки войск». Осенью 1979 г. позиция СССР изменилась, т. к. появились опасения, что в Кабуле может установиться враждебное Советскому Союзу правительство исламистского или проамериканского толка. Решающее же значение, по мнению большинства историков, сыграло то обстоятельство, что СССР боялся «потерять» страну, ставшую на путь «революционных преобразований». Как заявил корреспонденту «Правды» , «настал момент, когда мы уже не могли не откликнуться на просьбу правительства дружественного нам Афганистана. Поступить иначе, означало бы отдать Афганистан на растерзание империализму, означало бы смотреть пассивно, как на нашей южной границе возникает очаг серьезной угрозы безопасности Советского государства» (См.: Внешняя политика Советского Союза и международные отношения: Сборник документов. 1980 год. М., 1981, Стр. 7-8).

Получив известие о событиях в Афганистане, США обвинили Москву в «экспорте революции» с целью выхода к «теплым морям», а затем попытались оказать на СССР давление. Американский президент Картер заявил, что «советская акция – самая большая угроза миру после второй мировой войны», а ее главная цель – непрерывное движение к тепловодным портам для «установления контроля за мировыми запасами нефти».

Заключение афгано-советского договора в 1978 г. вызвало негативную реакцию КНР, который характеризовал его как «военный агрессивный союз», угрожающий безопасности стран региона и КНР. Оценка ввода советских войск в Афганистан в социалистических странах и у ряда коммунистических партий не была однозначной: особую позицию заняли Югославия и Румыния; с осуждением выступили компартии Англии, Испании, Италии, Японии и ряда других стран. В ноябре 1983 г. за вывод «иностранных» (т. е. советских) войск из Афганистана на 43 сессии Генеральной Ассамблеии ООН голосовали 116 стран мира. (См.: Актуальные проблемы афганской революции. М., 1984, Стр. 299-308, 312).

Ввод и размещение контингента советских войск в Афганистан проводилось с 25 декабря 1979 г. до середины января 1980 г. В его состав входили управление 40-й армии с частями обеспечения и обслуживания, 4 дивизии, 5 отдельных бригад, 4 отдельных полка и 4 полка боевой авиации, 3 вертолетных полка, а также отдельные подразделения пограничных войск. Всего в войсках, находившихся на территории этой страны, прошло военную службу 620 тыс военнослужащих, из которыхчеловека погибло. Санитарные потери составили 470 тыс человек (См. Гриф секретности снят: Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах. М., 1993, Стр. 394-406).

Первоначально планировалось, что советские части и соединения разместятся гарнизонами и возьмут под охрану важные объекты. Однако начиная с весны 1980 г. советские войска стали участвовать в ведении активных боевых действий, в т. ч. широкомасштабных.

Вторгшись в нейтральную и суверенную страну, охваченную гражданской войной, советские войска - вольно или невольно – стали рассматриваться местным населением как оккупанты со всеми вытекающими из этого факта последствиями. Именно поэтому, несмотря на свое техническое и военное превосходство, советская армия и ее генералы проиграли войну в Афганистане.

Как заявил в 1992 г. один из самых ярких афганских военачальников Ахмад Шах Масуд, «благодаря воле Создателя, удалось победить крупнейшую сверхдержаву и очистить от коммунизма не только свою родину, но и другие страны». (См.: Афганистан: весна тревожит и пьянит // Комсомольская правда, 9 мая 1992 г.). Именно так оценивалось лидерами афганской оппозиции советское военное присутствие в этой стране.

Война не пользовалась популярностью в советском обществе: многие люди задавались вопросом - ради чего молодые люди должны сражаться и погибать в Афганистане? Прессе было дано указание молчать, но советское руководство так и не поняло, что по мере вовлечения СССР в захватническую войну с чужим народом проблема превратилась из внешней во внутреннюю, разъедая и без того прогнивший режим.

Список аннотированной литературы

к лекции: Эпоха «застоя»: pro et contra. 1965-1985 гг.

1.  Сила и бессилие Брежнева: Политические этюды. Франкфурт-на-Майне, 1980.

В книге политолога-эмигранта рассмотрены внутренние и внешние аспекты политики Брежнева – «супербюрократа» и «эпигона», который проводил в жизнь волю триединой реальной власти в СССР: партаппарата, политической полиции и армии.

2. Алексеева инакомыслия в СССР: Новейший период. Вильнюс-Москва, 1992.

Первое в отечественной историографии обобщающее сочинение по проблемам диссиденства.

3. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года? Амстердам, 1970.

Исторический прогноз-размышление известного диссидента о положении Советского Союза и о том, что может ждать его в будущем.

4. Зиновьев высоты. В 2-х т. М., 1990.

Блестящая сатира известного советского философа на царившие в СССР общественные отношения и на власть. Издана на Западе в 1976 г., в 1978 г. ее автор был выслан из страны.

5. Леонид Брежнев в воспоминаниях, размышлениях, суждениях. Ростов-на-Дону, 1998.

Материал воспоминаний сгруппирован по нескольким тематическим разделам: карьера, семья, увлечения и пр. Представлены различные оценки людей, близко знавших или работавших с Брежневым.

6. Народное хозяйство СССР. 1922-1982: Юбилейный статсборник. М., 1985

Официальной советской статистикой представлены основные достижения Советского Союза за пятьдесят лет его существования.

7. Премьер известный и неизвестный: Воспоминания о . Сост. . М., 1997.

Авторы первой в отечественной историографии книги о председателе Совета Министров СССР, крупном экономисте, организаторе хозяйственной реформы 60-х годов рассказывают о жизни и деятельности видного руководителя советского государства.

8. Рязанов развитие России: Реформы и российское хозяйство в XIX-XX вв. СПб., 1998.

Исследуются исторические особенности функционирования российского хозяйства, выявлены присущие ему факторы, условия и ограничители, показан характер взаимодействия с мировым хозяйством, объяснены причины смены рыночных реформ контрреформами.

9. Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал. В 2-х т. М., 1997

Сборник посвящен основным дискуссионным проблемам отечественной истории советской эпохи, в нем учтены многие историографические достижения последних лет.

10. Тюрина -экономическое развитие советской деревни. 1965-1980 гг. М., 1982

На основе большого архивного и статистического материала рассмотрены экономические отношения в сельском хозяйстве СССР в брежневскую эпоху, причины отставания аграрного сектора советского народного хозяйства.