30 лет спустя: новые методы, инструменты и задачи когнитивной лингвистики

30 лет спустя: новые методы, инструменты и задачи когнитивной лингвистики

Мне кажется, что тема настоящей дискуссии крайне актуальна.

Во-первых, когнитивная лингвистика – очень важное для российского языкознания направление. В свое время оно было легко подхвачено (в отличие от гораздо более мощных формальных теорий и течений), потому что смыкалось с сильной семантической традицией, уже существовавшей в России к тому времени – пожалуй, прежде всего, благодаря Московской семантической школе и в целом тому вниманию к семантике, которое естественно для лингвистов, описывающих язык со свободным порядком слов и развитой морфологией. (Хотя популяризаторами когнитивного направления, замечу, были у нас англисты, прежде всего Е. С. Кубрякова.)

Во-вторых, как самостоятельное направление, когнитивная лингвистика возникла уже давно (даже страшно сказать!) – в 80-е годы прошлого века. Прошло уже больше 30 лет, наступило новое столетие и сменилась научная парадигма.

Тогда, в 80-е, был еще жив структурализм, как один из «врагов» и оппонентов когнитивного подхода (см. Geeraerts 1988a, 1988b). Сейчас уже о компонентном анализе – главном структурном методе семантического анализа лексики – мало кто и вспоминает.

Тогда, в 80-е, основную роль в «объективизации»» результатов многих лингвистических исследований и практически всех – семантических (если не брать уже упомянутую отечественную или связанную с ней польскую школу) играло психолингвистическое обследование больших групп испытуемых и построенная на его результатах статистика. Испытуемым предлагались анкеты с вопросами типа «О чем вы думаете, когда произносите слово стол?», и лингвистам, которые не доверяли своей (профессиональной) языковой интуиции, приходилось полагаться на живое воображение и хорошее настроение носителей языка. Сейчас анкетирование практически целиком вытеснено «опросами» корпусов, созданных за это время почти для всех сколько-нибудь крупных языков. Как правило, результаты поиска по большим, содержащим более 100 миллионов словоупотреблений, корпусам, оказываются более представительными и объективными, чем анкетирование в конечном счете небольшого (по сравнению с числом авторов, представленных в корпусе) количества испытуемых. Теперь уже есть и миллиардные корпуса – и объемы продолжают расти: например, объем Национального корпуса русского языка (размещен в открытом доступе по адресу www. ruscorpora. ru) уже приближается к полумиллиардному.

Тогда, в 80-е, еще можно было, занимаясь лингвистическим исследованиями, придумывать общие идеи, опираясь на несколько примеров, унаследованных из чужих работ. Давно наступили другие времена. Сейчас ни в один европейский или американский журнал, печатающий работы по когнитивной лингвистике, не возьмут статью, за которой не стояло бы большого, а главное, детально разобранного и статистически значимого, нового языкового материала, (или сложных нейро-психологических экспериментов, обширных данных и по детской речи, etc.).

Совсем недавняя тенденция – издание монографий по проекту в сопровождении открытых в интернете баз данных, представляющих материал исследования в более детализированном, структурированном и легко доступном пользователю виде. Примером может служить книга М. Хаспельмата и У. Тадмора о типологии заимствований Has­pel­math, Tadmor 2009 (см. также нашу рецензию на эту работу Рахилина, Рыжова 2011). Сошлемся здесь и на отечественные издания того же рода – например, коллективную монографию под ред. и В. И. Подлесской, посвященную особенностям структуры устного нарратива (Кибрик, Подлесская 2009): оно сопровождено диском с записью собранных в ходе проекта текстов, на которых и выполнено исследование; наш сборник по лексической типологии глаголов плавания Майсак, Рахилина 2007 тоже имеет сайт и базу данных, свободно доступную в интернете по адресу: aquamotion. narod. ru.

Итак, прошло 30 лет и многое изменилось. И это тот срок, когда конкретные утверждения, понятия и даже теории, поднятые в свое время на щит, устаревают и нуждаются в пересмотре. А для этого нужны и новые методы, и новые взгляды, подходы, и новые области исследования. О методах мы уже упомянули. Замечу только, что на многих докладах последних конференций по когнитивной лингвистике (ICLC-12 и в особенности конференций, которые проводятся Немецкой когнитивной ассоциацией), не покидает ощущение, что граница между когнитвной и компьютерной лингвистикой давно стерта – настолько естественной частью когнитивных исследований стали корпусный анализ и статистическая обработка данных (см., например, обзор проблемы в Stefanowitsch, Gries 2009; ср. также более подробный обзор современных корпусных методов исследования лексики Кузнецова, Велейшикова 2010).

Теперь о взглядах.

Начнем с метафор, которые, согласно Дж. Лакову (и М. Джонсону), являются «ключом» к пониманию сути заложенных в нас как носителей языка представлений – потому что, говоря их словами, we live by metaphors (Lakoff, Johnson 1980). Например, метафора MORE is UP моделирует связь представлений человека о количестве и пространстве, ср. русск. высокая скорость (= ‘большое число километров в час’), низкие удои (‘малое количество’). Но так ли бесспорна эта связь – если смотреть сегодняшними глазами, т. е. не импрессионистически, опираясь только на собственную интуицию, а анализируя по возможности весь релевантный языковой материал? Оказывается, не совсем.

С одной стороны, есть другие пространственные зоны, которые также могут быть источником для количественных метафор, ср. широкий (= ‘большой’) выбор или широкие народные массы и т. д. С другой стороны, среди пространственных объектов, моделирующих большое количество, встречаются не только ориентированные вверх (гора / куча / ворох бумаг или heap of paper), как это предсказывается данной метафорой, но и наоборот, ориентированные вниз, ср. русск. бездна, пропасть, прорва денег, англ. abyss of hopelessness ‘бездна отчаяния’, mine of information ‘рудник / шахта (полная) информации’, фр. abîme [букв. ‘пропасть’] de misère ‘крайняя степень нищеты’, abîme de science ‘кладезь премудрости’. Апелляция к канонической пространственной метафоре в таких случаях невозможна: метафора предсказывает не увеличение, а уменьшение количества при движении вниз (подробнее также см. наши публикации Рахилина, Ли 2009, 2010).

Получается, что рассматриваемая метафора не точна – она отражает важную, но очень частную область, в которой пространство действительно связано с количеством, но не принцип, по которому эта связь осуществляется. Принцип, который предлагает Дж. Лаков восходит к локалистским идеям XIX века, согласно которым абстрактные понятия всегда моделируются на базе конкретных пространственных объектов. (Кстати, с тех пор эти идеи многократно обсуждались и в ходе обсуждений подвергались сомнению и критике, см., например, работы французской лингвистической школы – Пьера Кадьо, Д. Пайара, Ж.-Ж. Франкеля и др. – ср., например, Cadiot 1997; Franckel, Paillard 2007).

Материал говорит о другом: правдоподобно, что во всех рассмотренных случаях источником идеи большого количества является (сама по себе довольно абстрактная) идея бесконечности, безграничности объекта (в высоту, в ширину, в глубину) – что-то вроде: «Бесконечно => много». Ср. ограничения в русском и других языках на использование в этом типе конструкций заведомо ограниченных конечных по глубине контейнеров: *яма / *канава дел, бумаг и др.

Другой пример на ту же тему. Сейчас я участвую в международном проекте под названием TIME is SPACE. Задача, которую ставят перед собой участники проекта (известные когнитивисты из США, Швеции, Норвегии, Бельгии, России), – показать, что и эта локалистская метафора вовсе не бесспорна. (Кстати, об ограниченности этой метафоры говорит и известный английский специалист по концепту времени  Вивиан Эванс в своей новой книге, готовящейся к изданию).

По нашему мнению, у метафоры «Время как пространство» (как и у предыдущей – «Количество как вертикальное пространство»), есть ясная, но очень локальная область применения. Это периоды времени – как контейнеры, содержащие события, и она обеспечивает употребление предлогов в и на во временных контекстах типа в январе или на следующий год. Конечно, есть всем известные контексты типа время идет / течет – но это не пространственная метафора, а метафора времени как объекта или вещества, а уже объекты или вещества, сообразно своим свойствам, связаны с пространством. Если бы пространство действительно было бы так тесно связано со временем, как предполагает формула Лакова, то любые пространственные характеристики должны были бы без труда переходить во временные – но это далеко не так! Скажем, из размерных прилагательных во временные переходят только длинный и короткий, но не высокий, узкий, широкий, мелкий и др., и не другие пространственные, как прямой, гладкий, плоский и под. Точно так же, по нашим данным, в естественных языках нет пространственных источников у понятий ‘быстрый’ или ‘медленный’ (для славянских языков ср. также Варбот 1997).

В тех же случаях, когда связь есть, она непосредственная, так что речь в них, как оказывается, должна идти не о метафоре, а о метонимии. Так, преодолевая большие пространства, человек тратит много времени – отсюда смежность пространства и времени в таких контекстах как длинный путь или редкие станции. Точно так же, находясь в определенном месте в определенный момент, человек осознает непосредственную связь как смежность между ‘здесь’ и ‘сейчас’.

Конечно, это только небольшая часть тех аргументов, которые сейчас обсуждаются в рамках проекта. Важно, что они обсуждаются, что общие положения ставятся под сомнение и проверяются на большом корпусном материале (и часто – параллельно на материале разных языков).

Еще несколько слов о метафорах, которыми мы живем, концептах и о том, что называют «картиной мира» – прежде, чем перейти к новым областям когнитивных исследований.

Для «реконструкции» концептов, как бы хранящихся в нашем языковом сознании и создающих эту «картину» (тоже метафора!) принято привлекать метафорический анализ. Между тем, в основе самой метафоры «картины» как некоего единого образа, цельного произведения искусства, лежат идеи Idealized Cоgnitive Model, предложенные в свое время Дж. Лаковым (или созвучные этой модели), предполагающие, что одна и та же цепь метафор сопровождает концепт во всех его проявлениях – и, таким образом, собственно создает и фиксирует его в нашем сознании.

Сегодня точка зрения другая: она в том, что вовсе необязательно метафорика дает единую модель объекта или единый концепт – разные метафоры позволяют говорящему визуализировать разные грани обекта, но вовсе не обязательно складываются в цельную картину. На мой взгляд, эта мысль прекрасно и ярко выражена в относительно недавней книге Зализняк: «Более того, попытка составить из разных метафорических словосочетаний единый образ подобна истории из известной индийской сказки, где несколько слепых, пытаясь составить представление о слоне, ощупывали каждый какую-то одну его часть» (Анна Зализняк 2006: 61).

Кстати говоря, то же происходит, когда мы пытаемся восстановить концепт как единое целое, анализируя его на базе разных конструкций: детальные исследования показывают, что каждая конструкция имеет свой «взгляд» на мир – формирует свой, отличный от других концепт описываемого внеязыкового объекта или явления. Например, концепт контейнера по-разному «видится» сквозь призму генитивной конструкции (стакан воды), локативной (вода в стакане), размерной (глубокий стакан) и комитативной (стакан с водой), см. об этом подробнее в моей статье «А был ли концепт? Контейнер и содержимое в русском языке» (в только что вышедшей коллективной монографии «Лингвистика конструкций»).

Еще одна важная сторона реконструкции концептов на базе метафор, которая раньше не принималась во внимание, а теперь стала очевидной, это диахронность метафор: метафоры отражают прошлое языка: всё это разные, в разное время (но всегда в прошлом) застывшие «осколки» старой картины мира, т. е. уже утраченных языковых представлений. Поэтому когда мы используем метафоры для реконструкции концепта, мы должны понимать, что рискуем получить не просто мозаичную картину (ср. выше цитату из Анны Зализняк), но еще и такую мозаику, отдельные фрагменты которой будут «взяты» из других полотен. Или (продолжая метафору Зализняк) нельзя исключать, что некоторым слепым вместо слона случайно попадутся совсем другие звери.

Мой собственный пример на эту тему связан с исследованием русских метафор глагола плыть / плавать (см. подробнее в сб. Майсак, Рахилина 2007). Как выяснилось из сопоставления с древнерусскими данными, собранными специалистом по исторической лексикографии русского языка , метафоры этих глаголов моделируют не современное, а древнее состояние этой предметной области.

Действительно, согласно всем словарям и нашей интуиции как носителей языка, в сегодняшнем русском первым значением глагола плыть является активное, описывающее движение человека в воде. Между тем вся его метафорика (ср. плыть по течению, деньги уплыли [= ‘исчезли’], от усталости буквы плывут перед глазами, свеча оплывает и т. д.) типологически связана с пассивными источниками. Это значит, что в других обследованных нами языках (более 50, разных групп и ареалов) источниками для таких значений являются глаголы со значением пассивного плавания: в первую очередь, плавания объекта по течению, но не активного движения в воде одушевленного субъекта. Это объясняется тем, что в древнерусском этот глагол действительно описывал пассивное, неодушевленное плавание (плавание судов, сплав по течению или нахождение на поверхности жидкости), а активное плавание, видимо, описывалось тогда иначе (в частности, с использованием глагола брести).

Об истории семантических изменений в лексике, или «системной» истории слов пока действительно известно очень немного – прежде всего, из исторической лингвистики XIX века (с которой, заметим, когнитивисты с самого начала себя ассоциировали, см. Geeraerts 1992, 2010), а также теории грамматикализации и лексикализации (Hopper, Traugott 2003, Brinton, Traugott 2005 и мн. др.), родившейся из описания диахронических процессов в грамматических значениях. По-настоящему – это новая область для когнитивистики. Но диахрония – это будущее, причем ближайшее будущее когнитивных исследований, потому что уже созданы хорошие исторические корпуса текстов для многих языков (прежде всего, индоевропейских), и постоянно открываются новые и новые ресурсы (в том числе и на сайте Национального корпуса русского языка, где уже сейчас доступны тексты XVIII в.). Корпуса важны, потому что для того, чтобы выдержать планку исследований современного уровня, в диахронических исследованиях как и в других случаях, самое важное – это детали: как именно тот или иной переход происходил, в каких условиях, насколько он похож или не похож на аналогичные ему, в каких конструкциях он отразился на каком этапе перехода? Если мы будем точно знать, КАК, мы найдем ответ на вопрос, ПОЧЕМУ.

Диахрония важна для когнитивных исследований, потому что именно когнитивисты в свое время поставили задачу объединения синхронических и диахронических исследований как разных срезов одного языка. Но есть еще и типология – сопоставление разных языков. Если диахрония строит модели языковых изменений, то сопоставление языков обнаруживает лингвистические характеристики, универсальные для всех языков. И здесь – еще одна поворотная точки в когнитивных исследованиях и методиках.

Еще недавно было «модно» сопоставлять два языка – обычно свой и английский, как главный мировой, и искать между ними различия. Теперь акцент меняется – сопоставляется сразу целый ряд языков, и главное в таком сопоставлении – найти и описать общие параметры, создающие базу для широкого языкового сопоставления в данном фрагменте системы, т. е. выявить и тщательно описать сходства, которые, гипотетически, могут стать частью для грамматического или лексического универсального набора. Конечно, отклонения от универсального набора значений параметров – и самих параметров – тоже очень интересны, но степень их уникальности невозможно оценить, особенно если нет достаточно большого фона для сравнения – в виде обследованного уже материала других языков. Понятно, что пока такого фона нет (а его еще не будет долго, потому что семантическая типологическая только начала набирать скорость, см. подробнее о грамматической типологии в Плунгян 2011 и о лексической – в обзорах Рахилина, Плунгян 2007 и Koptjevskaja-Tamm 2008), чрезвычайно трудно говорить об уникальных особенностях данной картины мира – можно только о зафиксированных отличиях одной системы релевантных семантических параметров от другой.

Последнее время работает несколько больших когнитивных проектов, участники которых заняты семантической типологией. Прежде всего, это проекты общеевропейского исследовательского Института им. Макса Планка в Неймегене, Нидерланды (www. mpi. nl) – там исследуют типологию глаголов позиции, глаголов разрушения, прилагательных вкуса и запаха, типологию ландшафтных названий (горы, реки, долины и др.). Похожие по масштабу проекты идут в другом лингвистическом отделении этого института, в Лейпциге (www. eva. mpg. de), один из проектов, связанных с заимствованиями, мы уже здесь упоминали. Добавлю здесь, что в качестве «побочного результата» проект Хаспельмата и Тадмора предлагает новый, уточненный стословный список Сводеша – теперь уже не интуитивный, а проверенный статистическими исследованиями. Хаспельмат с другими коллегами – занимался типологией сравнительных конструкций, комитативных конструкций, деепричастий и др. Отметим и более локальные проекты: типологию температурных значений (рук. М. Копчевская-Тамм, Стокгольмский университет), частей тела (М. Ванов, Париж). И, кстати, в том же ряду – проект московской группы под руководством Зализняк по созданию базы данных регулярно воспроизводимых лексико-се­ман­тических изменений («переходов»), засвидетельствованных в различных мира (см. подробнее Анна Зализняк 2001, 2009; Грунтов 2007).

Суммируем сказанное.

Важно, что в рамках когнитивной лингвистики нет ничего застывшего и неподвижного: осваивается и новый инструментарий (базы данных и корпуса текстов), новые методы (статистический анализ больших массивов данных) новые области исследований (прежде всего – семантическая типология, грамматическая и лексическая) и одновременно подвергаются сомнению и проверяются даже те положения и понятия (пространственная метафора, блендинг, embodiment), которые считались незыблемо лежащими в основе всей когнитивной лингвистики. Теперь ясно: от того, что на новом этапе развития когнитивного направления они будут оспорены, уточнены и даже – страшно подумать! – вдруг отменены, построенное за 30 лет здание никак не пострадает.

Литература.

Варбот, Ж. Ж. 1997. К этимологии славянских прилагательных со значением ‘быстрый’ // Этимология 1994–1996. М.: «Наука», 35-46.

Грунтов, И. А. 2007. «Каталог семантических переходов» – база данных по типологии семантических изменений // Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии: Труды международной конференции «Диалог 2007». М.: Изд-во РГГУ, 157-161.

Зализняк, 2001. Семантическая деривация в синхронии и диахронии: проект «каталога семантических переходов» // Вопросы языкознания, 2001, № 2, 13-25.

Зализняк, 2006. Многозначность в языке и способы ее представления. М.: Языки славянских культур.

Зализняк, 2009. О понятии семантического перехода // Компьютерная лингвистика и интеллектуальные технологии: Труды международной конференции «Диалог 2009». М.: Изд-во РГГУ, 107-111.

, (редРассказы о сновидениях. Корпусное исследование устного русского дискурса. М.: Языки славянской культуры.

Кузнецова, Ю. Л., Велейшикова, Т. В. 2010. Современные корпусные исследования языка: новые подходы // Вопросы языкознания, 2010, № 6, 108-124.

Майсак, Т. А.; Рахилина, Е. В. (редГлаголы движения в воде: лексическая типология. М.: Индрик [текст сборника и базу данных к нему см. на сайте aquamotion. narod. ru].

Плунгян, В. А. 2011. Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира. М.: РГГУ.

Рахилина, Е. В.; Ли Су Хён. 2007. Семантика лексической множественности в русском языке // Вопросы языкознания, 2009, № 4, 13-40.

Рахилина, Е. В.; Ли Су Хён. 2010. О категории лексической множественности // Е. В. Рахилина (ред.), Лингвистика конструкций. М.: Азбуковник, 352-397.

Рахилина, Е. В.; Плунгян, В. А. 2007. О лексико-семантической типологии // Майсак, Рахилина (ред.), 9-26.

, 2011. Rec. ad op.: Haspelmath & Tadmor (eds.) 2009 // Вопросы языкознания, 2011, № 6 (в печати).

Brinton, L. J.; Traugott, E. C. 2005. Lexicalization and language change. Cambridge: Cambridge U. Press.

Cadiot, P. 1997. Les prépositions abstraites en français. P.: Colin.

Evans, V. In prep. On time: Temporal reference, access semantics and metaphor.

Franckel, J.-J. ; Paillard, D. 2007. Grammaire des prépositions. P.: Ophrys.

Geeraerts, D. 1988a. Cognitive grammar and the history of lexical semantics // B. Rudz­ka-Ostyn (ed.), Topics in cognitive linguistics. Amsterdam: Benjamins, 647-677.

Geeraerts, D. 1988b. Katz revisited: Aspects of the history of lexical seman­tics // W. Hül­len, R. Schulze (eds.). Understanding the lexicon: Meaning, sense and world knowledge in lexi­cal semantics. Tübingen: Niemeyer, 23-61.

Geeraerts, D. 1992. The return of hermeneutics to lexical semantics // M. Pütz (ed.), Thirty years of linguistic evolution. Amsterdam: Benjamins, 257-283.

Geeraerts, D. 2010. Theories of lexical semantics. Oxford: Oxford U. Press.

Haspelmath, M.; Tadmor, U. (edsLoanwords in the world’s languages: A comparative handbook. Chicago: U. of Chicago Press.

Hopper, P. J.; Traugott, E. C. 2003. Grammaticalization. Cambridge: Cambridge U. Press, 2nd ed.

Koptjevskaja-Tamm, M. 2008. Approaching lexical typology // M. Vanhove (ed.), From polysemy to semantic change: a typology of lexical semantic associations. Amsterdam: Benjamins, 3-52.

Lakoff, G.; Johnson, M. 1980. Metaphors we live by. Chicago: U. of Chicago Press.

Stefanowitsch, A. & S. T. Gries. 2009. Corpora and Grammar // A. Lüdeling & M. Kytö (eds), Corpus linguistics: An international handbook. Berlin: Mouton de Gruyter, 933-952.