Первая Забайкальская газета «Кяхтинский листок» как источник по истории начального периода
регулярных российско-монгольских
экономических отношений
Первая забайкальская газета «Кяхтинский листок», 18 номеров которой еженедельно выходили в Кяхте с 3 мая по 10 сентября 1862 г., неоднократно привлекала к себе внимание современников и исследователей. Сразу же после выхода ее первых номеров газета «Амур», издававшаяся в Иркутске в 1860-1862 годах, напечатала восторженную заметку о первенце забайкальской периодической печати1. Другая кяхтинская газета «Байкал» (1897-1906 гг.) поместила краткую историю «Кяхтинского листка» и даже перепечатала некоторые статьи. Ссыльный народник приводит в своих воспоминаниях часть письма сестре Елене, напечатанного в шестом номере «Листка»2. Все сведения о «Кяхтинском листке» были обобщены известным краеведом в одноименном очерке, посвященном столетнему юбилею газеты3.
«Кяхтинский листок» рассматривался, прежде всего, как важное явление, свидетельствующее о непосредственной причастности Кяхты к подъему демократического движения в России начала 60-х годов XIX века. Экономические материалы газеты как серьезный источник по истории российско-монгольской торговли исследователями не рассматривались4.
Но значение газеты заключается не только в ее демократической позиции. Она выходит именно в тот период, когда для кяхтинской торговли наступает переломный момент, связанный с ликвидацией ограничений русско-китайской торговли, существовавших около полутора столетия. Договоры, заключенные в 1858-1860 годах между Россией и Китаем, а также принятые на их основе правила сухопутной торговли 1862 и 1869 гг., открывали возможность торговать не только в прежних пограничных местах, возобновляли караванную торговлю. Тогда же началась беспрепятственная и беспошлинная торговля русских в Монголии5. Мы располагаем пока незначительными документальными источниками о начале русско-монгольской торговли, такими, как статистические сведения о вывозе монгольских товаров, содержащихся в отчетах старшин торгующего на Кяхте купечества. Плохо освещен этот период и в литературе: начальный этап русской торговли в Монголии кратко отражен в работах 6, Ш. Нацагдоржа7, Ш. Сандага8, в «Истории Монгольской народной республики»9 и т. д. Между тем, многочисленные материалы о Монголии, опубликованные в «Кяхтинском листке», содержат много новых сведений о русско-монгольской торговле. Мы попытаемся на основе этих данных рассказать о начальном периоде русской торговли в Монголии. В то же время для нас важна и позиция самой газеты, ибо она выражает настроения определенной части русских торговцев. Поэтому мы также попытаемся выявить отношение газеты к Монголии, перспективам русско-монгольской торговли.
До середины XIX века русско-китайская и русско-монгольская торговля развивалась на основе русско-китайского договора 1727 года. Она велась преимущественно в Кяхте. Последний русский казенный караван был отправлен в Китай в 1755 г.10 Договоры 1858-1860 гг. коренным образом изменили условия торговли. Пекинский дополнительный договор 1860 г., в частности, разрешал свободную беспошлинную торговлю на протяжении всей границы (4-я статья); русским купцам на пути в Китай дозволялось вести розничную торговлю в Урге и Калгане (статья 5-я)11. Согласно правилам сухопутной торговли между Россией и Китаем принятым 20 февраля 1862 г., по границе обоих государств, на расстоянии ста китайских ли (около 50 километров) в ту и другую сторону разрешалась беспошлинная торговля (1-й пункт). По второму пункту правил русским купцам дозволялось беспошлинно торговать по всей Монголии, с единственным условием: иметь при себе свидетельства с указанием «имени купца, количества и качества товаров, числа тюков, верблюдов, волов или лошадей». Проходя через Калган (юго-восточная Монголия), русские купцы могли оставлять там для продажи пятую часть всего количества товаров, отправляемых ими в Тяньцзинь12. Впоследствии новые правила, принятые в 1869 г. разрешали оставлять для продажи в Калгане произвольное количество товаров (4-й пункт)13.
Открытие Монголии для русских купцов сразу же привело к увеличению товарооборота русско-монгольской торговли. По данным, опубликованным в «Кяхтинском листке», ввоз через Кяхту монгольских товаров в 1861-1862 гг. в сравнении с общим импортом через эту слободу составил следующие цифры:
Привоз товаров (в руб.)
Монгольских товаров Всего
195
1862
январь-апрель 36
май 10
июнь 17
июль 20
август 16
Они говорят о незначительном объеме торговли в начальный период14. В дальнейшем ввоз товаров через Кяхту перестал отражать весь объем русско-монгольской торговли, что было связано с утерей Кяхтой своего прежнего значения как единственного центра русско-китайской торговли. По данным отчетов старшин торгующего на Кяхте купечества ввоз через Кяхту монгольских товаров составил: в 1863 г. – р.15, 1880 – р.16, в 1901 –р.17, т. е. даже несколько сократился к концу XIX века. Между тем, по данным монгольских историков общий оборот русско-монгольской торговли в 1900 г. по сравнению с началом 1860-х гг. увеличился в 40 раз, достигнув 8 млн. руб.18
Основной формой торговли в начальный период являлась розничная торговля в Урге и Калгане. С 1861 г. начинает развиваться караванная торговля. Как сообщалось в 4-м номере газеты «со времени установления караванной торговли с Китаем, т. е. с 11 марта 1861 г. по 21 мая 1862 г. отправлено за границу 45 караванов, из них: в 1861 г. – 25, а в 1862 г. – 20. Из этого числа отправлено: внутрь Китая – 2 каравана; в Ургу – 35; в улусы Северной Монголии – 7; в юго-восточную Монголию – 1. Кроме того, разрешено отправить 2 каравана из Нерчинского края: один в юго-восточную Монголию и один в Хайлар (в Манчжурию)»19. В 10-11 номерах была напечатана информация «О караванах, отправленных из Кяхты внутрь Монголии в 1861 г.». Один из 4 караванов, отправленных в Монголию в 1861 г., пробыл там с 31 мая по 5 июля. Имея на 8 тысяч рублей товаров, караван выторговал в долинах рек Селенги, Орхона и Хара-гола около 300 голов рогатого скота.20 «Из остальных трех караванов, один (караванный старшина Щегорин) возвратился из Урмуктуя (станция на пути из Кяхты в Ургу), не имея надобности идти дальше, потому что нужное количество скота было куплено по выгодной цене у одного китайца, который предполагал отправить его в Китай. Прочие два каравана, отправленные купцами Кандинским и Стрижевым, доходили до Урги, закупая скот по пути и окрестной местности. С этими караванами привезено скота всего до 1200 голов, ценой от 10 до 18 руб. серебром, т. е. вдвое и даже втрое дешевле, чем в Забайкалье»21. В третьем номере газеты опубликовано сообщение о том, что «15 мая 1862 г. кяхтинский купец г. Парамонов отправил в Монголию караван с товарами на 2 ½ тысячи рублей»22. 3 мая сообщалось, что «нынче же отправляются в Восточную Монголию в Долон-Нор два каравана с двух различных пунктов: один из Дурулгуевского караула (в Нерчинском крае), а другой из Кяхты»23. О первом из них рассказывает опубликованная в 10 номерах пространная заметка Н. Головкина «Долон-Нор». Из этих данных мы видим характерную черту караванной торговли, заключающуюся в ее незначительных размерах.
Другой особенностью русско-монгольской торговли являлся сильный отпечаток, налагаемый на нее спецификой хозяйства и быта монголов. В условиях распыленности кочевого населения наиболее удобными местами для торговли становились различные праздники, обычно превращавшиеся в ярмарки. В газете неоднократно указывалось на это. В 5-м номере сообщалось: «Не лишне напомнить тем, кто имеет торговлю в Урге, что приближаются праздники семи хошунов, на которые стекается очень много народу, из отдаленных улусов Монголии»24. Также сообщалось: «В летнее время начинается усиленное движение наших караванов в Монголии. Этому способствуют две главные причины. В начале июня начинают приезжать иногородние, преимущественно иркутские купцы, отправляющиеся с товаром в Монголию для промена на скот; в это же время и несколько ранее закупают скот для приисков. Во-вторых во половине июня же начинается один из важнейших в Монголии праздников, в течение которого идет ярмарка в Урге, устраиваются конные скачки и вообще вся Монголия представляет оживленный вид»25. Также характерно, что торговля производилась преимущественно летом. Объясняя ее сезонность, корреспонденты газеты писали: «Привоз монгольских товаров не мог быть значителен (в январе-мае), потому что пригон скота (главная статья привоза) начинается с половины мая, т. е. по появлению подножного корма»26.
Относительно предметов русско-монгольской торговли можно сказать следующее. Если ассортимент монгольских товаров (скот, шерсть, невыделанные кожи и другие продукты животноводства) был предельно ясен для русских купцов, то относительно потребностей монгольского рынка они имели вначале слабое представление. Их выявление облегчалось для них с одной стороны повсеместным однообразием монгольского рынка, когда, как отмечал применительно к Монголии начала XX в., «среди торговых центров страны не было почти никакой специализации – все они покупали и продавали одни и те же товары»27. С другой стороны, они, отбирая товары для продажи в Монголии, могли сообразовываться с уже известными им потребностями бурятского население, чье хозяйство, быт, религия мало чем отличались от монгольского. В 11-м номере «Листка», например, содержится следующее замечание относительно итогов деятельности одного из караванов: «Вымен этот был бы гораздо значительнее, если бы наши торговцы имели более товаров, которые требуются монголами: торговцы везде встречали спрос на толстое сукно, дабу, камлот, юфть (монголы спрашивали камлот преимущественно красного и желтого цветов, потому что значительное население принадлежит к числу лам (известно, что всякое монгольское семейство считает своим долгом посвятить своего сына в ламы; это соблюдалось и у бурят до преобразования ламайского духовенства в Восточной Сибири)). Вообще они нуждаются в прочных и дешевых изделиях. Тонкие сукна и легкие ткани не находили сбыта»28. Зензинова, опубликованное в 17 номере, также содержит рекомендации этого плана: «Требования у монголов те же, что и у наших бурят: сукна толстые и средние, плис, даба, китайка, камлот» и т. д.29 Все эти товары служили удовлетворению потребностей простого аратства. Запросы монгольской феодальной знати коренным образом отличались от запросов простых аратов, но в «Кяхтинском листке» мы не находим упоминаний о них.
Общая демократическая направленность газеты отразилась и в публикациях, касающихся Монголии. Они проникнуты духом уважения к правам монголов, находившихся под властью Маньчжурской империи. Так, в статье «Русские курьеры в Монголии» с возмущением писалось о курьерах, которые по дороге из Кяхты в Ургу беззастенчиво обирали обязанных уртонной повинностью монголов30. Эту же тему продолжила статья неизвестного автора «Кнут в Монголии». В ней говорилось: «Нам приходит на память то время, когда нагайка, перекинутая поверх серого плаща курьера, с лихвой припоминала бедным мирным монголам подвиги уже забытых ими предков в удельной России. Каким именем окрестить эту неуместную оплату, это рыцарство над безоружными невинными людьми… Путем мира, а не насилия, путем сближения – мы можем расположить в свою пользу народную массу»31.
Относительно взглядов корреспондентов газеты на состояние и перспективы русско-монгольской торговли, можно сказать, что они выражали интересы купечества, заинтересованного в расширении своего влияния. Ко времени издания газеты русские купцы торговали на территории Халхи (аймаки Цецен-хана, Тушету-хана, Сайн-нойона и Дзасакту-хана), да и то в незначительных масштабах. Не случайно беспокойство газеты о судьбе русской торговли в Монголии: «Заменится ли когда в широкое и быстрое течение – ныне узкая, едва ползущая по пескам Гоби, струя нашей коммерческой деятельности. Будет ли в нем достаточно сил, чтобы в своем движении с севера на юг, прорвать гранитные кряжи Алтая, Тянь-Шаня и Гималаев? Где и когда она столкнется с глубоко врывшимся в почву и быстрым, нам встречным, течением европейской лихорадочной деятельности? – Вот вопросы, на которые ответит нам будущее»32. Там же подчеркивалось: «Чем более мы будем центры наших торговых операций отодвигать от Кяхты, обнимая более разнообразные предметы, – тем наши отношения с среднеазиатскими народами получат более прочности и устойчивости»33. На одно из таких мероприятий первым обратил внимание Н. Нерпин, торговый агент в Тяньцзине. В одной из своих корреспонденций он писал: «Тянцзинь для торговли нашей будет весьма важен сбытом забайкальских и монгольских произведений европейцам, как-то: шерсти бараньей, верблюжьей, масла коровьего, кож невыделанных, белки, лисицы и проч.»34. Далее в 4-м номере мы читаем сообщение: «Слышно, что шерсть, закупаемая саньсинцами (китайцами из провинции Шаньси – Ж. Т.) в Монголии, есть главный предмет вывоза иностранцами из Тяньцзиня. Г. Лушников первый обратил внимание на эту статью торговли, сделав более чем на 3 тыс. пудов заказа у монголов. Мы надеемся, что предмет этот не ускользнет от предприимчивости наших производителей чайной торговли, а в особенности тех, чья деятельность обращена преимущественно на Монголию»35. Нерпин писал, что «на присланную г. Лушниковым овечью шерсть находится очень много покупателей, более пяти торговых фирм взяли образцы и послали их в Шанхай»36. Там же он писал о том, что французский торговый дом Сандри изъявил желание купить у русских 4 тысячи скотских невыделанных кож. Эти факты свидетельствуют о попытках русских купцов стать посредниками между монголами и европейцами37.
Существенным препятствием при осуществлении планов купечества являлась конкуренция китайских купцов. 10, 12 и 19 пункты правил сухопутной торговли между Россией и Китаем запрещали русским купцам распродажу или перевозку китайских товаров в Монголии38. В то же время китайцы иногда торговали русскими товарами. Только в Долон-Норе, как пишет Н. Головкин, русскими товарами торговало 20 оптовых и мелочных лавок39. Иногда русские караваны закупали монгольские товары у китайцев40. Дело усугублялось тем, что последние обычно пользовались неофициальной поддержкой местной администрации. Такой случай, например, описывает Н. Головкин, когда купцы из Долон-Нора, при поддержке местного чиновника (тунчжи) объявили бойкот его товарам, в результате сего он был вынужден прекратить торговлю41.
В «Кяхтинском листке» мы находим сведения о появлении в Монголии европейцев. В 1-м номере газеты сообщалось: «Маймаченский дзаргучей получил официальное извещение от ургинских амбаней о приезде в скором времени какого-то английского подданного для изучения, как говорят, условий русско-китайской торговли». «Недавно тяньцзиньский вице-консул Гибсон приезжал в Ургу». «Чтобы скорее изучить монгольский язык, Гибсон нанял монгола; он обещал на будущий год поселиться в Урге. Нынешняя его поездка, говорят, задумана с целью познакомиться с топографией Монголии, с жителями ее и определить, насколько монгольские степи с их номадным населением и, главное, Урга может быть рынком сбыта английских произведений. Говорят, будто Гибсон уверял, что на будущий год несколько американских купцов намерены открыть торговлю в Урге»42. Н. Головкин в своей заметке также упоминает об иностранцах, встреченных им в Калгане. По его словам они привезли образцы шерстяных и бумажных товаров, особенно в больших количествах дрилинга и были намерены следовать в Монголию43. Позднее он писал: «Слышно, что английские купцы в Куку-хото торгуют своими товарами и закупили множество овечьей шерсти; это, вероятно, те самые господа, с которыми я виделся в Калгане»44. Появление европейских купцов в Монголии таким образом привлекло внимание русских торговцев, но не вызвало у них особой тревоги, так как деятельность европейцев была незначительна, а монгольский рынок не был еще достаточно освоен русскими.
Таким образом, газета «Кяхтинский листок» содержит важные сведения по истории начального периода регулярной русско-монгольской торговли. Чтобы восстановить полную картину русско-монгольских экономических отношений в середине XIX необходимо привлечь широкий комплекс документальных источников и исследований. Но уже знакомство с материалами, опубликованными в газете, позволяет выявить некоторые черты, характерные для этого периода.
Непосредственно после открытия монгольского рынка для русских купцов, торговые операции последних отличались незначительными размерами. Хотя и были попытки проникнуть внутрь Монголии, их деятельность распространялась в основном на линию Кяхта – Урга – Калган. Основными трудностями, с которыми русские встречались в Монголии, были: с одной стороны, противодействие местных властей и, с другой, плохое знание конъюнктуры монгольского рынка. Свидетельством слабости русско-монгольской торговли в то время являлась ее сезонность, так же, как и зависимость от условий кочевого хозяйства и быта монголов.
Спрос на монгольский скот и сырье к середине XIX века начинал подчиняться потребностям мирового рынка, показателем чего, в частности, являлось неоднократное упоминание в газете о европейцах, приезжавших в Монголию с торговыми целями. Но противоречия между капиталистическими державами в Монголии еще не достигли той остроты, которую они приобрели в начале XX в., что сказалось на отсутствии в «Листке» негативных высказываний в адрес европейцев. Отчасти последнее было отзвуком общей демократической направленности газеты, призывающей к сближению между разными народами. Первая забайкальская газета, находясь у истоков регулярных русско-монгольских экономических отношений интересна и тем, что она отразила на своих страницах мнение непосредственных участников торговли с Монголией, их взгляд на перспективы сотрудничества с этой страной.
Примечания
1 См.: Амур (Иркутск). 1862. № 40.
2 См.: Попов и пережитое. Ч. 2. Сибирь и эмиграция. Л., 1924. С. 48.
3 См.: «Кяхтинский листок». Улан-Удэ, 1963.
4 , автор новейшего обобщающего исследования по истории русского предпринимательства в Монголии, лишь один раз ссылается на материалы газеты «Кяхтинский листок» (См.: Единархова в Монголии: основные этапы и формы экономической деятельности (1861-1921 гг.) Иркутск. 2003. С. 100).
5 Пункты, провозглашавшие либерализацию русской торговли в Монголии, вошли в русско-китайский Пекинский договор, поскольку тогда монгольские дела были в компетенции китайского правительства. Дело в том, что с 1696 г. по 1911 г. Внешняя Монголия входила в состав Цинского Китая.
6 См.: Майский накануне революции. М., 1959. С. 180-181.
7 См.: Манжийн эрхээшэлд байсан уеийн халхын хураангуй туух (1691 – 1911). Улаанбаатар. 19р таал.
8 См.: Монголын улсын торийн гадаад харилцаа. 1850-1919. Тэргун дэвтэр. Улаанбаатар. 19р таал.
9 См.: История Монгольской народной республики. М., 1954. С. 186-188.
10 См.: Силин в XVIII веке (из истории русско-китайской торговли). Иркутск. 1947. С. 51-67.
11 См.: Сборник договоров России с Китаем. 1689-1881. СПб., 1889. С 159-172.
12 См.: там же. С. 192-195.
13 См.: там же. С. 211-216.
14 См.: Кяхтинский листок. 18мая. № 3. С. 3; 7 мая. № 6. С. 1; 14 июня. № 7. С. 1; 19 июля. № 12. С. 1; 16 авг. № 16. С. 1.
15 См.: ГАИО. Ф. 24. Оп. 7. Д. 1281. Л. 53.
16 См.: там же. Д. 563. Л. 32.
17 См.: там же. Ф. 29. Оп. 1. Д. 393. Л. 172.
18 См.: Нацагдорж. Указ. соч. 106-р таал.
19 Кяхтинский листок. 18мая. № 4. С. 10.
20 Там же. № 10. С. 1-3.
21 Там же. № 11. С. 2.
22 Там же. № 3. С. 4.
23 Там же. № 1. С. 1.
2 4Там же. № 5. С. 6.
25 Там же. № 12. С. 2.
26 Там же. № 6. С. 2.
27 , в будущем известный дипломат, в 1919-1920-х гг. возглавлял экспедицию сибирского общества потребительской кооперации в Монголии. По материалам этой экспедиции он в 1921 г. в Иркутске опубликовал интереснейший труд «Современная Монголия», представляющий собой комплексный анализ экономических, социальных, политических процессов в предреволюционной Монголии. К сожалению, в данной статье мы ссылаемся на второе, основательно переработанное в худшую сторону издание данной книги (См.: Майский накануне революции. М., 1959. С. 165).
28Кяхтинский листок. № 11. С. 1-2.
29 Там же. № 17. С. 10.
30 Там же. № 2. С. 1.
31 Там же. № 5. С. 6.
32 Там же. № 4. С. 11.
33 Там же. С. 10.
34 Там же. № 1. С. 3.
35 Там же. № 4. С. 10.
36 Там же. № 11. С. 4.
37 Дальнейшее развитие событий показало, что такие посреднические операции для русского купечества бесперспективны. Купцы из России были вытеснены к концу XIX века из сферы посреднической торговли между Монголией и европейцами энергичной и сплоченной генерацией китайских купцов-компрадоров. , упоминаемый в корреспонденции Н. Нерпина, впоследствии сосредоточил свои действия на операциях по импорту китайского чая в Россию.
38 См.: Сборник договоров России с Китаем... С. 192-195.
39 См.: Кяхтинский листок. № 16. С. 4.
40 См.: Там же. № 10. С. 2; № 11. С. 2.
41 См.: Там же. № 16. С. 2-5.
42 Там же. № 1. С. 2.
43 См.: Там же. № 15. С. 5.
44 Там же. № 16. С. 6.
