Фальсификация истории не прекращается и ее фальсификаторы не унимаются. Нет-нет, да и появляются «научные» издания, «объективные» статьи, «свидетельства» очевидцев, «воспоминания» современников и тому подобные «опусы». Книжные магазины предлагают их в немалом количестве, некоторые периодические издания публикуют выдержки из них, или предоставляют свои страницы подобным авторам. Наиболее одиозные из них получают аргументированный научный отпор.
26 апреля текущего года в газете «Ленинская смена» был опубликован ответ на статью В. Мальцева о фальсификации личности князя Александра Невского в свете 770-летия битвы на Чудском озере – «Александр Невский: правда истории». Ее авторы – доктор исторических наук и руководитель комитета по делам архивов Нижегородской области . К сожалению, свет увидела только первая часть материала. Видимо, правда истории на самом деле глаза колет.
Но Мальцев считает себя корифеем «исторической» публицистики. В «Ленинской смене» от 02.08.2012 года появляется еще одно «откровение от Мальцева» - статья «Пьяное побоище», рассказывающая о событиях лета 1377 года на реке Пьяне. Прокомментировать ее, дать научную оценку того периода в русской и нижегородской истории мы попросили кандидата исторических наук, доцента Национального исследовательского университета – Высшей школы экономики в Нижнем Новгороде .
К ВОПРОСУ О СОВРЕМЕННЫХ ОЦЕНКАХ И ИНТЕРПРЕТАЦИЯХ «ПЬЯНСКОГО ПОБОИЩА»
Год 2012 Указом Президента Российской Федерации объявлен Годом российской истории. Он ознаменован великими датами: 200-летием победы в Отечественной войне с Наполеоном, 400-летием народного подвига в годы Смуты, 150-летием со дня рождения великого реформатора Петра Столыпина и самое главное – 1150-летием государственности в нашей стране. Понятно, что такие события ведут к увеличению числа публикаций, связанных с нашей историей, и это, автора данной статьи, как историка и преподавателя исторических дисциплин, не может не радовать. Наряду с другими с интересом прочитал и статью Виктора Мальцева «Пьяное побоище», опубликованную в газете Ленинская смена» второго августа 2012 года. Она произвела двойственное впечатление, побудив на фоне отмечаемых событий к размышлениям, что в итоге подтолкнуло меня к подготовке ответа.
Согласиться с мнением В. Мальцева, что события связанные с поражением русских дружин на Пьяне в 1377 г. малоизвестны, нельзя, но справедливости ради нужно отметить существование в нашем историческом краеведении некоторых устойчивых стереотипов и даже ошибок, восходящих еще к интерпретациям XIX века. В числе других причин, этому способствует переиздание трудов дореволюционных историков и краеведов без современных комментариев.
Однако вернемся к той версии событий, которую изложил в своей статье Виктор Мальцев.
В начале статьи автор походя, в ироничном тоне, заметил, что нравы на Нижегородчине в XIV в. были весьма своеобразные. «Жители города, который в то время являлся самым восточным форпостом Суздальско-Нижегородского княжества, весело проводили время, ловили рыбу, собирали дань с мордвы и постоянно отмечали какие-то праздники». Любопытно было бы взглянуть на факты, которые позволяют сделать такой вывод. Автору данной статьи, достаточно давно занимающемуся проблемами средневековой русской истории и краеведения они не известны. Не доводилось читать подобных выводов и у своих коллег.
Во-первых, неточно утверждение, что Нижний Новгород являлся самым восточным форпостом Суздальско-Нижегородского княжества, в XIV в. таковыми в действительности являлись крепости Курмыш, Сара и Кишь.
Во-вторых, нужно помнить, что речь идет о средневековой эпохе, жизнь в которой не располагала к бесконечному празднику, и повседневные будни жителей нашего города были наполнены тяжелой трудовой и ратной деятельностью, которая дала значительные результаты. Всего за полтора столетия после своего основания Нижний Новгород превратился из маленькой пограничной крепости в один из крупнейших и богатейших для своего времени русских городов. Будучи важным административным и стратегическим центром, крупным пунктом международной торговли, наш город становится столицей четвертого Великого княжества Северо-Восточной Руси, князья которого претендовали на Великое княжение Владимирское и в середине XIVвека выступали в числе основных противников московских князей. Все это было бы невозможно без значительных хозяйственных и экономических успехов. Именно к этому времени относятся замечательные исторические и культурные памятники, созданные нижегородцами. Их не так много, поскольку не всем было суждено пережить многочисленные опасности различных исторических эпох, но сохранившимися наши современники гордятся и теперь. Мы можем назвать Лаврентьевскую летопись, ковчег Дионисия Суздальского, Дмитровскую башню Нижегородского кремля и др. Так что у наших предков был повод для гордости, и было что отметить, но в исторических источниках мы не обнаруживаем сведений, позволяющих говорить о праздности и чрезмерном легкомыслии в XIV в. жителей Нижнего Новгорода и Нижегородского края.
Что касается непосредственно праздников, то эта сторона жизни средневекового общества зависела как от традиций и обычаев, которые на Нижегородчине в чем-то и могли быть отличными от других русских земель, но не настолько радикально, чтобы говорить об особых нравах местных жителей, а также находилась под регламентацией Русской Православной церкви. Русская духовная организация, согласно господствующему среди профессиональных историков мнению, в течение всего периода раздробленности на Руси стремилась сохранять и поддерживать определенное единообразие бытовой жизни, основанное на христианских канонах, что было своеобразным проявлением общерусского характера её деятельности. Так что число праздничных дней в Нижегородской земле было в целом ни больше и не меньше, нежели и в других русских княжествах. Вопрос, кстати говоря, в конкретике плохо изучен, историкам есть, над чем поработать.
Следующая за этим интерпретация событий в статье противоречит и историческим фактам, и общепринятым оценкам историков, зачастую ее нельзя оценить кроме как произвольную.
История с золотоордынским послом, называемым в русской интерпретации Сарайкой, представляется В. Мальцевым как результат недальновидности и произвола нижегородцев, якобы забывших о его неприкосновенности. Действительно в летописях нет указания на причины задержания ханского посла, но в отечественной историографии давно утвердилась версия событий, объясняющая произошедшее в связи с формированием антиордынского общерусского союза князей, под эгидой московского князя Дмитрия Ивановича, будущего Донского. Эта версия, кстати говоря, изложена в большинстве учебников по отечественной истории. Автор статьи не просто не точно излагает исторические факты, но и часто искажает их. Кратко напомним, как разворачивались события, опираясь при необходимости на наиболее авторитетный источник – Рогожский летописец.
Для понимания исторической ситуации, складывающейся в Северо-Восточной Руси и во взаимоотношениях русских княжеств с Ордой, важно напомнить, что в начале 70-х гг. XIVв. уже четко обозначилось военно-политическое преобладание московского княжества, все отчетливее проявлявшего свои стремления собрать русские земли под своей властью. Главным препятствием для этого оставалась Золотая Орда, правители которой, по-прежнему, формально - юридически являлись сюзеренами русских князей. Однако Золотая Орда с 1357 г. переживала кризисные времена, что вылилось в начавшийся распад государства и его ослабление. В какой-то мере остановил этот процесс известный темник Мамай. Он захватил власть в западной половине Золотой Орды, начав свергать и назначать ханов по своему усмотрению. Усиливающаяся Москва была для него явной угрозой. Итоговое столкновение между двумя консолидирующимися сторонами, как известно, произошло в 1380 г. на Куликовом поле, но к нему Дмитрий Московский и Мамай шли постепенно, пробуя силы и укрепляя свои позиции.
В 1374 г. летописи сообщают, что произошло «розмирие с татары и с Мамаем». В этом же году в Переяславле-Залесском состоялся съезд большинства князей и бояр Северо-Восточных русских княжеств, на котором был заключен антиордынский союз под руководством Дмитрия Ивановича Московского и было решено начать активную борьбу за независимость. Нижегородские князья также вошли в этот союз. С этими событиями и связаны причины задержания ханского посла Сарайки нижегородцами, понятно, конечно, что сделано это было по решению нижегородского великого князя Дмитрия Константиновича, поддержавшего политический курс своего зятя.
Итак, задержание посла Мамая Сары-аки (Сарайки) с частью дружины, уничтожение большей части его свиты (летописи говорят о его окружении в тысячу человек) являлось политическим действием, демонстрировавшем готовность русских князей под главенством Москвы бороться с Мамаем. В контексте рассмотренных условий предположение В. Мальцева, что послу сохранили жизнь, надеясь получить за него «какой - нибудь выкуп» выглядит крайне поверхностным и даже нелепым. Но это еще не все, далее автор статьи пишет, что судьбу посла в итоге решили совсем просто: «попросту взять и убить». Это явно указывает на стремление создать некий негативный фон для восприятия действий нижегородских властей. Далее это еще более проявляется. Автор пишет: «Сарайка каким-то образом узнал о готовящейся казни и в последний момент устроил побег. Однако далеко он не ушел и прямо на территории кремля был растерзан нижегородцами». Все коротко и ясно – вот беззащитная жертва, честно исполняющая свой долг и вот они вероломные нижегородцы, расправляющиеся с послом.
В действительности события развивались совсем не так, как это представляет г. Мальцев. Чтобы не быть голословными, обратимся непосредственно к тексту Рогожского летописца. После определенного срока пребывания Сарайки со своими людьми в Нижнем Новгороде, причем важно отметить, что содержались они совместно и видимо имели при себе даже оружие, было решено разъединить их и ужесточить условия содержания. Исполнение решения по причине отсутствия в городе нижегородского великого князя Дмитрия Константиновича было возложено на его сына - князя Василия. Он «посла воины свои и повеле Сарайку и его дружину разно развести. Он же окаянный, то уразумев, поганый, и не всхоте того, но забежал на владычный двор и с своею дружиною и зажже двор и нача стреляти люди и многи язви люди стрелами, а иных смерти преда и захотел еще и владыку застрелити и пусти в него стрелу. Пушенная стрела коснулась епископа оперением, задев только край подола мантии его. Се же захотел окаянный и поганый того ради, дабы не одному умереть, но Бог защитил епископа и избавил от этой летящей стрелы… Сами татары тут все убиты были, и ни один из них не спасся». Разница в изложении событий летописцем и Виктором Мальцевым столь очевидна, что и комментировать здесь особенно нечего. Прекрасно видно, что ни о какой казни, или о «ничем не мотивированном убийстве» посла Мамая речи не шло, а все случившееся результат непредвиденного развития событий, который в складывавшейся ситуации не очень-то устраивал русских князей.
Следующей ошибкой в рассматриваемой статье является утверждение о походе нижегородских полков по приказу Дмитрия Константиновича на Казань. Сведений об этом в летописях нет, да и Казань, как политический центр, еще только формировалась и не могла быть целью похода, скорее всего В. Мальцев путает события и имеет в виду совместный поход московских и нижегородских ратей на Булгар весной 1377 г.
Ну, а теперь мы подошли непосредственно к рассмотрению событий на реке Пьяне летом 1377 г. Сами по себе эти события в контексте той бурной эпохи ничего суперзначительного не представляют, это всего лишь эпизод, хотя и трагичный по своим последствиям для Нижегородских земель, в подготовке к Куликовской битве. Значение их проявляется при учете общерусской политической линии, направленной на освобождение от иноземного господства. Известность этот исторический сюжет получил благодаря возникшей на его основе «Повести о битве на реке Пьяне», составляющей пусть не большое, но вполне самостоятельное литературное произведение, включенное в дошедшие до нас летописные своды.
Целостность повествования, литературные достоинства, сатирическая выразительность выделяют его из ряда современных произведений, что способствовало давнему включению её в научный оборот. Повесть используется уже историками XVIII в., а затем и ХIХ в., для иллюстрации нижегородско - московских отношений второй половины ХIV в. и совместной борьбы русских князей с Ордой. Вслед за маститыми историками и, вероятно, опираясь в первую очередь на их труды, а не на первоисточник, об этих событиях пишут и нижегородские краеведы, повторяя и их ошибки.
Изложение в статье В. Мальцева и этих событий опять обнаруживает отсутствие у автора знания как реальных исторических фактов, так и современной исторической литературы. Из этого вытекают ошибки, а также вновь странные трактовки и оценки. Чтобы неискушенному читателю было понятно, что имеется в виду, следует дать небольшое пояснение.
Рассказ о событиях на реке Пьяне в августе 1377 г. дошел до нас в двух версиях– краткой и более полной, имеющей по сравнению с предшествующей ряд дополнительных конкретных деталей. Краткая версия читается в Рогожском летописце и летописи Симеоновской, а также была представлена в летописи Троицкой и поэтому датируется XV в. Более полная версия была создана в XVI в. и представлена только в Никоновской летописи. Все профессиональные историки в своих исследованиях опираются в первую очередь на краткий, более ранний, и поэтому более достоверный летописный рассказ. Возникновению в XVI в. более подробного рассказа способствовали вполне определенные общественно-политические процессы, протекавшие тогда в русском обществе и государстве, ставившие перед создателем летописи четкие политические, идеологические и даже пропагандистские задачи. Все это заставляет историков очень осторожно относиться к подробностям, которые появляются в новом варианте рассказа в XVI в., тем более что отдаленность от описываемой битвы только возрастала, а человеческая память, как известно, не самый надежный способ фиксации событий.
Прочтение рассматриваемой статьи убеждает, что ее автор пересказывает именно поздний, более полный вариант «Повести о битве на реке Пьяне» и без всяких сомнений, какой-либо критики, воспроизводит содержащиеся в ней подробности. Так, например, утверждается, что Араб-шах (в русской транскрипции Арапша) «был крайне свирепым и мужественным воином», что в целом соответствует летописному сообщению, но далее уже от себя В. Мальцев добавляет «хотя и малого роста», но этого нет в летописи. Подобные поправки летописца, без всяких оговорок и указаний на источники информации, следуют и дальше – утверждается, что общее командование объединенными русскими полками осуществлял «молодой княжич Иван Дмитриевич, сын Дмитрия Константиновича» (тот самый, который утонул в Пьяне), хотя об этом в летописях ничего не говорится; приводятся конкретные сведения, указывающие на место сражения, однако споры историков продолжаются, и определенности в этом вопросе нет до сих пор; откуда то, но явно не из летописей, берется сообщение о героической обороне возле брода Звенигородского полка под командованием московского воеводы Федора Свиблы, явно оттеняющее отнюдь не героическое поведение нижегородских князей и воевод и т. д. Все вышеотмеченное, позволяет нам заключить, что В. Мальцев реально плохо знаком с историческими источниками, хотя и ссылается на летописи. Более значимыми для него источниками информации оказываются литературные произведения, а не работы профессиональных и авторитетных историков, один из них автор статьи честно указывает – книга «Быль о полях бранных» писателя Станислава Пономарева. Именно это предпочтение литературных произведений в ущерб историческим трудам ведет к воспроизведению ошибок, характерных для историографии еще XIX в.
Парадокс в том, что автор статьи с пафосом описывает удачливого предводителя татарских отрядов Араб-шаха, в то время когда на Пьяне его просто не было. Разгром русских полков был делом рук отрядов Мамая, в результате предательства мордовских правителей. Об этом прямо сообщает Рогожский летописец: «поганые князи Мордовские подведоша тайно рать Татарскую из Мамаевы Орды на князей наших...». Разбору этой очень устойчивой ошибки в нижегородском краеведении и причин, ее породивших, посвящена наша статья, поэтому не будем подробно останавливаться на этом аспекте. (См. . Об одном ошибочном моменте в нижегородском краеведении).
В заключительной части статьи В. Мальцева повествуется о последовавших за поражением на Пьяне событиях. Вроде бы автор следует хронологии событий, изложенных в летописях. Но и здесь, при прочтении предлагаемой версии, возникают недоуменные вопросы, и связаны они с авторскими трактовками и расставляемыми им акцентами. После разгрома русских полков отряды Мамая в начале августа 1377 г. захватили и разорили Нижний Новгород, после чего появились отряды Арапши и разграбили Засурье. Эти бедствия серьезно ослабили Нижегородское княжество, и с этого начинается, внешне четко отслеживаемый, закат его истории. Ослаблением северного соседа решили воспользоваться мордовские князья, как считают некоторые историки, подвластные Мамаю, напав на его территории «и множество людей посекоша, а иных полониша и остающиеся села пожгоша и отъидоша». Правда далеко уйти нападавшие не смогли, на р. Пьяне их настиг нижегородский князь Борис Константинович, отбил пленных и поквитался за нанесенный ущерб. Об этом также пишет В. Мальцев, но действия враждебных мордовских отрядов представляет чуть ли не гуманной акцией: «мордвины нападали на его (Нижнего Новгорода) окрестности и грабили их, а также устраивали поджоги». Об убийстве мирного населения и захвате пленных ни слова, хотя вышеприведенная цитата Рогожского летописца прямо об этом свидетельствует.
Нападение мордвы вызвало ответные действия русских князей, что было вполне в духе политики того времени – на удар всегда старались отвечать ударом. Тем более этого требовала сложная обстановка нарастающего противостояния с Мамаем. Ответная военная акция была совместной операцией Москвы и Нижнего Новгорода. Рогожский летописец сообщает: «Тое же зимы в другие посла князь Дмитрий Константинович брата своего князя Бориса и сына своего князя Семена ратью воевати поганую Мордву, а князь великий Дмитрий Иванович послал же свою рать с ними, воеводу Федора Андреевича, нарицаемого Свибла, а с ним рать». Войска успешно выполнили поставленную задачу, а мордовские князья получили урок, земли их были сильно разорены. Да такие действия были жестокими, вели к гибели ни в чем не повинного мирного населения, но такова была эпоха, таков был привычный сценарий ведения войны всеми сторонами, жестокость была обоюдной, а истребление населения должно было истощить силы противника. Рассматривать события того далекого прошлого с позиций современного гуманизма, а тем более прав человека просто неправильно.
По версии В. Мальцева акция против мордвы была делом рук только нижегородских князей и носила явно карательный характер. Чтобы подчеркнуть расставляемые акценты, автор старательно описывает страдания мордовских жителей, которые якобы после утраты жилищ все замерзли в лесах в условиях суровой зимы. При этом, как-то в стороне остаются бедствия жителей нижегородской земли, оказавшихся в такой же драматичной ситуации для них даже еще более сложной, учитывая, что привычными условиями жизни для мордовских племен были как раз леса, а не города, которых у них практически не было.
Этой же цели служит и конкретизация действий нижегородских князей при описании расправы с мордовскими пленниками. Да, об этом сообщает летописец, но в его словах нет и тени осуждения, поделом татю и наказание. В Рогожском летописце читаем: русские князья, захватив множество пленников «приведоша их в Новгород (Нижний) и казниша их казнию смертною, травиша их псы на льду на Волге». А теперь сравним, как эти события представляет г. Мальцев в своей статье: «Пленников после их доставки в Нижний Новгород ждала страшная расправа на глазах у народа. Мордвинов голыми волочили по льду Волги, травили собаками и сжигали живьем». Вроде бы об одном и том же, а разница на лицо. Любопытно, согласились бы с оценкой своих князей как угнетателей соседних народов родители, сестры и братья тех нижегородцев, которых мордовские ратники побежав за Пьяну при приближении дружины Бориса Константиновча, по свидетельству Рогожского летописца, «оставшихся избиша, а иных вметаша в реку в Пьяну, и истопоша»?
Вызывает возражение и неприятие односторонности оценок, по сути, навязываемых В. Мальцевым читателю. Особенно отчетливо это становится заметно, если вдуматься в смысл употребляемого автором термина «карательный поход». Здесь нет и намека на взаимность действий противников, напротив, подчеркивается, что страдающей стороной, и как бы неправомерно, является только одна. В этом свете нижегородские князья предстают не как правители, защищающие свою землю, а как некие колонизаторы. Не беремся абсолютно утверждать (это дело филологов), но все же, по общему смыслу термин «карать» применяется к действиям неравных сторон, когда одна – господствующая - стремится путем насилия укрепить свое доминирование. Такой смысл явно не соответствует рассматриваемой исторической ситуации. Мордва не была подчинена русским князьям, племена мордвы выступают формально как самостоятельно действующий исторический субъект. Хотя некоторые историки считают, что мордовские племена, проявившие враждебность к нижегородскому княжеству, были зависимы от Мамая, четких и определенных сведений об этом нет. Это всего лишь, пусть и весьма вероятное, но предположение. Еще раз подчеркнем, что помимо задач защиты своей территории, рассматриваемые военные действия в 70-х годах XIVв. были частью общерусской политики борьбы с Мамаем, т. е. борьбы за независимость русских земель.
В итоге констатируем, что излагаемая в статье В. Мальцева версия исторических событий, связанных с поражением русских ратей на реке Пьяне в августе 1374 г. не объективна и тенденциозна, имеет, если так можно выразиться, явно «антинижегородский» характер. Почему это так, знает только автор и возможно редакторы газеты, разместивший на ее страницах рассматриваемую статью. Представляется, что появление подобных работ является проявлением той волны псевдосенсационных, псевдонаучных, псевдореволюционных исторических публикаций, написанных преимущественно поэтами, литераторами, публицистами, а то и просто любителями, захлестнувшей нашу страну в 90-х – начале 2000 гг. Это оборотная сторона той свободы, которую наше общество обрело после падения цензуры. К сожалению, практическое воплощение политики нашего государства в сфере науки, образования и культуры на современном этапе не позволяет говорить, несмотря на юбилейные годы, о невозможности повторения подобного развития событий в будущем.
