К 70-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 год
Из фондов музея
Просто солдаты…
Из воспоминаний Разумовской Елизаветы Фёдоровны
9-го мая по всей стране прогремят праздничные салюты в честь великого праздника - Дня Победы. В этом году мы будем праздновать его в 59-й раз. Сколько же могло быть в том далёком 45-м самым молоденьким, восемнадцатилетним солдатам? Восемнадцать, прибавим еще пять долгих лет до победного мая - 23. И сколько же им сегодня? 82 года. Это тем, кто пошел на фронт в восемнадцать. Другим, кто был в 41-м взрослым мужиком, и вовсе должно быть под девяносто. И зачем, спросите, вся эта арифметика?
Затем, что совсем мало осталось тех, в честь кого будут греметь салюты. В обычной жизни у них мало праздников, больше проблем. Больше переживаний - не о себе, о нас, их детях, внуках и правнуках. О стране, право на существование которой они отстояли 59 лет тому назад.
С праздником вас, родные! Спасибо за всё. И живите как можно дольше!.. Шестнадцать, о чём можно мечтать в таком возрасте? Успешно в десятый класс перейти, потом выучиться на продавца, потом заочно получить высшее экономическое... Но в сорок втором ей пришла повестка.
Призывали всех, кто уже совершеннолетний, - вспоминает Елизавета Федоровна, - даже беременные попадались. Тогда не принято было, как сейчас говорят, «косить» от армии. Это считалось позором. Поэтому вопросов не возникало вообще. Надо – значит, надо. И определили меня в сандружину 308-й стрелковой дивизии, которой командовал теперь уже легендарный генерал Гуртьев. Со своим медсанбатом мы прошли всю войну, закончили ее в Бранденбурге, под самым Берлином. Много в той войне было и страшного, и необычного. Не такого, как в книгах пишут. Одно время была идея написать воспоминания, но мне мягко намекнули, что не стоит бездумно разбрасываться личными воспоминаниями.
Стажировались мы в Омске. Гуртьев часто лично приезжал с проверкой. Он, помню, высокий такой был, суровый с виду, но очень по-отечески к нам относился. Жалел, наверное, в душе: дети ведь совсем. А нас там гоняли - ой, мама! Апрель, грязь - а мы в чем есть (обмундирования-то еще не дали) ползаем, бегаем с носилками, падаем в эту грязь. Придешь в казарму, постираешь бельишко - и на улицу, на веревку, чтоб до завтра просохло. И так каждый день. Помню, приехало начальство, Гуртьев с ними. Идет между казармами, а ему наши сохнущие чулки да лифчики по лицу задевают. Нам стыдно до ужаса, а он улыбается и говорит: Девочки, я все понимаю. Но сейчас война, а вы солдаты. Если вы сейчас к дисциплине не привыкнете, что же на войне будет? Любая тревога - вы же сами в своем белье и запутаетесь. Сушите его ночью, утром снимайте и помните, что сейчас для вас тут как детский сад. Поедете на фронт, там мало не покажется. Каждая оплошность - смерть...
Так оно и оказалось.
Вскоре нас отправили в Саратов, Ворошилов принял дивизию, и поехали мы на фронт. Первый наш пункт был Котлубань, недалеко от Сталинграда. Первое, что мы поняли - зря про боевые действия по книжкам учили! Все оказалось намного страшнее. Бой за боем, сплошные трупы и раненые. Не успеваешь выносить... Первые дни мы не спали вообще. Какое-то шоковое было состояние: поток тяжелых раненых, ампутации, руки-ноги тазами вытаскивать не успеваешь... Как на автопилоте. Потом многие начали ломаться. Я, например, упала и заснула на ходу, когда пошла набирать кипяток из котла. Полдня растолкать не могли, как летаргический сон наступил. Одна девочка у нас сошла с ума. Она начала бегать между деревьями и петь песни. Ее образумить пытаются, а она смеется, как ребенок... Ее тут же отправили в тыл, и что с ней стало, неизвестно. Господи, какие тут носилки и четыре санитара! Подбежишь, подползешь - хвать раненого на себя и тащишь, еще и оружие пытаешься прихватить.
...Месиво из людей, живых и мертвых - это страшно. Иного брать начнешь - а он: «Не надо, у меня в живот ранение, я уже умираю. Вон там ногу оторвало, его еще можно спасти». Но все равно подбирали и пытались выходить всех. А какой человечный и благородный был русский солдат! Точнее, советский. Хотя всякое бывало. То же мародерство. Когда свои же своих... Разбери потом на поле боя, кто кого! Иной раз пристрелят офицера, выгребут у него из карманов деньги, оружие. Документы рядом раскидают. Или уже мертвых грабили. И солдаты, и некоторые местные жители. Конечно, если бы поймали, за такое - расстрел на месте. Но разве разберешь в такой мясорубке...
Много было неопознанных. Тогда существовали так называемые медальоны - пластмассовые капсулы с личной «базой данных». У каждого солдата и офицера. И у нас тоже. Но мы не любили эти медальоны, называли их «смертниками», был какой-то суеверный страх перед всем этим. И многие в стрессовом состоянии выкидывали свои медальоны - как будто пытались обмануть судьбу... Поэтому не счесть, сколько тяжелых раненых, что поступили к нам в бессознательном состоянии и умерли, остались неопознанными. И сколько костей покоится в земле вот так, не по христиански...
Мы собирались составом дивизии через 25 лет после Сталинградской битвы. Ездили на то место, где были бои. Тогда еще все было усеяно костями. Сейчас те кости, наверное, давно травой поросли...
Н |
аш медсанбат представлял собой несколько палаток. Палатка для сложных операций, палатка для легких операций, палатка реанимации - «шоковая». Но большинство раненых лежало под открытым небом, многие ждали очереди для отправки в госпиталь. Лекарств же у нас было - раз, два и обчелся.
Стрептоцид для ран. Марганцовка, йод, перекись водорода. Спирт, водка, морфий, эфир для наркоза. И никому даже в голову не приходило, что можно это выпить, понюхать, уколоться «для расслабления». Антибиотиков тогда еще не придумали, поэтому многие умирали. Знали, что умрут, диктовали письма родным и близким. Сколько было молодых, красивых - сердце кровью обливалось. Особенно у тех из нас, кто постарше, - эти парни ведь им в дети годились... Во время Сталинградской битвы раненых было столько, что не успевали вывозить всех по госпиталям, машин катастрофически не хватало. Так наш главный врач выкрасил кусок марли марганцовкой в красный цвет, нацепил её на палку, как флаг, и часами дежурил на дороге, останавливая подводы и машины местных жителей. Грузили раненых на них...
Немцы с самолета раскидывали листовки. Мы их собирали и жгли. Помню, в одних подробно описывалось, как можно «откосить» от службы, сымитировать болезнь. Или инструкция, как произвести безопасный для здоровья самострел... Что-то мне это напоминает!.. А еще помню листовку с карикатурой: «Наденем на Сталина стальной намордник!»
Потом было много испытаний. Погиб Гуртьев. Нашу дивизию собрались расформировывать, но медсанбат не тронули. Ближе к концу войны нас перебросили в Белоруссию. Там уже боев было поменьше, даже передышки случались. Но появилась новая напасть - пленные немцы. Многие сами сдавались в плен. Советский Союз, несмотря на потери в войне, чётко соблюдал тогда все внешнеполитические договорённости. И мы были обязаны этих немцев лечить, кормить, содержать в отдельной палатке в медсанбате. Помню, нас инструктировало командование части:
- Смотрите, не приведи Господь, кто-нибудь из наших раненых убьёт немца! Это же политический скандал! Следите, глаз не спускайте!
Мы и пытались поначалу следить. Но тут выяснилось, что... они такие же дети войны, как и мы. Ведь это были не каратели, которых набирали специально из психически ненормальных людей. Это были обычные солдаты, обычные военнообязанные из боевых частей. И многим из них тоже совершенно не хотелось воевать за чужие безумные идеи. И они подружились с нашими ранеными, курили вместе, о чём-то переговаривались, пытались рассказать друг другу о доме, о детях, о любимых... Как-то я спросила наших, неужели нет чувства враждебности, жажды мести? Они ответили: «Нет. Когда в бою встречаешься - там уж, кто кого... А здесь все мы просто солдаты».
Золотые слова. И у меня сейчас нет в душе враждебного отношения к немецкой нации. Просто я поняла, сколько бед могут натворить чьи - то страшные политические идеи. Заложниками их становятся миллионы людей. Я после войны прожила жизнь так, как хотела, осуществила почти все, о чем мечтала. Но
постоянно думаю - если б не было войны?...
- Иной раз глаза закроешь - и степь представляется. Выжженная и солнцем, и снарядами. И как будто земля шевелится. А на самом деле это шевелятся раненые солдаты - все в грязи, в пыли... Ими - мертвыми и ранеными - все пространство усыпано. Кто еще в сознании, шепчет: «Сестричка, я тут долго лежу... Перевяжи скорее, а то черви замучили...» Смотришь - а в страшных ранах, да под палящим солнцем, уже вовсю опарыши копошатся. И таких раненых - сотни за день. Не успеваешь всех с поля боя выносить. А умерло сколько в мучениях!.. Как вспомнишь всё это - не радует ни почёт, ни ветеранские награды. Хочется повернуть время назад, чтобы войны этой не было. И жизнь свою по-другому совсем прожить...
Апрель-май 2004. Использованы материалы интервью и г. «Четверг»
Н. Руденко
Проекты по теме:
Основные порталы (построено редакторами)