– Именно. У тебя отличная память! И его отец испугался, что он подобие ангелов небесных.

– Но... ведь патриарх Енох развеял его сомнения.

– О, безусловно, – улыбнулся Ангел, – Будем надеяться, что на этот раз он ничего не перепутал.

– Азария! – Рафаила ощутимо пихнули локтем в бок, – Ты шутишь!

– Шучу, – кивнул Ангел.

– И давно?

– А ты как думаешь?

– Азария!!!

4

Интересно, сколько проблем создают людям дети! А еще большая проблема – если этих детей нет. Трудно быть родителем. Рафаил, сразу признанный хозяином дома, во-первых, старшим, а во-вторых, опытным человеком, с которым можно иметь дело, принимал пассивное участие в неторопливой обстоятельной беседе о хозяйстве, наследстве, приданом, которое можно или нельзя дать за дочерьми. Новые знания о людях поступали непрерывным потоком, Ангел даже со всеми своими сверхъестественными способностями едва успевал их усваивать, поэтому просто поддакивал и тихо надеялся на то, что не задаст невпопад какого-нибудь совсем нелепого вопроса. Судя по реакции Рагуила, который был вполне удовлетворен кивками собеседника, ему это удавалось. Лишь один раз лицо хозяина омрачилось: он коротко взглянул на Товия, который ни на шаг не отходил от встреченной ими на улице темноволосой худенькой служанки, и нахмурился. Рафаил хотел было спросить, чем вызвано недовольство, но Рагуил уже говорил о другом, а сам Ангел не видел ничего плохого в том, что Сара с детской серьезностью принимает помощь его спутника, и даже один раз грустно улыбнулась какой-то его шутке. Причина выяснилась ночью сама собой, когда все легли спать.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

– Азария, а ты знаешь, что Сара – вовсе не служанка, а старшая дочь?

– Старшая? Да она же совсем девочка. – Рафаил улыбнулся доверительному шепоту в потемках.

– Вообще-то, ее младшей сестре, той, которая все строила тебе глазки, уже давно пора замуж...

– Погоди... глазки? Мне?

– Только не говори, что ты не заметил! Такие взгляды из-под платка... а как она головку вскидывала, чтоб сережки в ушах качались!

– Д-да? Не помню такого...

– Нет, ты определенно не такой, как простые смертные! Это ж слепым надо быть, чтобы не заметить! – Товий насмешливо фыркнул.

– Значит, я слепой, – Рафаилу не хотелось распространяться на эту тему, и он был рад, что темнота не позволяет видеть румянец на его лице.

Насколько он успел понять, взять женщину в жены было равноценно приобретению ее в личное пользование, а представить себя в роли такого пользователя он не мог даже гипотетически. Кроме того, в памяти исцелителя всплывало еще и кое-что из области физиологии такого приобретения... и это создавало дополнительные поводы для смущения.

– Погоди-ка, ты говоришь, ей пора замуж? – он решил блеснуть недавно приобретенными сведениями о людях, – Так она же все равно не сможет выйти замуж, пока не выдана старшая дочь!

– Да, конечно. И из-за этого она так ненавидит Сару.

– Мне показалось, ее вообще не очень ценят в семье. То есть, Сара не замужем?

– Нет. Если бы это было так, думаешь, ею помыкали бы, как служанкой? Она красивая, да? Мне жаль ее. Она сказала, что никогда не выйдет замуж. Здесь какая-то тайна.

– Да какая тут может быть тай... – Рафаил осекся, – постой-ка, а как она про это сказала? Повтори дословно.

– Мне было неприятно расспрашивать – казалось, ей больно об этом говорить...

– М-м... Она не говорила что-нибудь о проклятии?

– Откуда ты знаешь? Да. Она сказала, что видит во сне кого-то, кто хочет отнять у нее душу. Что он пугает ее и грозится убить того, кого она полюбит.

– И он наверняка держит слово, – пробормотал Ангел, все больше мрачнея.

– И что у него черные кудри и глаза, а голос как шорох листьев...

– ...пальцы обжигают, но холодны как лед, а тело – темное пламя.

– Азария! Откуда? Ты слышал, что она говорила?

– Нет-нет... – Рафаил успокаивающе коснулся его руки, – Просто вспомнилось описание из одной древней книги...

– Хм... У меня такое чувство, что ты читал книги обо всем на свете. Странные книги...

– Почему странные? А ты сам-то умеешь читать, Товий?

– Немного. В Ниневии, когда отец занимался торговлей и был богатым, я изучал Закон, счет и письмо. Но потом... когда нас лишили всего и изгнали, мне было уже не до занятий. Отец ослеп, все хозяйство было на матери, а я помогал ей, как мог.

– Ничего. У тебя еще будет время на книги, – Рафаил тихонько вздохнул, понимая, что от предназначения, похоже, все-таки никуда не деться, – и одну из них ты точно напишешь сам.

– Я? Книгу? А о чем...

– Автобиографию, – отозвался Ангел непонятным словом в лучших традициях пророчеств Даниила, которые ему потом мучительно долго (хоть и не без удовольствия, как выяснилось) растолковывал Гавриил. – Историю своей жизни. Спи.

Товий, не вполне удовлетворенный полученными ответами, повозился немного и притих, задремав. Ангел лежал, глядя в темноту, спать ему совершенно не хотелось.

5

Все бы было иначе, когда бы можно б было совсем не дышать,

Все бы было иначе, когда б он не знал бы, как ты хороша.

Только речи его горячи, только прочь сомнения, прочь.

Самый громкий крик – тишина, самый яркий свет – ночь...

Третий Ангел прислушивался к разлитому в воздухе темному напряжению. Наверняка всем в доме в этот миг снятся душные бессвязные кошмары. Что ж, их создатель очень силен. Так вот почему понадобился сам Ангел! Ну что ж, поднимайся и иди делать то, что должен. Рафаил, прикрыв глаза, коснулся разума спящих людей. Что бы ни случилось сейчас, они под его защитой. Третий Ангел вышел из дома и направился в сторону заката. Шаг, еще один...

– Я ждал тебя, Ангел.

Он произнес это, не оборачиваясь, и продолжал сидеть, спокойно обхватив сильными руками колени, тяжелые черные крылья неподвижно замерли за спиной.

– Я искал тебя, Демон.

Рафаил остановился перед ним, и только тогда Демон поднял голову. Его глаза были такими же черными, как и крылья, и казались непроницаемо спокойными и тусклыми.

– Что тебе нужно от меня, Ангел?

– Ты знаешь. Впрочем, я не хочу унижать тебя, не ответив. Оставь девочку в покое.

– Узнаю ангельские методы, – усмехнулся тот, – Почему я должен тебя слушаться?

– На твоей совести семь человеческих жизней.

– Ха! – его глаза насмешливо заблестели, – и почему мне кажется, что тебя интересует только одна жизнь, восьмая? Маленькая слабость, а? Я видел предмет твоей заботы. Никогда не понимал Ангелов...

– На то ты и Демон. Оставь ее.

– Она моя! Я люблю ее.

– Она не выбрала тебя, ты решил за нее, не спросив.

– А хоть бы и так. К чему спрашивать о чем-то смертных? Разве ты спрашивал своего мальчика...

– Люди имеют право на выбор. Он наделил их свободой воли.

– Слова, слова... Ангел! Давай меняться: мне – она, тебе – твой очаровательный юный спутник. Я даже могу тебе помочь, – он неожиданно поднялся гибким неуловимым движением и прямо посмотрел в глаза Рафаилу. Ангел и Демон были одного роста. – Чуть-чуть подтолкну его – и ты узнаешь, что такое человеческое счастье, Ангел. Здесь, на земле. Хочешь?

– Ты будешь смеяться, но я знаю, что это такое.

– Нет, Ангел! В том-то и дело, что не знаешь! – усмехнулся тот в ответ. – Подумай...

– Сделка, Демон? – приподнял брови Рафаил, – Ты поможешь нарушить закон тому, кто любит меня, а я взамен позволю тебе завладеть той, которая не любит тебя, а лишь боится?

– Хм... у Ангелов всегда лишь черное или белое. Любит, боится... Любовь человека столь разнообразна! Не тебе о ней судить, девственник. Соглашайся, это честная сделка.

– Я отвечаю тебе... – голос Рафаила стал тихим, он коснулся руки Демона, и тот вздрогнул, не сумев скрыть удивления: жест был почти обольстительным, – «Нет».

Черные крылья дрогнули, разворачиваясь, и тело Ангела вспыхнуло сиянием в ответ.

– Это вызов, Ангел.

– Как ты догадался, Демон?

– Ты проиграешь в схватке, я знаю твое слабое место.

– Как и я твое. Мы равны, – Рафаил улыбнулся, – мой искушенный брат.

– Если я выиграю, ты потеряешь все.

– О! – легкомысленно усмехнулся Рафаил, – Ты говоришь «если»! Я ошибся, мы не равны, ты только что дал мне преимущество.

– Ты странный, Ангел, – покачал головой его противник, – В тебе слишком много от человека. Хотел бы я, чтобы мы встретились иначе. Надо же, один из Семи – и такой интересный. Быть может, я с самого начала ждал именно тебя, такого...

Он атаковал, не договорив, и Рафаил только успел подумать, вскидывая ладони для защиты, как все традиционно на грани банальности, и их обоих отгородила от мира непроницаемая темнота. А потом он вообще ни о чем не думал, просто соблюдал раз и навсегда установленные правила и старался удержать себя от своих вечных сомнений. И удивился, когда темная стена неожиданно развеялась, как будто ее и не было. Все кончилось, на его взгляд, слишком быстро.

– Значит, – голос упавшего на колени Демона был глухим, чуть слышным, – все напрасно...

– Нет, – Рафаил медленно опустился на колено напротив него сам, – Просто ты не за то боролся... как тебя там... Асмодей, если не ошибаюсь? Или тебе больше нравится имя Морольт?

– Предпочитаю называться Асмодеем... А могу я рассчитывать на ответную любезность? – с трудом усмехнулся Демон, поднимая голову, – Или один из Семи не унизится до того, чтобы назвать какому-то рядовому демону свое имя?

– Ну, не надо прибедняться, ты далеко не рядовой Демон. Хотя не Семъйяза и не Азазел, конечно...

Демон в ужасе уставился на Рафаила, но тут же попытался скрыть испуг.

– Неужели я побежден самим Михаилом, грозой Демонов? – округлил он черные глаза в насмешливом изумлении, – Какая честь!

– Побежден но, как я вижу, не сломлен, – Рафаил, вставая, вернул ему усмешку, – Характерная черта Демонов. Но ты ошибся, я не предводитель небесного воинства. Я Третий Ангел.

– К лицу ли Ангелу ложная скромность? – судя по нервному смешку и бледности, историю своего племени он явно знал хорошо, – Ты бы еще сказал «всего лишь Третий»!

– Да, всего лишь.

– Азазелу хватило и этого, Рафаил.

– Тебе тоже, как видишь, Асмодей.

– Что ты сделаешь со мной теперь? Накажешь?

– Отпущу тебя. А ты оставишь в покое эту несчастную девочку.

– И все? – он посмотрел на Рафаила снизу вверх, усмехнулся, – Как милосердно! Что ж, прощай, Ангел... ты никогда не узнаешь, что такое любовь, – И чернокрылая фигура стала таять в воздухе.

Рафаил, оставшись один, задумчиво нахмурился. Нет, его смутило не обещание Демона напоследок, а неясное ощущение какого-то допущенного им промаха. Он примерно представлял, на чем специализировался до встречи с ним Асмодей. Соблазнение жен, ревность... мелкие цели для той потенциально незаурядной силы, из-за которой Михаил отправил к этому демону его, Рафаила. Если он осознает эту силу в себе, у оставшихся на земле демонов может появиться новый предводитель. «Асмодей, царь Демонов» – эффектно звучит... а, впрочем, стратегия и тактика – дело предводителей воинства, пусть Михаил сам беспокоится об этом. А он просто решил маленькую частную задачу. Выполнил приказ. Как всегда.

6

Анна стояла и смотрела на уходящую вдаль дорогу. Пока не начинали слезиться уставшие за день от работы в мастерской глаза, пока ноги не подкашивались. И тогда она шла домой, но сердце все равно болело, и это была боль, которая не пройдет. И по ночам она плакала. Мой мальчик. Зачем я отпустила тебя? Мне надо было лечь на пороге. Я бы отдала всю кровь по капле, только бы ты был сейчас дома, в тепле. Он сказал, что позаботится о тебе, и я поверила, но он не всесилен. Сколько злых людей, а вас всего двое... Нет, не думать! Все обойдется, и мой маленький мальчик вернется домой. Что-то просто их задержало. Какое-то дело. Может, они не сразу нашли того человека... Господи, верни мне моего мальчика. Я знаю, ты слышишь! Пожалуйста...

Она смутно видела движение каких-то фигур вдали, но слезы мешали рассмотреть идущих по дороге людей. Должно быть, это оттого, что закатное солнце светит прямо в глаза. И от этого становится как-то темно... А потом ее обняли и прижали к груди, не позволив упасть.

– Мама! – задыхающийся после бега, такой родной голос, – Это я, я вернулся! Мама...

– Товий, маленький мой...

– Ну что ты, не плачь, мама, а то я тоже заплачу... Ну, не надо, все хорошо...

Оказывается, люди плачут еще и от счастья, – подумал Рафаил, не отводя взгляда от матери и сына. Он второй раз в своей земной жизни видел слезы на глазах Товия.

– Что ж, ты выполнил условия нашего договора и честно заслужил свои деньги, – это были первые слова, с которыми Товит обратился к Рафаилу, – возможно, мы поговорим о том, чтобы прибавить тебе оплату... – переступая порог, слепой споткнулся и упал бы, не поддержи Товий отца.

– Ты всегда был почтительным сыном, – заметил старик сдержанно.

– Отец, я хотел бы отдать Азарии половину всего, что у меня есть. Думаю, я имею на это право.

– Ты стал взрослее. Жаль, я не могу видеть, но я чувствую. Мы еще обсудим это твое решение... Так говоришь, вы немного опередили мою новую невестку и караван с ее приданым?

– Мы торопились домой, отец. Не напрасно, правда, мама?

Анна кивнула, она просто лучилась от счастья.

– Тогда надо приготовиться достойно встретить дочь Рагуила в нашем доме. Анна...

Женщина удалилась в дом, хоть явно не хотела оставлять сына. Рафаил кашлянул, привлекая внимание.

– Товий, скажи отцу...

– Отец, Азария – исцелитель, мне довелось видеть его искусство, когда он вылечил меня, а потом помог моей будущей жене. Он клянется, что может избавить тебя от слепоты...

– Сделать то, что не могли сделать никакие врачеватели? – с сомнением проговорил старик, – Разве это возможно?

«При современном уровне медицины – невозможно, – заметил про себя Рафаил, подходя к нему поближе, – Катаракта не лечится посеребренной водой и целебными травками, а вискоэластики еще не изобрели. Так что я – единственный на Земле, кто может заменить тебе сейчас хрусталик глаза на интраокулярную линзу, Товит. Причем безо всякой лазерной хирургии, простым наложением рук».

– Во всяком случае, позволь мне попытаться, – мягко произнес Ангел вслух.

– Отец? – Товий все еще поддерживал отца. Тот нервно кивнул, руки у него тряслись.

– Ему лучше сесть. Это займет совсем немного времени, – Рафаил глубоко вздохнул, мысленно прощаясь со своей «человечностью», – Ты ничего не почувствуешь, – обратился он к старику, взяв его лицо в ладони, – Сейчас ты откроешь глаза и постараешься не двигаться, а когда я скажу, закроешь их и откроешь еще раз.

– Товий, не смотри на меня, – успел проговорить Ангел, сосредотачиваясь. Лицо его как будто осветилось изнутри, взгляд ярких, бесконечно спокойных синих глаз стал пронзительным. Но Товию не могла придти в голову аналогия с лазерным лучом, он его никогда не видел. Он не выполнил приказ Ангела, отвести взгляд сейчас было выше его сил. Он уже видел это лицо таким, видел золотое мерцание воздуха над его плечами...

– Азария, – беззвучно прошептал он одними губами.

– А теперь попробуй моргнуть, – Рафаил убрал руки и теперь смотрел на Товита сквозь полуопущенные ресницы уже не пронзительным лазерным взглядом, а своим – задумчивым и серьезным. И удовлетворенно кивнул, увидев, что взгляд старческих глаз стал осмысленным.

– Благословен Ты, Боже, и благословенно имя Твое вовеки, и благословенны все святые Ангелы Твои! Потому что Ты наказал и помиловал меня, – он смотрел на сына, – и вот, я вижу Товия, сына моего...

Товий молча поддерживал отца, не отводя застывшего взгляда от золотокрылого Рафаила.

– Приготовь, сын мой, плату этому человеку. Как ты сказал, так и следует ему...

Ангел улыбнулся Товию.

– Кто ты? – голос Товия звучал неожиданно твердо, даже с долей вызова. Кому адресован твой вызов, человек? Судьбе? Но уже из-за одного того, что ты не испугался, увидев меня таким, мне не так больно.

– Я... – он запнулся, вспоминая официальную человеческую формулировку, – Рафаил, один из семи святых Ангелов, которые возносят молитвы святых и восходят пред славу Святаго.

И аплодируйте мне там, на небесах, вы, все шестеро! Гордитесь мной, я не уронил достоинства Третьего Ангела! Вы ведь этого хотели, да? Он вздохнул и начал говорить то, что потом будет зафиксировано в книге, как:

– «Не скрою от вас ничего: тайну цареву прилично хранить, а о делах Божиих объявлять похвально. Когда молился ты и невестка твоя Сара, я возносил память молитвы вашей пред Святаго, и когда ты хоронил мертвых, я также был с тобою. И когда ты не обленился встать и оставить обед свой, чтобы пойти и убрать мертвого, твоя благотворительность не утаилась от меня, но я был с тобою. И ныне Бог послал меня уврачевать тебя и невестку твою Сару...»

Люди упали на колени, пряча лица. Страх... ну, да, чего и следовало ожидать. Нет! Товий, даже опустившись на колени, продолжал смотреть на него, и что-то было в его взгляде... целая гамма противоречивых чувств, как будто он что-то хотел сказать, но понимал, что сначала должен выслушать официальное послание. А ты гордый и смелый, юный человек, я это давно понял.

– «Не бойтесь, мир будет вам. Благословляйте Бога вовек. Ибо я пришел не по своему произволению, а по воле Бога нашего; потому и благословляйте Его вовек. Все дни я был видим вами; но я не ел и не пил, – только взорам вашим представлялось это. Итак, прославляйте теперь Бога, потому что я восхожу к Пославшему меня, и напишите все совершившееся в книгу».

Все. Задание выполнено. Ангел опустил голову. Вообще-то, самое время исчезнуть. «И встали они и более уже не видели его».

– Прощай, – прошептал Рафаил Товию, – Спасибо тебе за все, – и, повернувшись, легко и бесшумно пошел прочь.

Насмотреться напоследок на свое человеческое отражение в колодце ему не дали.

– Так значит, ты и есть Третий Ангел, – и смуглая ладонь легла на край колодца рядом с его рукой. Рафаил сам от себя не ожидал, что так обрадуется этому голосу.

– Как ты нашел меня?

– Просто пошел туда, где тебя впервые встретил. Подумал, что ты захочешь туда вернуться.

– Я рад, что ты пришел.

– Будем прощаться? Вообще-то, то, что я хочу тебе сказать, наверно, покажется тебе глупостью. Как и все, что я успел наговорить тебе за время нашего путешествия. Но пусть ты, как Ангел, вправе наказать меня за дерзость, я скажу: я не жалею о том, что встретил тебя. И могу ответить за все, что я говорил и делал.

– В переводе с твоего языка это означает примерно следующее: ты любишь меня даже таким, и не сердишься на меня за то, что я скрыл от тебя, что я – Ангел?

– Ох... – Товий отвел глаза, – Ну, что ж, зато честно. Да. Это я о первой части, – Рафаил улыбнулся. – Но остальное... А разве я вправе сердиться на тебя за что бы то ни было, Посланник Неба?

– Конечно. Я на Земле, которую Он создал для людей. Я никогда не видел людей, не говорил с ними. С людьми общался Гавриил, иногда – Михаил. А я всегда работал с ангелами и демонами, а в отношении людей просто выполнял Долг. А теперь я встретил тебя и узнал, какими могут быть люди. Я притворился человеком ради этого, обманул тебя.

– А обманул ли ты меня? – вдруг улыбнулся Товий, – Мне кажется, ты и стал человеком...

– Я... не могу этого сделать. Физически – в чем-то да, но...

– Душа человека – в этом все дело? Но полюбить ты все же способен.

– Конечно. Не только способен, но и должен. Я для этого создан, – немного удивленно посмотрел на него Рафаил.

– Я не совсем об этом. Я хотел сказать... А, впрочем, в Рай я при любом раскладе уже не попадаю! – усмехнулся он, стремительно развернулся и встал напротив Ангела, – Так что я собираюсь сейчас сделать то, что давно хотел. А потом ты можешь испепелить меня на месте.

– А что ты... – меньше всего Рафаил ожидал того, что случилось. Что темные глаза с золотыми искорками на дне окажутся совсем близко, а теплые губы накроют его собственные. Стука сердца рядом с его сердцем, остановившегося дыхания и чувства какой-то всепоглощающей нежности. Своего нежелания прервать этот контакт, слишком близкий, слишком глубокий, слишком странный. И сразу вслед за этим – прикосновение губ к русой пряди у виска и шепот:

– И как это будет? Удар молнии?

– Ты о чем? – чуть слышно произнес он в ответ.

– О наказании за то, что я сделал. За то, что люблю тебя, Аза... Рафаил.

– Я не знаю, имею ли право наказывать за это, – Рафаил коснулся его ресниц кончиками пальцев.

Если бы его спросили, что он сейчас чувствует, он ответил бы, что счастлив. А потом он ушел.

7 – Странно, но я рад тебя видеть, – подвел Рафаил итог своему молчаливому стоянию среди виноградных лоз, заплетавших вход в беседку.

Все это время он созерцал невозмутимо пишущего знатока Закона, облаченного в тусклое золото одежд. К его изумлению, при звуке его голоса летавшие над столиком в отблесках огня пальцы замерли, и Уриил порывисто развернулся к нему всем корпусом.

– Слава Ему… – негромко проговорил он, окидывая Рафаила взглядом с головы до ног, и улыбнулся, оценив перемену в нем, – О! Это… неожиданно. Я думал…

– Что ты думал? – Рафаил вошел в беседку и присел у ног Четвертого Ангела.

– Я не ожидал, что ты решишься на такое. Почти человек.

Рафаил усмехнулся.

– Ну-ну. Стоит остричь волосы и чуточку загореть… А успех миссии тебя не удивляет?

– В нем я был уверен.

– Отчего тогда такая реакция?

Четвертый Ангел улыбнулся и провел тонкой рукой над его головой, не коснувшись.

– Я тоже рад тебя видеть. Хоть и не могу определить сейчас даже то, зачем ты пришел. Слишком слабо тебя чувствую, – он помедлил, – Я даже не совсем уверен, что это ты.

– Я. А пришел я, как обычно, за ответом. Объясни мне, что такое любовь?

– О! – Уриил откинулся на спинку каменного сиденья и негромко рассмеялся, – Это действительно ты.

Короткий жест – и в воздухе едва уловимо задрожало видение бесконечного ряда переплетов – книги.

– Какая любовь тебя интересует? – спросил Уриил, не опуская руки, – Божественная, жертвенная, плотская, любовь к людям, к делу, к детям, к родителям, иная любовь? Любовь к Родине?

Почему-то Рафаилу показалось, что он слегка издевается. Самую малость, но… что ж, сам напросился.

– Про любовь к людям я все знаю сам. Это из области Долга. А вот то, что меня интересует, затрудняюсь сформулировать четко. Разве что…

Он с нечеловеческой стремительностью привстал, узкая ладонь легла на скрытое шелковистым золотом плечо, и он коснулся губами полуоткрытых в улыбке губ Четвертого Ангела. Тот на мгновение напрягся, но страх был ему неведом, а любопытство слишком сильно, и поэтому он позволил почти человеческому сейчас телу Третьего Ангела во всей полноте ощутить нежность теплых мягких губ, пока тот не отстранился сам.

– Хм… Ближе к плотской, – спокойно заметил Уриил, улыбаясь Третьему Ангелу, с трудом выравнивавшему дыхание, – Однако, какая полнота ощущений! – он отвел глаза, – Зачем ты приблизил свое тело к человеческому так сильно?

Рафаил пожал плечами.

– Захотел понять, что чувствуют люди.

– Теперь уже не «смертные», а «люди»?

– Да. Теперь и всегда.

– О… – Уриил, помолчав, кивнул, – Да, ну так вот. Во-первых, ближе к плотской. А во-вторых, насколько я помню… а мне ли не помнить… это – грех.

– Даже так? – Третий Ангел коснулся губ кончиками пальцев, и у Четвертого непроизвольно поднялась рука – повторить жест. – Поясни, почему.

– Плотская любовь имеет только одну закрепленную Законом форму – брак. Цель брака – рождение потомства, поскольку жизнь должна продолжаться. Для этого партнеры по браку должны быть разнополы. Иные варианты – грех.

Он умолк, ожидая реакции Рафаила. Пришелец с Земли сидел неподвижно, опустив глаза в пол. Четвертый ангел поймал себя на мысли, что глаза эти по глубине и цвету сравнимы разве что с земным драгоценным камнем – сапфиром, а ресницы длинны настолько, что бросают тень на щеку. Раньше он никогда не пытался оценить их физическое совершенство, он просто не замечал его.

– Хм. – Третий Ангел шевельнулся, – Но браки бывают бездетными. Такой брак – тоже грех?

– Нет, если он таков по не зависящим от людей причинам. Обычно люди молят о потомстве, а услышать и донести их молитвы – уже наше с тобой дело… разумеется, не в том состоянии, в котором ты сейчас находишься, – добавил он с ноткой укоризны, и Рафаил, улыбнувшись, согласно кивнул. – А, заключая брачный союз, это-то как раз возможно… однополые партнеры не предполагают наличие потомков, следовательно, совершают грех.

– Логично, – кивнул Третий Ангел и посмотрел на него снизу вверх, – То есть, брак как форма любви – грех, если цель его – не потомки, а… удовольствие?

– Тут возникает вопрос, что есть удовольствие… но в целом ты прав.

– Тогда я чего-то не понимаю. Мне казалось, под плотской любовью подразумевается…

– А! Да, я пропустил один момент. Поцелуй – проявление чувств. Символ. То, что ты мне продемонстрировал – символ любви. Это предполагает большее.

– А большее – недопустимо. – Рафаил встал и совсем по-человечески потянулся.

– Именно, – кивнул Четвертый Ангел и подумал, что ему больше нравилось смотреть на него сверху вниз. Как-то было… спокойнее.

– Но я почему-то чувствую, – медленно произнес Рафаил, – что любовь – это нечто иное. А цель этого – не потомки и не удовольствие… О, Свет, какая у этого может быть цель? Оно само – цель. Счастье. Свет. Да, наверно, – он кивнул, словно подведя какой-то внутренний итог, – Я должен подумать.

– О чем?

Рафаил покачал головой.

– Я когда-нибудь говорил тебе, – задумчиво обратился он к Уриилу, – Что у твоих глаз нет дна? Они как земная ночь: бархатная темнота, наполненная внутренним светом. И отблески пламени. Это… красиво.

– Мне почему-то кажется, что сейчас ты сравниваешь… – Четвёртый Ангел произнес это почти неслышно.

– Ты прав, сравниваю, – печально улыбнулся Рафаил, – Но… но. Тысячу раз «но».

Он шагнул к выходу и обернулся. Солнце снова наполнило свои теплым золотом его кудри, на глазах возвращавшиеся к привычной для Ангела длине. И это тоже было… красиво.

– Помнишь фразу, которой ты встретил меня в прошлый раз? – спросил Третий Ангел.

– Нет, – тихо ответил Четвертый.

– Ты спросил: «С каких это пор на тебя стал распространяться закон, Рафаил?»

– И? – голос Четвертого Ангела дрогнул. Он предвидел ответ.

– Я бы сказал по-иному... с каких это пор на нас стал распространяться закон?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не знаю, – улыбнулся Рафаил и вошел в поток солнечного света, – Пока не знаю.

8

Место для размышлений – всегда в чем-то отражение того, кто размышляет. Вот, допустим, Михаил. Того можно было застать задумавшимся под тем самым деревом, где он торжественно указал своим пылающим мечом Адаму и Еве на врата Рая. На выход, разумеется. Да, Михаил следовал Его воле, но бездумным орудием никто из Семи Ангелов никогда не был. А Михаилу было над чем подумать, хотя бы потому, что главный виновник этого происшествия все время пытался выставить его в неприглядном свете, как исполнителя воли деспота, оскорбленного тем, что на его власть покусились. Это было абсурдом, люди пострадали отнюдь не за тягу к познанию, а за клятвопреступление и ложь в ответ на прямой вопрос, но… спорить со Змием? Эта тварь могла переспорить кого угодно, даже Рафаил предпочитал не связываться, а вот бедняга Первый Ангел жил от раунда до раунда. «И вечный бой, покой нам только снится», – высказался как-то на эту тему Уриил. Да, этот, кстати, мог предаваться размышлениям в любое время и в любом месте, абсолютно не отвлекаясь на окружающее.

Гавриил, если на него нападала задумчивость, затворялся в своей башне на холме, к которой вела лестница из белого мрамора. Рафаилу было популярно рассказано о том, что такое «архитектура», после чего он перестал удивляться тому, что Второй Ангел предпочитает мертвый белый камень живой гармонии деревьев, трав и цветов.

Сам же Рафаил выбрал для размышлений самое неспокойное место в Райском Саду: берег быстрой, несмолкаемо шумящей реки. Если пойти чуть дальше по течению, становился слышен гул водопада, в который она превращалась, но там, где сидел сейчас Третий Ангел, река еще только перекатывалась на камнях, образуя водовороты и воронки, бурлящая и живая. Деревья опускали ветви к самой воде, а противоположный берег был отвесной стеной известняка, кое-где поросшей кустами, скрывавшими вход в пещеры, которые Рафаил исходил вдоль и поперек в поисках места, где замирает жизнь. Жизнь была и там, примитивная, привыкшая к холоду и темноте, но была.

Третий Ангел сидел на большом плоском камне, наполовину выступавшем из воды, неподвижный как статуя, он слушал бесконечное журчание реки, и не замечал, как вместе с водой утекает время. Он был неосязаем и бесплотен, как свет, из которого и было сотворено его тело, в отличие от живых созданий земли – людей.

Но вот статуя в белом шевельнулась, Рафаил встал, окунул ладони в воду и улыбнулся, увидев, что река не сочла его тело таким уж бесплотным. Он плеснул в лицо пригоршню прохладной воды.

– Да, – прошептал он и резким движением отбросил с лица волосы, – И одним падшим ангелом стало больше.

– Не думаю, – возразил его мыслям негромкий голос.

Рафаил не склонил головы. Зачем Ему формальные знаки почтения? Он снова опустил ладони в воду и прикусил губу, сосредотачиваясь для вопроса.

– Задай свой вопрос, Рафаил.

– Люди так… беззащитны, – прошептал Третий Ангел, так и не сумев собрать воедино теснившиеся в голове образы, – Жизнь – это все, что у них есть.

– Твой долг Исцелителя – продлять и сохранять им жизнь.

– Этого недостаточно, – покачал русой головой Рафаил, – Человеческое тело прекрасно, но хрупко. Мир людей опасен…

– А человек несовершенен, – Он негромко рассмеялся, – Избитые истины. Во Вселенной нет совершенства, Рафаил. Ты впервые это узнал?

– Но это не значит, что человек к нему не стремится! Он уже стал лучше с начала времен, – упрямо вскинул голову Ангел, – И в наших силах ему помочь!

– Ты уже помогаешь. Всегда помогал.

– Этого мало! – вопрос Рафаила был слишком сложен, чтобы он мог говорить спокойно, – Товий… что будет с ним?

– Доживет до глубокой старости. У него будет шестеро детей, и Товиты станут родом, прославившим на века семейные ценности и добродетели. Теперь так будет.

– Теперь?

– Если бы не ты, он бы погиб. Или от руки разбойников, возвращаясь к отцу с деньгами или… впрочем, нет. Рыба была твоим испытанием, не его. Ты изменил его судьбу. Своей любовью.

– Я… – Рафаил умолк, задохнувшись. Мысли спутались, он не ожидал, что все окажется так… просто? Нет. Со своими чувствами он разберется потом. Сначала – главное. – Но это – только одна жизнь и одна судьба! А сколько их, таких? Миллионы! И они достойны любви и заботы.

– Они любят и заботятся друг о друге.

– А когда человек один перед своей судьбой? Перед случаем? Почему Ты не защитишь его? Ты – любовь! Почему Товий должен был умереть, если бы не мои фантазии и любопытство?

– Чего ты просишь, Рафаил?

– Должен быть шанс. Последний шанс отвратить судьбу. Сделать так, чтобы камень упал рядом, не задев; топор соскользнул со ствола дерева, но не ранил; лодка перевернулась, но течение вынесло на берег невредимым! А… губы сложились для лжи, но сказали правду! Ты можешь это, верно? Почему ты молчишь?

– Рафаил… – над рекой раздался негромкий вздох, – Потому, что ты сам можешь это.

– Я?

– Ты. Подумай. Ты – создание света, твои силы почти безграничны, а любовь достаточно сильна, чтобы это сделать. Просто закрой глаза и представь.

Волна тепла прокатилась по телу, он закрыл глаза, и в глубине сознания вспыхнули миллионы огоньков – жизни. Хрупкие, мерцающие на границе темноты и света, беззащитные перед судьбой. Или? Он открыл сознание, потянулся к ним, как к воде сомкнутыми ладонями. Защитить…

– И будет имя этому – Ангел-Хранитель, – прозвучали во внезапной тишине Его слова.

– Почему я? – прошептал Рафаил в ответ.

– Кто же? Кто, если не ты?

Рафаил неожиданно обнаружил, что сидит, обхватив руками колени и сжавшись в жалкий комочек. Он медленно распрямился, встал на ноги и поднял голову. Тело наполнилось новой, неведомой ранее силой.

– Я… справлюсь, – прошептал он.

– Не сомневаюсь. Ну, а что касается практической реализации… Ангел-хранитель будет у каждой души. И ангел, например, убийцы или предателя будет страдать. И ты вместе с ним, ведь он – часть тебя. От боли, к сожалению, ты теперь никуда не денешься...

– Пусть, – кивнул Рафаил и улыбнулся, – Я вынесу боль. Ради любви.

– О, мое самое романтичное творение! Кстати, о любви. Я благодарен тебе за то, что ты научил Уриила чувствовать красоту в окружающем его мире, а не только в словах.

– О… – Третий Ангел впервые с начала разговора опустил глаза.

– Правда, ты выбрал очень оригинальный способ, – Он, казалось, улыбается.

– Уриил, – Ангел запнулся, слова давались с трудом, – Он был прав, говоря о грехе?

– Законы имеют под собой незыблемое основание – целесообразность. Они направлены на то, чтобы люди не причиняли вреда друг другу, пока сами не осознают, на что способны. В мире есть зло, и от него тоже никуда не деться.

– Но любовь…

– Свободна. И человек свободен в любви, как, кстати, ты и он.

– Это означает…

– Что любовь допустима и… прекрасна. И будет лучше, если ты сейчас найдешь Уриила и поговоришь с ним. Он виртуозно владеет Словом, как и предписывает ему его Долг, но, боюсь, что сейчас его огонь… м-м… направлен на то, чтобы выразить словами красоту, воплощенную в одном немного неосторожном Ангеле. Если не ошибаюсь… «а в глазах твоих – неба синь»…

– Прости меня, – Рафаил почувствовал, что краснеет. Реакция, достойная человека, не Ангела.

– За что? Вы созданы прекрасными. Я горжусь вами. Каждым из вас. И люблю вас.

Вот и все. Рафаил бросил последний взгляд на беспокойно шумящую реку и ступил на тропинку. Он ещё вернется сюда. А сейчас он шел к тем, кого любил. Сейчас – и всегда.

9

На берегу реки сидели двое: крепкий мужчина с черными кудрями и бородой и светловолосый юноша в белом.

– Азария, а ты уверен, что именно я должен был написать эту книгу?

– Что у тебя за манера – вечно сомневаться в словах… как ты это называешь… Посланца Неба?

Собеседник Рафаила, улыбаясь, склонил голову, в черных кудрях блеснули седые нити.

– Я не сомневаюсь в твоих словах, о, Третий Ангел, но...

– Еще бы! Куда же мы без «но»! – фыркнул Рафаил.

– Ты бы дослушал меня сначала, Посланец Неба! Отец считал, что только он имеет право донести до потомков историю своего чудесного исцеления. Он делал какие-то заметки.

– И где они?

– Он где-то спрятал их, говорил, что еще не пришло время, и что это – тайные знания...

– Люди! Любите вы все-таки делать тайну из ничего! Хорошо, специально для тебя сейчас спрошу, – Рафаил прикрыл глаза, и через несколько минут кивнул Товию, – Уриил говорит, эти записи найдут во втором веке до нашей эры, и из-за несоответствий в них возникнут три различных греческих перевода твоей книги. А потом Иероним переведет ее на латынь. Этой книге суждено бессмертие, хотим мы этого или нет.

– Хм... я ведь не книжник. Мне семью кормить надо. – Товий сокрушенно посмотрел на свою руку, – не то, что ты, – тонкая рука Рафаила без труда умещалась в его ладони, – почему бы тебе самому было все не описать? Даже патриарх Енох писал под диктовку Ангела...

– А вернее, сослался на него уже после написания своего фэнтези-романа... У Уриила до сих пор на него зуб. А что касается меня... я бы написал лишнего.

– Например, про вампиров. И про ангелов-хранителей, – кивнул Товий.

– Да. Вот поэтому и не будет Книги Рафаила. – Ангел вздохнул и поднялся на ноги, воздух над его плечами сгустился и замерцал золотом, – Мне хорошо с тобой, но...

– Иди, Азария. Я и так слишком задержал своего ангела-хранителя.

– Человек напоминает Ангелу о Долге! – он рассмеялся.

– Азария, один вопрос напоследок!

– Мда?

– Что такое «до нашей эры»?

– То же самое, что и «до рождества Христова»... то есть... а я так сказал? Опять! Хорошо, я еще приду и расскажу. Только ты это не записывай, ладно? Это должно быть только в книге пророка Даниила, а то Гавриил мне шею свернет.

– Уговорил, Посланец Неба! – улыбнулся Товий.

10

Светофор на набережной Невы моргнул в последний раз желтым сигналом и разрешил переход. Игнорируя запрет, мимо пронеслась машина.

Трижды ворон крикнул, потемнели небеса,

Ангел мой хранитель от меня отрекся сам... –

донес ветер вечный надрыв голоса Кипелова.

– Не мог. Не имел права, – остановился вдруг прямо посреди «зебры» один из двух, переходивших дорогу, с недоумением, почти обидой глядя вслед машине.

– Рафаил, это всего лишь песня, – дернул его за рукав пиджака второй – с собранными в хвост темными кудрями, в сером летнем костюме, – Когда ты перестанешь искать глубокий смысл в рифмованных текстах всех времен? Идем, сейчас будет красный...

– И это говоришь ты, с твоим-то уважением к Слову... – Рафаил высвободил руку и посмотрел вверх – на золоченую роскошь фасада Эрмитажа и затянутое облаками небо.

– Слово слову рознь... – Уриил бросил короткий взгляд на спутника и предостерегающе поднял ладонь, – только не спрашивай меня, о чем эта песня. Начинается с ворона Эдгара По, а заканчивается чем-то совсем апокалиптическим... и к тебе и твоим ангелам-хранителям не имеет ни малейшего отношения.

– И все же я хотел бы послушать...

– Хорошо, потом мы купим диск.

– М-м?

– Предоставь это мне. И приготовь деньги.

Посетителей было немного, то ли из-за буднего дня, то ли из-за недавно повысившейся платы за вход. И никто не мешал двум чем-то похожим на студентов местного университета друзьям медленно идти из зала в зал, негромко обмениваясь впечатлениями.

– Фра Беато Анджелико... «Мадонна с младенцем и ангелами». О нем я тебе рассказывал. Тот, кто в шестнадцатом веке расписывал кельи монастыря Сан-Марко такими вот светлыми видениями. Если говорить о любви к Богу, то вот она зримо, в чистом виде...

– А несовершенство исполнения? – Рафаил покачал головой, – Это ближе к иконописи, как ты ее мне объяснял, чем к живописи... И перспективы нет, смотри – просто две четкие части: верхняя залита золотом, а нижняя – узором. И я уже не говорю об этих двух неестественных фигурах летающих ангелов...

– Две сидящие в молитве тебе нравятся больше? – улыбнулся добровольный экскурсовод Рафаила, – не забывай, что фра Анджелико никогда не видел летающих людей. А вот молящихся – видел. А что касается золота, то оно здесь символ Света. Святости, если хочешь. И потом, насчет иконописи ты абсолютно прав...

– Мне здесь почему-то нравятся крылья ангелов, – вдруг обернулся Рафаил, когда они уже отошли к следующей картине, – Радужные крылья. Это – тоже символ?

– Скорее, фантазия... Джованни дела Робиа, «Рождество».

– Танцующие ангелы. Их тут... один, два...

– Восемь. Как и вон там, у Ридольфо Гирландайо, на «Поклонении Христу». Мы все семеро плюс Иеремиил.

– Может, научимся танцевать? – шутливо заметил Рафаил, пытаясь найти отличия в лицах или хотя бы фигурах ангелов, на его взгляд – совершенно одинаково женственных.

– Хотел бы я на это посмотреть... Идем дальше. Филиппино Липпи, сын художника и очень сильного человека... «Поклонение младенцу Христу».

На небольшой картине хрупкая, почти бесплотная дева Мария, молитвенно сложив руки, смотрела на младенца, лежащего на прозрачном невесомом покрывале, край которого поддерживали два ангела – в голубом и красном одеяниях, за ее спиной два других ангела – в красном и бледно-зеленом – поддерживали плащ, ниспадающий с ее плеч. Еще двое ангелов – высокие белые фигуры – замерли чуть выше. Слева висело «Благовещение» того же художника. Рафаил долго запоминал лицо стоящего перед Девой с лилиями в руке Гавриила, попытался найти его же среди тех шести ангелов на первой картине и – не смог.

– Ищешь портретное сходство? – понимающе кивнул Уриил. Ему нравилось делиться знаниями, нравилось даже то, как его спутник смотрит: так, как никогда не мог он сам – не изучая, и не думая о биографии художника, а словно пытаясь почувствовать то, что чувствовал рисовавший это, – Определяй по расположению ангелов. Два ближайшие к Деве – Михаил и Гавриил.

– А мы с тобой – те, кто держит покрывало младенца?

– Хочешь посмотреть именно на себя? Ну, пойдем. Да, считаю своим долгом напомнить о том, что тщеславие – грех...

– Это ты к чему?

Уриил прошел через следующие два зала и подвел его к работе конца шестнадцатого века.

– Доменико Фетти, «Исцеление Товита». Любуйся тобою созданной легендой.

Мраморные ступени, переговаривающиеся о чем-то женщины между мраморными колоннами, на переднем плане – группа людей: Анна, Товит, юноша в чем-то ярко-красном, смазывающий отцу глаза и он, Рафаил, с посохом в руке. Собственно, именно по посоху и крыльям Ангел себя и опознал. Не зная названия картины, он вряд ли обратил бы на нее внимание вообще. Он спокойно изучал ее, теребя короткую прядь русых волос, и молчал.

– Давно хотел спросить тебя, откуда взялась собака? – нарушил молчание Уриил, когда Третий Ангел отвел взгляд от холста и переступил с ноги на ногу, отчетливо простучав каблуками ботинок по паркету.

– Эта? – Рафаил указал на собаку с длинным хвостом, стоящую рядом с главными героями картины.

– Ну, не конкретно эта. Порода варьируется, ты это еще увидишь. Вообще, откуда она взялась в книге? Или, действительно, была?

– Товий, вообще, был очень добр к животным.

– Ясно. Художественный вымысел.

– Ну, почему же, – улыбнулся Третий Ангел, – он потом завел собаку, и она, действительно, сопровождала его везде... А что ты говорил про «еще увидишь»?

– Интересно, да? Сейчас покажу. Ты, Рафаил, как оказалось, очень ответственно подошел к своей миссии. Ты умудрился создать красивую легенду, волновавшую души многих людей.

– Красота не была моей целью...

– Да, ее создавали потом, – перед Третьим и Четвертым Ангелами расступились двери огромного зала, – Вот, например...

Джованни Биливерти, «Прощание Товия с ангелом» семнадцатый век, Флоренция. На холсте гораздо более внушительных размеров, чем прежний, богато одетый юноша в сапожках и камзоле, отороченном мехом, протягивал драгоценности белокрылому Ангелу, удерживая его за край плаща. Рядом стоял его отец, держащий в руках объемный кошель, очевидно, с деньгами. По отстраненному лицу ангела, обрамленному струящимися кудрями, можно было предположить, что ни деньги, ни драгоценности его не интересуют. Да и сандалии на нем были очень богатые.

Бернардо Строцци, Венеция. И вновь момент исцеления Товита. Старик сидел в кресле, окруженный остальными героями, была тут и собака, на этот раз – большая, белая и лохматая. В правом нижнем углу лежала знаменитая рыбина со вспоротым брюхом, слишком маленькая и безобидная для того, чтобы у нее хватило сил утащить Товия в воду. Впервые Ангел непосредственно принимал участие в процессе исцеления: он держал руки над плечами Товита так, чтобы это было незаметно Товию, который в этот момент смазывал отцу желчью рыбы закрытые глаза.

– А почему я здесь – рыжий? – улыбнулся Третий Ангел.

– Потому что еврей, – мгновенно ответил Уриил, – как и твой Tobias... то есть, Товия.

– Товий... да, я об этом как-то не задумывался, – Рафаил тряхнул головой, словно сбрасывая что-то, – Но мы, кажется, слишком увлеклись одним и тем же сюжетом?

– Как видишь, не одни мы. Вспомни хотя бы «Мадонну с рыбой» Рафаэля...

– С меня, пожалуй, хватит на сегодня воспоминаний, Уриил, – это прозвучало грустно.

– Да? Тогда пойдем, я покажу тебе кое-что из своих... ну, почти воспоминаний.

В залах искусства Франции восемнадцатого-девятнадцатого веков посетителей было больше. Впрочем, возможно, это была только иллюзия, возникавшая из-за меньших размеров помещений. Уриил увлеченно изучал творения Родена, а Третий Ангел, оставшись один, медленно шел сквозь залы, едва замечая то, что висит на стенах, обуревавшие художников противоречивые чувства, фантазии и страсти, скользили вокруг, не касаясь его. В конце концов Рафаил просто остановился у окна, глядя на серый дождь. Когда светит солнце, земля радуется и улыбаются ангелы. Значит, когда ангелы грустят – идет дождь? Похоже на наивную детскую сказку. Разве ангелы могут грустить? Что может омрачить Свет Божий? Грехи людей?

– Мама, – громким шепотом позвал за его спиной детский голос, – смотри, мама, мальчик с картины...

– Опять выдумываешь? С какой картины?

– А вон с той! Вот – мальчик, а вот – картина!

Рафаил повернулся и, с улыбкой кивнув разглядывавшей его девочке, посмотрел туда, куда указывал маленький палец. Девочка еще слушала замечание о том, что показывать пальцем неприлично, по-прежнему глядя на него с веселым любопытством, а Ангел медленно пошел навстречу еще одной версии легенды людей, исход которой когда-то зависел от него.

На этот раз это была сцена прощания Товия с отцом перед тем, как они с Рафаилом отправились в путешествие. Иллюстрация к популярной Библии, хоть эта история и не входила в канон. Красиво, слишком чисто и правильно, так, как никогда не бывает в жизни, простертые благословляющие руки еще слепого Товита, гладкость ниспадающих тканей, шляпы путешественников, белоснежное одеяние Ангела и неизменные посохи, но...

– Здравствуй, Товий, – прошептал Рафаил, глядя на того, кто, как и на многих картинах до этой, держал его за руку.

Но это были они. Товий, смуглый, больше похожий на римлянина, чем на еврея, склонивший темноволосую голову, принимая благословление и Третий Ангел, уже готовый вести его и оберегать в пути, стриженый, светлокожий и, – Рафаил только сейчас неожиданно это понял, – действительно, не от мира сего. Его зеркальное отражение на холсте не замечало его. Оно было там, в том далеком остановившемся мгновении, а он – здесь.

– Мама говорит, что там, на картине, нарисован Ангел, – Рафаила неожиданно тронули за руку, выдергивая в реальность, – ты – Ангел?

– Если я скажу, что да, – он присел на корточки рядом с девочкой, чтобы их глаза были на одном уровне, – ты поверишь?

– Взаправду? – она тронула пальцем цепочку на шее, глядя на Рафаила, – Ангел-хранитель? Как у меня на иконке?

– Да, ангел-хранитель.

– И ты придешь, если случится что-нибудь плохое, и поможешь?

– Обязательно.

– А если ты в это время будешь занят и не услышишь?

– Я услышу, – пообещал Рафаил, – Правда, услышу.

– Это хорошо, – подумав, согласилась она серьезно, – Ты обещал, Ангел!

И девочка убежала вслед за матерью в следующий зал.

– Рафаил? – Четвертый Ангел бесшумно появился рядом и встал за плечом, не касаясь.

– Нам пора, – откликнулся Третий, вставая.

– Да. Музей закрывается.

– А. Ну, да, и поэтому тоже...

Дождь прошел. В просвете между грязно-серых облаков над Невой показалось солнце.

13 февраля-13 августа 2004г.

В тексте использованы фрагменты песен «Самый громкий крик – тишина» Эдмунда Шклярского («Пикник») и «Going to the run» группы «Golden Earring»