Хроники рюкзака

Мирабелла Сергеевна Озерова

Хроники рюкзака

После известных событий меня решили отдать в другую школу. В нашем районе только две школы – для бедных и для богатых, так что, вылетая из одного социального слоя, оказываешься в резко противоположном. Меня убеждали, что так будет лучше, ведь наша семья бедная, а бедным положено искать общества таких же оборванцев, это так заведено, и не мне нарушать правило, я и без того немало нарушила. Одним словом, я постаралась поверить и приказала себе надеяться на лучшее, хотя знала кое-кого из новоявленных «друзей» по криминальной хронике. Со мной они ничего не сделают! Зачем? Брать у меня нечего, да и не захочется им снова попадать в передачу «детки в клетке». К тому же, я не очень красивая, зависти не будет. Не очень – но красивая, это надо признать. Та девчонка, которую они подожгли, она ведь совсем красивая была, моделью работала, потому и....а я....да нет, надо признать факт – я раскрасавица, и опасаться мне стоит! Может, нож с собой взять? Достать не успею. И лишняя тяжесть. Так что утюг тоже отпадает (только не на ногу!).
Вопрос килограммов стоял для меня остро. Стоит ли напоминать, что в прежней школе у меня был специальный человек для надевания рюкзака в зимний период? Толстый пуховик-снеговик связывает руки, нелегко поднимать тяжести, нанизывая лямки на растопыренные пингвинские крылышки, приходится пользоваться помощью, а в прихожей у меня для этого специальный столик стоит – на него эту махину ставишь и влезаешь в упряжь, а потом бежишь медленно, как битюг, оставляя в глубоком снегу копытные следы тяжёлых неженских сапог, кожей чувствуя мокрые кусачие штаны, липнущие всё выше и выше, сгибаясь сморчком, чтоб сподручнее падать на скользком, кренясь под порывами ветра на тонких ногах, когда надо выпрямиться и глянуть на светофор.
На этот раз рюкзак был чёрный. Какой-то пацан носил его, а теперь и мне придётся. Наверняка купили в комиссионке....нет-нет, даже ещё хуже, бесплатно взяли в той организации на углу, куда меня пытались затащить в поисках обуви на лето. Хорошо я тогда придумала – все каникулы просидела дома, вот и ничего не понадобилось! Я потом ещё зимой этот трюк проворачивала, лишь бы не унизиться ни разу. Я бы и рюкзак не взяла, если бы предыдущий совсем не развалился. Что ж, в новой школе, говорят, старьём никого не удивишь. Вот я и не буду удивлять. Вечно у меня беды от этого.
Я добежала до школы, не заметив веса учебников. Только отыскав свой класс и сбросив рюкзак на первую парту, я поняла, как сильно болит спина. Училки не было. Зато были «мои новые друзья» - немытые (по причине жизни в бараках), старомодные (так как надо донашивать всё за старшими), колченогие (благодаря родителям-алкоголикам). Кое-кто мелькал на сольфеджио, но этот сорт людей учится музыке не для того, чтобы развлекать гостей особняка баловством на рояле, а с прицелом давать аккордеонные концерты в пригородных электричках.
- Ты знаешь, кто здесь сидит? – сказала косая ведьма, на мгновение превратившаяся в школьницу.
Я попробовала пересесть на соседнюю парту, ляпнула куда-то в пространство про своё плохое зрение, на что другой одноклассник, прыщавый мужичина, объявил себя «вообще больным!. Его в детстве и били, и роняли, так что взятки гладки, замахнулся кулачищем – тишина и темнота накрыли меня с головой. Я словно со стороны увидела, как мой новый старый рюкзак обрушивается на врагов с хрустом и явным удовольствием. Его лямки обмотались вокруг моих рук и дёргали меня в разные стороны, нанося удары с балетной лёгкостью и странным механическим изяществом. Я была во внутреннем оцепенении, мысленно перебирала школы, оставшиеся в городишке, но на лице своём ощущала влажную улыбку, и это смешило меня внутренним смехом, сливало все чувства в цветную воронку упоения, отстраняло от собственного тела – ведь мне же совершенно не хотелось никого задеть громоздким чёрным рюкзаком, да я вообще большую часть этих рож никогда не видела, и нет во мне ненависти, нет страха, нет желания драться!
Вошла училка. Народ с осторожным молчанием отклеивался от стен и рассаживался. Первый урок.

В кабинете химии пахло смертью. Кто-то что-то пролил, замывали такой дрянью, которой моют полы в больнице, вот мне и показалось. В дальней клетке копошились крысы, в ближней, большой, никого не было, я только надеялась, что её обитатель не умер. Весь класс пошёл в столовку, а я не пошла, зная, что мне положена бесплатная каша на холодную белую тарелку из санфаянса с выщербленным краем. Запахло шоколадом, жареным орехом и карамелью – в дверях появился кругломордый пацан с торчащим белобрысым чубом, напоминающим о тех годах, когда чёлки ставили мылом. Он, видимо, хотел меня напугать, когда вытащил из клетки самую жирную крысу и бросил мне на колени. Испугалась только крыса.
- Ты чего сидишь тут? – прозрачно намекнул белобрысый на то, что я здесь лишняя.
- Если бы ты пришёл к первому уроку, знал бы, что я теперь учусь в этой школе.
Пацан сунул в клетку обёртку с остатками шоколадки, и я вернула пушистого толстопуза на место – пусть тоже полакомится. Когда я вставала, мне почудилась другая крыса, на полу, и быть может, я даже вздрогнула от неожиданности, потому что белобрысый удовлетворённо протянул:
- Боишься.
Класс вернулся из столовки, воняя прогорклыми сырниками и липкими компотами. Кучка пацанов сразу окружила клетку – они находили радость в том, чтобы трясти хрупкий крысиный мир, швыряться зажжёнными спичками (которые, к счастью, отскакивали от прутьев и гасли), а я ничего не могла поделать, кроме как вцепляться в рукав то одного, то другого, что помогало мало. Наконец мне удалось проскользнуть между потных пиджаков и закрыть своим телом клетку. Крысы с волнением следили, как меня отрывают, отшвыривают.... Толстый крыс, цепляясь маленькими красными ручками, вскарабкался по решётке и замер, выставив свои большие яйца. Видимо, увесистое хозяйство вызвало волну зависти у пацанов, не отягощённых таким сокровищем, они стали тыкать одарённого мужчину карандашами, успевая отталкивать меня.
Бесчинство прервал крик. Двое или трое с шипением отскочили, разбрызгивая кровь.
- Бешеная крыса меня укусила! – орал рыжий уродец, дожёвывая, тем не менее, окровавленную булку. Но крысы были ни при чём. Вокруг клетки собрались собратья несчастных пленников, вроде бы крысы, вроде бы нет. Немного длиннее лапы, немного подвижнее пальцы, и вместо когтей на них ногти, плюс ещё лица с инопланетным выражением превосходства, как будто марсиане попробовали воссоздать наших, земных, таких близких крыс по своим канонам крысоты. При появлении училки все зверьки (?) разбежались, да так быстро, что никто не смог проследить, куда именно. Многие стояли на стульях, опасаясь новой атаки – страшнее всего, когда врага не видишь и не знаешь, откуда ждать. У меня была одна догадка, но я отгоняла её прочь. Важнее было в данный момент защитить крыс, доказать, что они никого не кусали! Но мой пыл не понадобился. Химичка и так верила крысам больше, чем людям, а осмотрев ранения, вынесла приговор: «Кто-то пытался пальцами открыть пиво, а за враньё получит дополнительную лабораторную работу».
Я, наверное, должна была порадоваться такому исходу дела, но меня в тот момент занимало лёгкое подёргивание лямки рюкзака, стоящего на стуле. Не дотрагиваясь до чёрного монстра, я легла на парту, чтобы заглянуть с другого угла.... В боковой карман скользнул кончик голого хвоста, не розового, а серого цвета. Это были мои звери, я их сюда принесла! Но как? Ведь утром, собирая рюкзак, я никого в нём не заметила, в квартире таких жильцов точно не было, так может, они запрыгнули по дороге? Но я за это время успела огреть рюкзаком полкласса, если бы зубастики были внутри, они бы как-то себя проявили?
Я оставила рюкзак в кабинете химии. Уходила последней, чтобы никто не заметил. Я, конечно, люблю всякие тайны, но только не слишком кусачие.

Огромный и уродливый, он возвышался чёрной глыбой в пустом классе, подмяв под себя хлипкий стул, ободранный, как липка. Он, казалось, озирал окрестности, вот замер – вошли двое. Эти девки напоминали цыганок, хотя к цыганам не имели никакого отношения, напрасно эту нацию во всём подозревают. Одна точно была татаркой, вторая, насколько помню, еврейкой. Они переглянулись, увидев рюкзак, и по давно заведённому порядку еврейка вышла за дверь на случай появления свидетелей – она умела влизаться к любой училке и слыла поэтому «совестью класса», так что могла заболтать химичку, не вызывая подозрений. Но химичка не спешила в класс. И татарка не спешила. Что она там копается?
В это время рюкзак несгибаемо держал оборону. Молнии боковых карманов, где простачки обычно носят деньги на трамвай, заржавели намертво, сцепились, храня засохшие коричневые следы. Татарка стёрла пальцы в кровь и решила влезть в чрево неподатливого объекта. Анатомия его была проста – как обычный мешок, он затягивался шнуром с пластмассовым фиксатором, а сверху опускался жёсткий клапан на двух защёлкивающихся застёжках. Имелась сбоку и молния, просто татарка не сразу её заметила, а когда схватилась за неё, вопреки ожиданиям, с лёгкостью расстегнула. Кривоватый язычок с иероглифом, казалось, сам собой скользнул вниз, ощерилась пасть рюкзака, в насмешку он оказался совсем пустым, хотя выглядел так, будто его что-то распирало изнутри. Татарка заглянула в черноту, и вдруг её сглотнуло прямо туда, в глубину шуршащего брезента, только ойкнуть успела.
Этот звук донёсся до еврейки. Она решила, что напарница напала на сокровище и так выражает свой восторг. Надо немедленно пойти, пока злодейка не успела спрятать всё самое ценное! Еврейка открыла дверь. Пусто. Наверно, татарка роется в комнатке лаборантки, хотя какой прок соваться в тощий кошелёк очкастой студентки – визгу будет много, а прибыли хватит на дешёвенькие колготки. По этой причине татарка и еврейка обкрадывали только детей – их жалобы никто не слушал, а некоторых даже били за то, что деньги часто «теряют». Только однажды за всю воровскую карьеру напарницы совершили налёт на учительскую, в день зарплаты, но было им тогда по восемь лет, никто и представить себе не мог....
Еврейка подошла к рюкзаку, манящему полуприкрытым нутром. Рука сама потянулась. Что-то есть! Еврейка схватилась за тряпицу и едва успела понять, что это всего лишь ярлычок, как челюсти сомкнулись, острые молнии пронзили плоть, кровь ухнула на пол плотной массой, сразу разлившись в огромную лужу.
Еврейка отскочила в лаборантскую, ища помощи, но там никого не было. Кое-как замотав огрызок белым халатом, еврейка выскочила в коридор, добежала до кабинета с красным крестом, ввалилась в дверь.
- Подожди, не видишь, нельзя входить! Что за воспитание! – наорала на жертву врачиха, занятая маникюром и пасьянсом.
Еврейка помчалась на улицу. Где-то рядом должен быть травмпункт! Но как там объяснить, почему откушенная рука оказалась в чужом рюкзаке? Еврейке показалось, что за ней следят, её преследуют, прижимаясь к высоким стриженым кустам, она двигалась вдоль бульвара, затая дыхание, но хрипы всё равно вырывались, а кровь давно проникла сквозь халат и оставляла след на сухих листьях. Еврейка забилась в угол между парковой решёткой и открытыми воротами, нагребла листьев на кровавый узел, бывший когда-то халатом. Она только теперь осознала, что выскочила совсем без вещей, не было ключей от квартиры, невозможно было позвонить, никому, никуда.
Прошёл мимо старик с собакой, подозрительно покосился, но ничего не сказал. Собака зарычала. Еврейка швырнула в неё камнем из последних сил. К утру ворюга истекла кровью. Заявление о пропаже ребёнка приняли через три дня.
А что же стало с рюкзаком? Он постоял ещё немного, ухмыляясь отверзтой боковиной, потом скатился на пол и всосал всю кровь, залившую пол, с удовольствием человека, собирающего вкусный соус прожаренной корочкой хлеба. Потом он перевалился через подоконник и упал на стоявшую под окном скамейку.