Царь Мирликийский
п. п.п. «Теология», заочное отделение, 1 курс
«ЦАРЬ МИРЛИКИЙСКИЙ»
(О РЕЛИГИОЗНЫХ ВЗГЛЯДАХ НИКОЛАЯ I)
Известный склонностью к каламбурам, цесаревич Константин Павлович назвал как-то в шутку своего младшего брата Николая (еще в бытность его великим князем) «царем мирликийским». Шутка эта была связана с неясным статусом Николая при дворе: с одной стороны он являлся наследником престола, поскольку у Александра I детей не было, а Константин от трона отрекся; с другой - данное обстоятельство было известно только очень ограниченному кругу лиц. И своей остротой Константин намекал на то, что Николай реально «царствовал» только над своим именем, которое он получил в честь святителя Николая Мирликийского[1]. Полагаю, здесь имелся и другой подтескт – ироничный намек на благочестие великого князя.
Думается, что не стоит идеализировать «православность» Николая I, но, безусловно, он был первым правителем после набожной императрицы Елизаветы Петровны, в благочестии которого нет никаких сомнений. Это проявляется особенно ярко на фоне его предшественников. Ему были чужды лютеранские симпатии Петра III, религиозное равнодушие Екатерины II, экзальтированный романтизм отца и всеядный мистицизм брата, Александра I. Более того, впервые за синодальную эпоху православие стало одним из ключевых элементов в главном идеологическом лозунге его царствования– «теории официальной народности».
Насколько же глубока была религиозность Николая, и каким образом она повлияла на него как человека и государственного деятеля? Будучи взрослым уже человеком, царь жаловался на недостаточность духовно-нравственного воспитания, прививавшегося ему в детстве. Первым наставником в вере стала его няня, шотландка по происхождению, которая научила первым молитвам и правильно складывать пальцы для крестного знамения. С детства его с братом Михаилом приучали к формальному участию в богослужении – креститься в определенные моменты обедни и учить наизусть молитвы, «не заботясь о том, что делалось в … душе»[2].
Дочь императора Ольга вспоминала, что отец читал Евангелие по-французски и будто бы всерьез считал, что церковно-славянский доступен только духовенству[3]. Вряд ли это так. Язык Библии прочно так вошел в его лексикон, что использовался и при составлении официальных документов, придавая им эмоциональный накал. Так знаменитый царский манифест 14 марта 1848г. заканчивался словами: «С нами Бог! разумейте языцы и покоряйтеся: яко с нами Бог!»[4]. При случае император свободно цитировал Писание на церковно-славянском. Так в разговоре о Библии, поводом к которому стало обсуждение пушкинского «Пророка» он обронил: «... Что же касается до Апокалипсиса, то признаюсь вам, что я в нем не особенно много понимаю, но это также высокопоэтично: помните ли вы этот текст: “И бысть в небе безмолвие велие”?» [5]
Многие современники указывают на его любовь к богослужению - привычкой у него было участие в каждой воскресной службе. С самых ранних лет он знал наизусть «все церковные службы», особенно по нраву ему было церковное пение (уже в бытность его императором, он сам часто пел с певчими и даже иногда «регентовал»). Николай ориентировался в самых, казалось бы, незначительных деталях богослужения. Здесь показателен случай, произошедший во время посещения императором Юрьева монастыря. Наместнику обители архимандриту Фотию после отбытия императора был сделан выговор через Синод. Без внимания царь не оставил без внимания ни одну мелочь: архимандрит сам не служил ектенью, не подносил к целованию крест и т. п. [6]
Безусловно, и в повседневной жизни, и в государственных делах Николай большое значение формальной стороне, но что касается веры личной, то по свидетельству людей, близко с ним общавшихся, «он был убежденным христианином и глубоко верующим человеком»[7]. В официальных указах, частных письмах, высказываниях (и, конечно же, в завещании) – вечная благодарность Богу. В письме к наследнику он написал: «Первое мое движение было благодарить Бога», – и это действительно всегда было его первым движением. Однажды после катастрофы в путешествии, со сломанной ключицей пройдя версты по зимней дороге, Николай взошел в ближайшую и избу и, перекрестясь на иконы, пропел тропарь Кресту: «Спаси, Господи, люди Твоя...»[8]. Он не забывал перед сном совершить вечернюю молитву и обращался к Богу в трудные моменты жизни. В дни неудачной для России Крымской войны религиозное чувство царя только укрепилось - по свидетельству царедворцев «ночами клал земные поклоны перед церковью», а на известия о неудачах русской армии отвечал: «Твори, Бог, волю Твою!»[9].
Глубокое религиозное чувство императора совершено сбрасывается со счетов теми историками, которые считают, что, не выдержав позора поражений России в Крымской войне, император покончил самоубийством. Несомненно, в делах веры (как, впрочем, и в других принципиальных вопросах) царь с присущим ему педантизмом придавал большое значение формальной стороне, внешней обрядности и соблюдал все религиозные запреты. Самовольный уход из жизни - тяжелейший проступок христианина, "смертный грех", и 58-летний император с давно сложившейся, можно сказать, окостеневшей системой жизненных координат, не осмелился бы через эту традицию переступить. Но для Николая I это еще и грубейшее нарушение субординации в отношениях с Богом, если так можно выразиться[10]. Определяя смысл собственного земного бытия, император высказался: "Я смотрю на свою человеческую жизнь только как на службу, так как каждый служит"[11]. Самоубийство – это еще и дезертирство с места службы, которое ему вверил Сам Господь. Поэтому близко знавшие его люди решительно отвергали любые предположения о самоубийстве: "Кто знал близко Николая Павловича - не мог не оценить глубоко религиозного чувства, которое его отличало и которое, конечно, помогло бы ему с христианским смирением перенести все удары судьбы, как бы тяжки, как бы чувствительны для его самолюбия они ни были". Видимо, придется согласиться с выводом писателя А. Труайя, утверждающего, что для самоубийства Николай I был "слишком набожен"[12]. «Умереть по-христиански» имело для него колоссальное значение. Когда после смерти Пушкина Жуковский попросил оказать царя те же милости, что и семье Карамзина, то Николай возразил: «Есть разница: ты видишь мы насилу довели его до смерти христианской (разумея, вероятно, совет государя исповедаться и причаститься), а Карамзин умирал как ангел…»[13]. И сам Николай мужественно встретил смерть. Когда ему сказали, что он умирает, он позвал духовника для последнего напутствия и причастия и сам прочитал молитву «Верую, Господи, и исповедую»…[14]
Однако религиозность Николая необходимо рассматривать не только в качестве важнейшего факта его внутренней духовной жизни, но и в контексте его государственной деятельности. Здесь картина предстает несколько иная.
С одной стороны, Николай четко видел собственное предназначение именно в роли православного государя «Святой Нашей Руси», которую ему вверил ему Бог[15]. Себя царь позиционировал как верховного представителя и защитника православия во всем мире (вспомним, активное вмешательство императора в «спор о святых местах», послуживший поводом к Крымской войне…). С другой стороны, при вступлении его на престол журналисты, поэты, писатели (и в том числе) видели в нем «другого Петра Великого», и эта аналогия молодому императору весьма импонировала. Правда, преемственность он видел не в модернизации страны или некоем реформаторстве, а в усовершенствовании того, чему положил начало его великий пращур[16]. И в том числе – в отношениях государства и Церкви. Петровская синодальная система при Николае I была отшлифована до совершенного бюрократического блеска.
Церковь рассматривалась как часть (пусть и жизненно необходимая, но всё же как часть) государственного механизма; а православие – как важнейший идеологический инструмент в реализации политических задач (противостояние либерализму, духовно-нравственное воспитание и т. п.). Впрочем, это касалось и других религий империи. Веротерпимость царя определялась благонадежностью и отсутствием политической оппозиции представителей той или иной конфессии к существующему режиму. Император все свое правление находился под впечатлением восстания декабристов, главные причины которого он видел во влиянии западных либеральных идей и отсутствии должного нравственного воспитания. Религия (безотносительно ее конфессионального содержания) должна была восполнить этот пробел. Обращаясь к российским католикам, он произнес слова, которые равной степени относились и к остальным верующим государства: «Хорошо воспитывая своих детей и внушая им начала религии, верность государю, вы можете пребыть на верном пути» [17].
Поэтому православие, как один из главных образующих элементов империи, царь никогда не рассматривал как средство возможной русификации всех своих подданных. Когда будущий славянофил в своих «Письмах из Риги» призывал к активной государственной политике в отношении «большего» обрусения Прибалтики и принудительного распространению там православия, то он получил строжайшее внушение от императора: «Вы хотите принуждением. Силой сделать из немцев русских, <…> но мы не должны этого потому, что мы - христиане»[18]. И здесь важно сделать одну оговорку. В общении с представителями других христианских конфессий Николай старался избегать каких бы то ни было богословских доказательств истинности православия. Видимо, связано это с тем, что личную приверженность к «греческой вере» он связывал с самим фактом своего рождения в лоне православия. Однажды на встрече с католическими епископами царь эпатировал присутствующих, заявив, что он «сам католик»; правда, Николай сразу оговорился: «Душевно и сердечно привязан к своему исповеданию, и был бы столь же привержен к римскому, если б в оном родился…»[19].
В то же время общеизвестно, что царь заботился о «геополитических» интересах православия в рамках империи (присоединение униатов в 1839 г., расширение миссионерской деятельности и т. д.).
В глазах Николая вера несла также и идеологическую функцию – и тут нельзя обойти вниманием знаменитую уваровскую триаду «Православие – самодержавие - народность». По сути она представляет собой парафраз старого лозунга «За веру, царя и отечество!»[20]. Для исследователя абсолютно безнадежно искать сколь-нибудь развернутого правительственного комментария к «теории официальной народности» - его попросту нет. Или в самом примитивном отношении его возможно дать следующим образом: «православие» - истинная вера Руси, «самодержавие» - исконная форма правления, «народность» заключается в следовании этим формам русского народа. «Триада» построена по принципу порочного логического круга, когда один из элементов объясняется посредством других – этакая правительственная тавтология, не допускавшая развернутых толкований[21]. Это связано с недоверием Николая к любому виду интеллектуальной свободы, пусть даже она и протекала бы в ключе православного богословия (отсюда - недоверие к идеям славянофилов).
Однако приведу интересное мнение киевского митрополита Платона (Городецкого), хорошо знавшего императора. Платон соглашался, что Николай – «другой Петр Великий», но потомка он ставил выше «великого и гениального» прапрадеда, поскольку «для него неизмеримо дороже были православная вера и священные заветы нашей истории, чем для Петра»: « всем сердцем был предан всему чистокровному русскому и в особенности тому, что стоит в основании русского народа и царства – православной вере»[22].
[1] Шильдер Николай Первый: Его жизнь и царствование: В 2 кн. М., 1997. Кн. 1. С. 140.
[2] Там же. С. 8, 21.
[3] Цит. по: Выскочков I. М., 2003. С. 184.
[4] Высочайший манифест 14 марта 1848 г. // Николай Первый и его время: В 2 т. / Сост., вступит. ст. и коммент. . М., 2000. Т. 1. С. 121.
[5] Смирнова-Россет . Письма. М., 1990. С. 510.
[6] Император Николай I в Юрьевом монастыре // Николай Первый и его время. Т. 2. С. 121-124.
[7] Цит по: Нахапетов врачей дома Романовых. М., 2005. С. 83
[8] Письма императора Николая I к цесаревичу Александру Николаевичу // Николай Первый и его время. Т. 1. С. 158-159.
[9] Тютчева дворе двух императоров. Тула, 1990. С. 105
[10] См.: «Евпатория в легких». К "загадке смерти" Николая I // Вопросы истории. 2008. № 9. С. 109 - 121.
[11] Шильдер . соч. Т. 1. С. 140.
[12] Николай I. М., 2002. С. 211.
[13] Из писем к А. Н. Карамзину 1836-1837 гг. // http://pushkin. niv. ru/pushkin/vospominaniya/vospominaniya-125-5.htm
[14]Блудов и последние дни жизни императора Николая Первого // Николай Первый и его время. Т. 2. С. 418.
[15] См.: Высочайший манифест 14 марта 1848 г. // Николай Первый и его время. Т. 1. С. 121.
[16] См.: Соловьев I и «петровская легенда»: общество, власть, литература // Освободительное движение в России: Межвузовский научный сборник научных трудов. Саратов, 2000. Вып. 18. С. 52 – 60.
[17] Выскочков . соч. С. 188.
[18]Цит. по: Памяти императора Николая I // Николай Первый и его время. Т. 1. С. 421.
[19] Речь императора Николая Павловича римско-католическим епископам в 1844 г. // Николай Первый и его время. Т. 1. С. 115.
[20] «Кормя двуглавого орла…» Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX века. М., 2001. С. 367.
[21] Там же. С. 359-361.
[22] об императоре Николае Павловиче // Николай Первый и его время. Т. 2. C. 381-382.
