Аристотель (стр. 5 )

Между тем человеческой добродетелью мы называем добродетель не тела, но души, и счастьем мы называем [тоже] деятельность души. Если это так, ясно, что государственному человеку нужно в известном смысле знать то, что относится к душе, точно так, как, вознамерившись лечить глаза, [нужно знать) все тело, причем в первом случае это настолько же важнее, насколько политика, [или наука о государстве], ценнее и выше врачевания. А выдающиеся врачи много занимаются познанием тела. Так что и государственному мужу следует изучать связанное с душой, причем изучать ради своих собственных [целей] и в той мере, в какой это потребно для исследуемых вопросов, ибо с точки зрения [задач], стоящих перед ним, далеко идущие уточнения, вероятно, слишком трудоемки.

Кое-что о душе удовлетворительно излагается также и в сочинениях вне нашего круга, так что ими следует воспользоваться, скажем, [содержащейся там мыслью, что] одна часть души не обладает суждением (alogon), a другая им обладает (logon ekhon). Разграничены ли они, подобно частям тела и всему, что имеет части, или же их две только понятийно (toi logoi), а по природе они нераздельны, как выпуклость и вогнутость окружности, — для настоящего исследования это не имеет никакого значения. Одна часть того, что лишено суждения, видимо, общая [для всего живого], т. е. растительная (to phytikon), — под этим я имею в виду причину усвоения пищи и роста — такую способность (dynamis) души можно полагать во всем, что усваивает пищу, в том числе в зародышах, причем это та же самая способность, что и во взрослых (существах); это ведь более разумно, чем полагать в последнем случае какую-то иную [способность к тому же самому].

Итак, «добродетель» этой способности кажется общей, а не только человеческой; в самом деле, принято считать, что эта часть души и эта способность действуют главным образом во время сна, между тем именно во сне менее всего можно выявить добродетельного и порочного человека (потому и говорят, мол, полжизни счастливые не отличимы от злосчастных, и это вполне понятно, ибо сон — бездеятельность души в том смысле, в каком ее можно называть «добропорядочной» и «дурной»), если только не принимать в расчет каких-то движений, которые могут слегка затрагивать душу, отчего сновидения у добрых людей бывают лучше, чем у обычных. Однако и об этом довольно, и часть души, усваивающую пищу (to threptikon), следует оставить в стороне, поскольку по своей природе она не имеет доли в человеческой добродетели.

Но, должно быть, существует и какое-то иное естество (pliysis) души, которое, будучи лишено суждения, все же как-то ему причастно (rnetekhoysa logoy). Мы хвалим суждение (logos), т. е. часть души, обладающую суждением (to logon ekhon), применительно к воздержному и невоздержному за правильные побуждения, [обращенные] к наилучшим [целям]. Но в этих, [т. е. в воздержных и невоздержных, людях] обнаруживается и какая-то другая часть души, существующая по своей природе вопреки суждению (para logon), которая борется с суждением и тянет в другую сторону. Так же как при намерении сдвинуть парализованные члены вправо, они повертываются, наоборот, влево, точно так и с душой, ибо устремления невоздержных противоположны [суждению], но, когда рука или нога промахиваются, мы это видим, а что происходит с душой — не видим. Вероятно, точно так же нужно признать, что и в душе есть нечто противное суждению, противоположное ему и идущее ему наперекор. В каком смысле это другая часть — здесь нам не важно. Но, как мы уже сказали, и эта часть души, очевидно, тоже причастна суждению; во всяком случае, у воздержного человека она повинуется суждению, а у благоразумного и у мужественного она, вероятно, еще более послушна, потому что у них все согласуется с суждением.

Таким образом, часть души, лишенная суждения, тоже представляется двусложной. Одна часть — растительная — ни в каком отношении не участвует в суждении, другая — подвластная влечению и вообще стремящаяся (epithymetikon kai holos orektikon) — в каком-то смысле ему причастна постольку, поскольку она послушна суждению, и повинуется ему. Так, когда мы говорим: «имеется суждение отца и друзей», мы подразумеваем отношение, но не то, какое бывает в математике. Что лишенная суждения часть души в каком-то смысле подчиняется суждению, нам дают понять вразумление и всякого рода обвинения и поощрения.

А если нужно признать, что эта часть души обладает суждением, тогда двусложной будет часть, обладающая суждением, т. е., с одной стороны, она [обладает им] в собственном смысле и сама по себе, и с другой — это нечто, слушающееся [суждения, как ребенок] отца.

Учитывая это различие, подразделяют и добродетели, ибо одни добродетели мы называем мыслительными (dianoaikai); мудрость, сообразительность и рассудительность — это мыслительные добродетели, а щедрость и благоразумие — нравственные, ибо, рассуждая о нраве, мы не говорим, что человек мудр или сообразителен, но говорим, что он ровен или благоразумен. В то же время и мудрого мы хвалим за [его душевный] склад, а те склады [души], которые заслуживают похвалы, мы называем добродетелями.

* КНИГА ДЕВЯТАЯ [1] *

9 (IX).

Спорят и о счастливом[39], будет ли он нуждаться в друзьях или нет.

[Некоторые] утверждают, что у блаженных и самодостаточных нет никакой

надобности в друзьях, потому что как таковые блага (tagatha) у них имеются.

А значит, как самодостаточные, они ни в чем дополнительно не нуждаются;

между тем друг, будучи вторым "я", дает как раз только то, что человек не

способен получить благодаря самому себе; отсюда [изречение]: "Когда добром

дарит демон, что нужды в друзьях!"[40] Но ведь это, похоже, нелепость:

приписывая счастливому все блага, не дать ему друзей -- того, что считается

самым важным из внешних благ!

И вот если другу свойственнее делать добро, а не принимать, и оказывать

благодеяния -- свойство добродетельного и добродетели, и, наконец, если

делать добро друзьям прекраснее, чем посторонним, то добропорядочный

[человек] будет нуждаться в тех, кто примет его благодеяния. Поэтому

следующий вопрос о том, при удачах или при неудачах больше надобность в

друзьях, если иметь в виду, что и неудачник нуждается в тех, кто будут ему

благодетелями, и удачливые -- в тех, кому они будут делать добро.

Вероятно, нелепо также делать блаженного одиночкой, ибо никто не избрал

бы обладание благом для себя одного; действительно, человек -- общественное

[существо] [41], и жизнь сообща прирождена ему. Значит, эти [черты] есть и у

счастливого, ведь он от природы имеет блага, между тем ясно, что с друзьями

и добрыми людьми лучше проводить дни, нежели с посторонними и случайными.

Следовательно, у счастливого есть нужда в друзьях.

Что же в таком случае имеют в виду те, первые, и в каком отношении они

говорят правду? [42] Не в том ли дело, что большинство считают друзьями

полезных людей? Но в таких блаженный, конечно, ничуть не будет нуждаться,

поскольку блага у него имеются, а тогда не будет нужды и в друзьях ради

удовольствия, разве только в ничтожной степени (ибо раз жизнь [сама по себе]

доставляет удовольствие, не нужно никакого удовольствия, привлекаемого

извне). И вот, поскольку блаженный не нуждается в друзьях такого рода,

кажется, что он не нуждается в друзьях [вообще].

Но это, видимо, неправда. В начале уже было сказано [43], что счастье

-- это своего рода деятельность; ясно между тем, что деятельность возникает,

а не наличествует, наподобие своего рода приобретения.

Если же быть счастливым -- значит жить и действовать и деятельность

добродетельного сама по себе добропорядочна и доставляет, как было сказано в

начале, удовольствие; и если родственное (to oikeion) -- это тоже одна из

вещей, доставляющих удовольствие, причем окружающих мы скорее способны

созерцать, нежели самих себя, и их поступки -- скорее, нежели

собственные[44]; и если, [наконец], поступки добропорядочных людей -- и

друзей при этом -- доставляют добродетельным удовольствие (ибо в них

содержатся оба естественных удовольствия, [ -- от естественного и от

добропорядочного -- ] то, стало быть, блаженный будет нуждаться в таких

друзьях, если только он действительно предпочитает созерцание добрых и

родственных ему поступков, поступки же добродетельного человека, являющегося

другом, именно таковы.

Предполагается далее, что счастливый человек должен жить с

удовольствием. Однако для одиночки жизнь тягостна, потому что трудно

непрерывно быть самому по себе деятельным, зато с другими и по отношению к

другим это легко. Деятельность, сама по себе доставляющая удовольствие,

будет тогда непрерывнее, как и должно быть у блаженного. В самом деле,

добропорядочный в меру своей добропорядочности наслаждается поступками

сообразными добродетели и отвергает то, что от порочности, подобно тому как

музыкант находит удовольствие в красивых напевах и страдает от дурных. От

жизни сообща с добродетельными, как утверждает и Феогнид, получается даже

что-то вроде упражнения в добродетели[45].

При внимательном рассмотрении вопроса, скорее с точки зрения природы,

кажется, что добропорядочный друг по природе заслуживает избрания для

добропорядочного. Сказано ведь, что благо по природе для добропорядочного

само по себе является благом и доставляет ему удовольствие[46].

[Понятие] "жить" (to dzen) для животных определяется по способности

чувствовать, а для людей -- по способности чувствовать и понимать (aisthesis

e поеsis). Способность we возводится к деятельности, ибо главное

заключено в деятельности[47]. Таким образом, видимо, "жить" -- значит

собственно "чувствовать" или "понимать". "Жить" между тем относится к благам

и удовольствиям самим по себе, потому что жизнь определенна, а

определенность принадлежит природе собственно блага; но что благо по

природе, является благом и для доброго человека, так что, видимо, всем жизнь

доставляет удовольствие[48]. Но ни плохую жизнь, ни растленную, ни жизнь в

страданиях не следует принимать во внимание, потому что такая жизнь лишена

определенности, так же как и ее содержание (ta hyparkhonta aytei).

О страдании в дальнейшем изложении будет сказано яснее[49].

Если же сама "жизнь" (to dzen) -- благо и удовольствие (это видно из

того, что все стремятся к ней, и особенно добрые люди и блаженные, ибо для

них в первую очередь жизнь (bios) достойна избрания и существование (dzoe)

их наиблаженнейшее); и если видящий чувствует, что он видит, и слышащий, что

он слышит, а идущий, что идет, и соответственно и в других случаях есть

нечто чувствующее (to aisthanomenon), что мы действуем, так что мы, пожалуй,

чувствуем, что чувствуем, и понимаем, что понимаем, а чувствовать, что мы

чувствуем или понимаем, -- [значит чувствовать], что мы существуем (esmen)

(ибо "быть" (to einai) определено как чувствовать или понимать); и если

чувство жизни относится к вещам, которые сами по себе доставляют

удовольствие (потому что жизнь (dzoe) -- благо по природе, а чувствовать

благо, имеющееся в самом себе, доставляет удовольствие); и если жизнь есть

предмет избрания, причем в первую очередь для добродетельных, потому что

бытие для них благо и удовольствие (ведь, чувствуя в себе благо само по

себе, они получают удовольствие); и если добро порядочный относится к другу,

как к самому себе (ибо друг -- это второй он сам), -- [если все это так], то

для каждого человека как собственное бытие -- предмет избрания, так же или

почти так и бытие друга[50]. Между тем бытие, как мы знаем, есть предмет

избрания благодаря чувству, что сам человек добродетелен, а такое чувство

доставляет удовольствие само по себе. Следовательно, нам нужно чувствовать в

себе, что [добродетель] друга тоже существует[51], а это получится при жизни

сообща и при общности речей и мысли (en toi koinonein ton logon kai

dianoias). О "жизни сообща" применительно к людям (а не о выпасе на одном и

том же месте, как в случае со скотом) говорят, наверх но имея в виду именно

это.

Итак, если для блаженного бытие заслуживает избрания само по себе, как

благо по природе и удовольствие, и если почти так же он относится к бытию

друга, то и друг будет, пожалуй, одним из предметов, заслуживающих избрания.

А что для блаженного предмет избрания, то должно у него быть в наличии, в

противном случае он будет в этом отношении нуждающимся. Следовательно, кто

будет считаться "счастливым", будет нуждаться в добропорядочных друзьях.