Путешествие к Пугачеву (стр. 3 )

В отношении к русской империи, частью которой казачество Яика, несомненно, являлось – мы видим такую же двойственность, что и у всех остальных казаков. Уральские молодцы, с одной стороны, активно участвуют во всех военных или карательных экспедициях русской империи – а, с другой стороны, против этой же самой империи непрерывно бунтуют. Из многочисленных бунтов, случившихся на берегах реки Яик, мы вспомним один – тот, что предшествовал появлению Пугачёва.

О том, что весь Южный Урал представлял собой сложно-этнический, непрерывно бурлящий, котёл – мы уже говорили. В 1772 году многочисленные калмыки, не стерпев притеснений от русских чиновников, решили уйти на Восток, в родные монгольские степи. Тридцать тысяч кибиток – «деревянных черепах», по выражению Сергея Есенина, - потянулись от Волги «встречь солнцу».

Яицким казакам было приказано остановить самостийную «жёлтую эмиграцию». Казаки, ценившие волю не только в себе, но уважавшие также свободу иного народа, отказались вставать на пути уходящих калмыков. Начальство не нашло слов убеждения – зато нашло пушки с картечью. Вспыхнул бунт; был убит генерал Траубенберг – тот, который и приказал стрелять по неподчинившимся казакам.

Правительству, как пишет Пушкин, пришлось принимать меры строгие, но необходимые. Мятеж был подавлен, огонь бунта сбит – но угли ещё продолжали тлеть под южно-уральским котлом. «То ли ещё будет! – говорили прощёные мятежники, - так ли мы тряхнём Москвою». Костёр был готов снова вспыхнуть. «Тайные совещания происходили по степным умётам и отдалённым хуторам. Всё предвещало новый мятеж. Недоставало предводителя. Предводитель сыскался».

IV

И в рассуждениях, и в путешествии мы приблизились к Пугачёву и к пугачёвским местам. Вот она, крепость Магнитная, та, при штурме которой Пугачёв ранен был в руку, жестоко страдал потом этою раной, очень устал от неё – и, может быть, в том, что он сдался без боя сообщникам осенью 1774 года, была и «заслуга» той самой магнитогорской картечи.

Cквозь рассветный туман, что плывёт за вагонным окном, вижу разноцветные дымы магнитогорского комбината. И думаю: ведь судьба всей российской империи дважды была решена в этих самых местах! Один раз так было в дни пугачёвщины, когда бунт охватил почти треть территории государства, когда пала столица Поволжья Казань, и когда на самой Москве уж готовились отражать самозванца. И вот именно здесь, на уральских заводах, наступил перелом всей кампании: здесь решительный Михельсон доказал превосходство регулярной обученной армии над взбунтовавшимся «чёрным народом».

А второй раз и взгляды, и души России были обращены к Магнитогорску в дни «великого перелома», в 1929 году. Магнитострой стал символом новой России, стал местом, где разрушительная энергия революции была наконец-то обуздана, загнана внутрь мартенов и домен, и служила отныне уже не развалу России – а созиданию и укреплению нового русского государства. Хаос здесь вновь, как и в дни пугачёвщины, покорился порядку – волны русского бунта разбились о камни Урала.

Вообще, Урал всегда служил прочной опорой огромному, рыхлому телу России. Недаром и расположен он, как позвоночник, посередине - недаром и называется он Уральским хребтом. Даже контур его и изгибы – взгляните на карту! – поразительно напоминают человеческий позвоночник. Не могу не привести замечательных слов, произнесённых в конце XIX века на съезде горнопромышленников Урала. «В течение 200 лет вся Россия пахала и жала, ковала, копала и рубила изделиями его (Урала – А. У.) заводов. Она носила на груди кресты из уральской меди, ездила на уральских осях, стреляла из ружей уральской стали, пекла блины – на уральских сковородках, бренчала уральскими пятаками в кармане…»

Магнитогорск – удивительный город. Это город, которого не должно было быть – но который возник средь ковыльных степей, воплощая железную волю империи. Его зарождение здесь, где «вокруг только степь на полмира» (Б. Ручьёв) – напоминает рождение Санкт-Петербурга в чухонских болотах. И оба города, можно сказать, изменили судьбу империи: в XVIII веке Санкт-Петербург развернул азиатскую Русь лицом к Западу, а в веке ХХ Магнитогорск стал центром и символом превращения избяной деревянной Руси в индустриально-железное государство.

На строительстве Магнитогорска – как некогда Санкт-Петербурга – Россия опять надрывала последние силы. Точно такие же неподъёмные деревянные «бабы», которыми русский мужик вгонял сваи в болота близ невского устья – они поднимались и падали, забивая столбы в каменистую землю Урала. Почти невозможно представить, что город и комбинат возводились, по сути, вручную. Главными инструментами были кайло и лопата, да тачка-стерлинг, большими колёсами напоминавшая вавилонскую колесницу. Недаром с той самой поры сохранилась частушка, которую мне удалось записать на одном из уральских застолий:

Ой, Магнитная гора,

Да чем же ты украшена?

Тачками, лопатами –

Ребятами горбатыми!

Но, выбиваясь из сил, возводя башни домен и печи мартенов, Россия пока что не знала, что она созидает свою же победу в грядущей великой войне. Каждый третий снаряд и каждый второй танк Великой Отечественной были сделаны из металла Магнитки. Крепость Магнитная, как она называлась ещё в пугачёвские времена, стала воистину крепостью, стала опорой великой страны и горнилом великой победы.

Но времена изменились, и Магнитогорску пришлось тяжело. Дитя советской империи, он с великим трудом пережил смерть своей матери, сам едва не почил на её драматических похоронах – но всё-таки, переболев, устоял. Он и сейчас, как всегда, варит сталь – и даже выигрывает хоккейные чемпионаты страны. Город остался живым – как осталась живою Россия. И самое время припомнить другую частушку, которую мне прокричали в Магнитке – но которая очень подходит и к целой стране:

Ой, ети, да ой, ети –

Кому могилу роити?

Хрен, ребята, вы меня

Живую похороните!

V

Но не забудем о главной цели нашего путешествия – о Пугачёве. Каков же он был, Зимовейской станицы казак Емельян Иванович Пугачёв?

Образ его, отражённый в народном сознании, до сих пор продолжает меняться. Некогда бунтовщика предавали церковной анафеме; в советские годы его воспевали, как героя и защитника всех угнетённых; а потом, в недавние годы уничиженья России и русской истории, его опять стали «мазать» одной только чёрною краской. Мы с вами знаем как бы несколько Пугачёвых, и ещё неизвестно, есть ли средь них Пугачёв настоящий?

Так, мы знаем Пугачёва, изображённого Екатериной в известном письме Вольтеру: там он представлен кровавым злодеем и трусом, который не смог даже выслушать смертного приговора – и преступника, якобы, специально готовили к оглашению оного. Скорей всего, это неправда: озлобленная Екатерина вымещала на Пугачёве, уже к тому времени мёртвом, свой собственный страх перед ним. О том, что Пугачёв был отчаянно смел, говорит и история бунта, и то, как он вёл себя на допросах и на эшафоте. Ссылаюсь на пушкинский текст: «Он был в оковах. Солдаты кормили его из своих рук и говорили детям, которые теснились около его кибитки: помните, дети, что вы видели Пугачёва. Старые люди ещё рассказывают о его смелых ответах на вопросы проезжих господ. Во всю дорогу он был весел и спокоен (…). Он был посажен на Монетный двор, где с утра до ночи, в течение двух месяцев, любопытные могли видеть славного мятежника, прикованного к стене и ещё страшного в самом бессилии. Рассказывают, что многие женщины падали в обморок от его огненного взора и грозного голоса».

Екатерина постаралась уничтожить всё, связанное с бунтом и его главарём: её усилия напоминают деятельность «Министерства правды» в романе Оруэлла «1984». Само имя мятежника запрещалось произносить; пугачёвский архив был строжайше закрыт: Пушкину, официальному историографу е. и. в., допущенному к имперским архивам спустя шестьдесят лет после бунта, так и не удалось увидеть следственное дело самого Пугачёва. Река Яик была переименована в Урал, а Яицкий городок, гнездо смуты – в город Уральск. Дом Пугачёва в Зимовейской станице*, уже проданный его бедствовавшей женою, был взят у новых хозяев, разобран, перевезён на прежнее место, сожжён, а пепел – развеян по ветру. Нечто шаманское видится в этих попытках укротить дух народного мятежа.

Пушкин, принимаясь за «Историю Пугачёва», извлекал образ мятежника из-под спуда забвения, ненависти и страха. И его Пугачёв – даже тот, что живёт на страницах документальной «Истории», одобренной Николаем I и разрешённой цензурой, - это вовсе не малодушный злодей из эпистолы Екатерины.

*Разумеется, тоже переименованной – в Потёмкинскую.

Пушкин, скованный жёсткими рамками исторического повествования, тем не менее, отмечает живой, сильный ум Пугачёва, признаёт редкостную энергию и убедительность его воззваний к народу, отдаёт дань его полководческому таланту и его мужеству: кто ещё смог бы, два месяца скованный цепью и ожидающий казни, бодро и весело разговаривать с ротозеями, что пришли поглазеть на него, как на зверя в зверинце?!

О несомненной, сложившейся ещё в дни написания «Истории Пугачёва», симпатии Пушкина к бунтовщику говорит и стихотворная надпись на экземпляре «Истории», подаренном Денису Давыдову:

Вот мой Пугач! При первом взгляде

Он виден: плут, казак прямой.

В передовом твоём отряде

Урядник был бы он лихой.

А словами «Весь чёрный народ был за Пугачёва», которыми Пушкин подводит итог своему историческому труду, он как бы нам говорит: в Пугачёве и в пугачёвщине, словно в фокусе, проявилась народная жизнь и душа. Да, эта жизнь и темна, и дика, и жестока; но нельзя не признать и трагической истины бунта, поднявшего целый народ.

В «Истории Пугачёва», написанной Пушкиным, как-никак придворным историографом и дворянином – нет ни намёка на ненависть к бунтовщику. Вместо того чтобы заклеймить, в назидательных целях, мятежников – Пушкин делает всё, чтоб исправить дворянский, пристрастный и узко-сословный взгляд на историю. Он видит трагедию именно «взглядом Шекспира».

Поразительно, что таким же «шекспировским» взглядом был наделён – Емельян Пугачёв. Известно, что он сказал незадолго до смерти: «Богу было угодно наказать Россию через моё окаянство». Лишь человек титанической мощи мог так увидеть события, в центре которых стоял. В этой фразе – и Бог, и Россия, и он сам, Емельян Пугачёв, с его «окаянством» - которое, как он уверен, было одним из таинственных Божьих путей к вразумлению и к спасенью России! Нет, он был выше, чем царь, чем Петр III, чьё имя он взял на себя; Божий бич в справедливой, карающей Высшей руке – вот кем видел себя перед смертью казак Емельян…