Личное делоНифантий Иванович Островский. Родился 8 декабря 1923 года. На Великую Отечественную войну ушел добровольцем в сентябре 1941-го. Демобилизовался в апреле 1947-го. Награжден орденами Красной звезды, Славы III степени, Отечественной войны I степени, многочисленными медалями, среди которых — «За отвагу!». Имеет 13 благодарностей от Верховного главнокомандующего.
| Главное дело — вжарить!
До, ре, ми… Настоящему музыканту достаточно коснуться пальцами трех кнопочек, чтобы почувствовать голос инструмента. Пронзительным он оказался у трофейной гармони «Нонnеt». Может, потому, что настроена она была на немецкие походные марши? А у наших бойцов душа требовала другой музыки. И потому первым делом Нифантий Островский заставил немецкий инструмент прислушаться к песне про «Катюшу». Иностранка не сопротивлялась: вывела «про того, которого любила». Любила и ждала другая — русская девушка. А потом иностранка «выучила» «Степь, да степь кругом» — ту самую, что по просьбе земляков из села Красново Исетского района Нифантий сыграл на своей «хромке», уходя в сентябре 1941-го добровольцем на фронт. Исполнил и отставил инструмент в сторону. Мол, извини, подруга дорогая, но теперь — не до тебя.
Нифантий Иванович не помнит точное число августа 1944-го, когда попала к нему в руки эта гармошка.
— Нам, рядовым, там, на войне, — говорит, — не до точных дат было. Это теперь, когда все знают про 9 Мая 1945-го, говорят, что считали дни до Победы. А мы тогда не знали, когда она придет, эта Победа. Сутки слились для нас в сплошной огонь. И дни своих рождений мы отмечали не согласно метрикам, а по факту: остался в живых — вот тебе и день рождения.
Дни своей «верной гибели» он тоже не помнит. Но, в общем, может сказать, что мысленно попрощаться с жизнью ему доводилось неоднократно. В первый раз это случилось под Москвой. Здесь сибирский лыжный полк, в составе которого он служил, принял боевое крещение. Здесь он разглядел войну и понял, что на самом деле она намного страшнее, чем казалась в селе Красново. И такое зло его взяло: «Тятька с мамкой огромные деньги — 390 рублей — отдали за мою «хромку», а я здесь возьму да погибну?! И впервые в жизни комсомолец Островский шепотом (чтоб никто не слышал) попросил: «Господи, если ты есть, то оставь меня в живых. И сделай так, чтобы мы победили».
— Видишь? — с удовольствием демонстрирует себя ветеран, — ведь уцелел! И немцам мы тогда так вжарили!
Словечко «вжарили» пришло к Нифантию из наставления его «учителя музыки» — слепого музыканта Григория Сафронова. Тот бывало, усадит его, двенадцатилетнего мальчонку, на колени, взгромоздит впереди него гармошку, и нашепчет: «Песни девчата и без тебя споют, а ты сумей пляску вжарить. Вот тогда уж точно: все крали — твои!»
В семнадцать с половиной лет, когда Нифантий уходил на фронт, у него была единственная краля — гармошка.
Тогда, под Москвой, он решил, что будет регулярно «черкать писульки домой», чтобы родные и гармошка знали: день прошел, а он живой!
Второй раз связист Островский прощался с жизнью летом 1943-го, под Прохоровкой. Да, тогда он был уже связистом, и освоить эту военную специальность ему поспособствовал абсолютный музыкальный слух.
Мне посчастливилось летом 2008-го побывать вместе с Нифантием Ивановичем на Орловско-Курской дуге, пусть не совсем там, но рядом с местом того знаменитого танкового сражения.
— Армада — 1200 танков и самоходных орудий с обеих сторон — встретилась на поле. И каждая из этих сторон хотела уничтожить-раздавить друг друга своей силой и мощью. А сверху — самолеты, а с боков — артиллерия. Страшно, когда дом горит или дерево, а тут… Представляешь: танки горели, как свечки. Грохот, треск, скрежет металла! А я связист… Мне тишина желательна. Мне нашим гаубицам команды нужно передавать. А как их передашь, если связь нарушена?
Музыкальный связист
Связь неоднократно обрывалась и в августе 1944-го, под Львовом, когда он впервые проверил звук трофейной гармошки. Противник отчаянно оборонял этот город. Но ударили наши «Катюши». И опять: гром, треск, скрежет…
— Но я уже приноровился работать под огнем, — говорит Нифантий Иванович. — Я даже в отличие от других поберечься мог в этом пекле. Вот ты, к примеру, можешь отличить один звук — «тюх, тюх, тюх» от другого — «ть-юх, ть-юх, ть-юх»?»
— Первые «тюх» звучат, как быстрые «восьмушки», а «ть-юх» — долгие «половинки».
— Правильно! — Одобрил мои знания, полученные в музыкалке, Нифантий Иванович. — А я, дорогуша, эту грамоту, во время предыдущих сражений освоил и закрепил. Если звучат твои «половинки», значит, снаряды падают где-то далеко. Значит, на восстановление связи я могу бежать смело. А если в ход пошли твои «восьмушки», значит, нужно найти какую-нибудь канаву-ячейку, чтобы успеть спрятать голову. Приноровился я и определять по звуку место порыва связи: далеко он или близко? Значит, так: продуваю провод… Если в наушниках звук чистый, значит, порыв где-то рядом. Ну, а если продувание слабое, значит, голову некогда прятать: надо бежать и искать место порыва.
Такая своеобразная музыкальная теория два раза подводила его на практике. Первый раз в августе 1942-го, под Воронежем. Памятки-осколки того ранения Нифантий Иванович до сих пор носит в правой ноге. Второй раз — в 1943-м, во время прорыва в Урыв-Голданском направлении. Здесь пуля-дура повредила руку. Тогда он подумал: «Все: отыгрался, очень дорогая моя гармошечка-говорушечка!»
Но бойцы его родного одна тысяча тридцать второго артиллерийского полка знали, какое из лекарств лучше всего исцелит рядового связиста, гармониста от Бога Островского. Притащили ему «трофейную пианину» — полуаккордеончик: «Извиняй, Нифантий, гармошек не было, но басы-то у этой пианины, как у гармошки». На басах тоже можно вжарить!
Чтобы не отстать от своих ребят, Нифантий в госпитале тогда не стал лежать. «Отпросился опять на войну». Объяснил, что со своими проводами он и с одной рукой может разобраться. Главное для него — что? Слух! А он неповрежденный.
Тот полуаккордеончик, понятное дело, вначале немного покочевряжился, но все же поддался исетскому парню.
А с трофейной гармошкой у Островского разговор был вообще коротким: что душа его пожелала, то она и запела, как милая.
— Если честно, — признается Нифантий Иванович, — у меня в тот день вообще до нее никакого интереса не было. Не до музыки… Набегался так, что руки-ноги дрожали. Нарушения связи в том бою за Львов были бесконечными. Замучился носиться в поисках обрыва провода, соединяющего артиллеристов с центром командования Львовской операцией. Но мы — ребята-молодцы! Хорошо тогда фрицам дали жару-пару. И взяли в плен около 17 тысяч пленных. Среди них был даже генерал. Помню, комбат Колесников предложил ему цигарку. Тот, нути-фрути, отказался. Непривычны, видно, они к нашенским самокруткам. Им сигареты да автомобили подавай. Ничего! Наш комбат того генерала на бричке куда надо на допрос доставил.
В кузове одной из машин, брошенных в спешке немцами, бойцы Красной Армии и обнаружили гармошку. У них не возникло вопросов насчет того, кому ее передать.
— После боя мне ее и притащили, — вспоминает ветеран. — Честь по чести, в чехольчике. Попросили: «Испробуй, Нифантий, какой у нее голос?». А я, веришь ли, своего голоса от усталости лишился. Но ребята просят… Они ж тоже не у тещи на блинах побывали. Рванул из последней силы меха — отчебучил плясовую. А потом заставил эту иностранку выводить слова любимых песен.
Нифантий Иванович не боится ошибиться с перечислением песен, попавших в его репертуар. В этот список тогда обязательно входила песня «Комсомольцы-добровольцы». Красноармейцы считали, что она — про них. Потому как были уверены, что никто кроме них не сумеет защитить Родину. Потом требовали про огонек, который не погаснет на девичьем окне, пока она ждет своего бойца, про синий платочек, «что был на плечах дорогих».
— Обступили ребята меня кружком, — продолжает свой рассказ Нифантий Иванович, — я-то знаю: нету мочи стоять. Уставшие, прокопченные, голодные, мокрые. А поют. Держатся! Будто моей музыке честь отдают. Разве мог я отступить перед этой силой духа? Я же — вашенский, ребята! Сейчас вжарю! И заулыбались бойцы. Это гармошка всем нам тогда силы вернула. Выходит, перешла служить на нашу сторону.
Последние «Тигры»
В «сударынях-барынях» заставил Нифантий походить трофейную гармонь в победный день. Правда, еще накануне, 8 мая 1945-го, он сам совсем не был настроен на мажор.
— Мы прибыли, — рассказывает, — на чехословацкую станцию Норд. Выгрузились и вынуждены были срочно искать хоть какие-нибудь укрытия. Так как наши бойцы со своего наблюдательного пункта заметили продвижение немецких «Тигров». Их дула были направлены в сторону железной дороги. К встрече с таким количеством танков артиллеристы не были готовы. А погибать — обидно!
В этом месте ветеран считает нужным сделать важное уточнение:
— Погибать не хотелось никогда. И не только потому, что без тебя Родину некому защитить. Просто хотелось жить. Даже в этом аду! Погибнуть в последние дни войны — совсем обидно!
Но пока война продолжалась.
— Я и еще несколько бойцов нашли какую-то канаву с цементной трубой — укрылись. Наступила ночь. Довольно прохладная. Ну, такая… Когда кишка кишке от голода спать не дает. И вдруг: «Нате вам сто граммов по случаю нашей долгожданной Победы!»
Бойцы поверили в это сообщение только на рассвете 9 мая, когда увидели, что ночью «Тигры» тихо-мирно ушли. А на обочине дороги, по которой двигалась немецкая техника, рядами лежали автоматы. Все: Гитлер действительно капут!
Вот тут-то и «Барыня» пошла. Да с такими кренделями-кренделяшками!
После Победы в первую очередь по домам отпускали «стариков», а уж потом, в третьем потоке… Очередь третьего потока подошла в 1947-м. Два послевоенных года сержант связи Островский нес службу в Германии и в Туркестанском военном округе. Конечно, ему очень хотелось к себе — в село. К родным, к своей любимой — «хромке».
Представьте, иностранная гармошка научилась его понимать — завздыхала. Потому-то Нифантий и не оставил ее там. На чужбине? Конечно, на чужбине! Ведь она покорилась ему. И он доверял ей очень много своих личных мыслей. А еще…
— Заметил я, — говорит Нифантий Иванович, — что бывший хозяин ее содержал аккуратно — в чехольчике. Берег, понимаешь? И я ее не обижал. Ни разу! Наоборот, на пионерские слеты к школьникам возил, на торжественные вечера. «Давай, — попрошу, — рассказывай, как у нас дела-то на войне обстояли». И она рассказывает: «О друзьях-товарищах, об огнях-пожарищах…».
В год 60-летия Победы Нифантий Иванович с почетом передал трофейную гармошку в Исетский районный музей. Пусть еще послужит. Любимые фронтовые песни исполняет теперь исключительно на своей гармошке. А даже если и нет под рукой инструмента, может и под тра-ля-ля отчебучить, и такое вжарить! Убедилась в этом во время юбилейных торжеств на Орловско-Курской дуге.
…А ноты, те что «до, ре, ми…» Нифантий Иванович Островский так и не разумеет.
— На кой ляд они мне? — Удивляется. — Я слушаю свою душу и играю ее настроение.
Наталья ТЕРЕБ
|
