Эволюция российского абсолютизма в контексте развития конституционных идей в России и Европе во 2-ой половине XVIII – 1-ой четверти XIX вв

На правах рукописи

Эволюция российского абсолютизма в контексте развития конституционных идей в России и Европе во 2-ой половине XVIII – 1-ой четверти XIX вв.

Специальность: 07.00.02 – Отечественная история

АВТОРЕФЕРАТ

на соискание ученой степени

доктора исторических наук

Москва - 2008

Работа выполнена на кафедре истории факультета управления и права

Московского государственного университета приборостроения и информатики

Научный консультант:

доктор исторических наук,

профессор

Официальные оппоненты:

доктор исторических наук,

профессор

доктор исторических наук,

профессор

доктор исторических наук,

профессор

Ведущая организация: Рязанский государственный университет им.

Защита диссертации состоится «___»____________ 2009 года в ___ часов на заседании диссертационного совета Д 212.154.01 при Московском педагогическом государственном университете по адресу; 117571, Москва, проспект Вернадского, д. 88, ауд. 817.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Московского педагогического государственного университета Москва, ул. Малая Пироговская, д. 1.

Автореферат разослан 2009 года

Ученый секретарь

диссертационного совета

I.  Общая характеристика работы.

Актуальность темы исследования определяется общественно-политической потребностью, связанной с практикой реализации конституционализма в современной России. Развитие политической ситуации вокруг конституционного вопроса в России в 1990е гг. показало, что без учета предшествовавшей практики конституционного строительства в нашей стране обойтись невозможно. Игнорирование как удачного, так и неудачного опыта реализации конституционно-правовых идей в прошлом может привести к неустойчивости нового конституционного устройства в России, дисбалансу ветвей власти, общей политической нестабильности.

Кроме того, обращение к данной теме объясняется острым интересом современного российского общества к вопросам конституционного развития и создания правового государства в России. Проблемы конституционного, политического устройства страны, реформирования ее экономики и общественного строя занимают умы многих отечественных и зарубежных ученых и политологов. Изучение конституционных проектов России второй половины XVIII - начала XIX в., анализ причин их появления именно в это время и неудачи проведения их в жизнь позволяют создать более четкое представление о перспективах развития современной России, в частности ответить на вопрос, в какой мере допустимо заимствование конституционных идей в готовой форме из более развитых в правовом отношении стран и насколько следует учитывать специфику правового и политического развития собственной страны.

Поэтому обращение к истокам конституционализма в России, поиску причин неудачи в реализации конституционной альтернативы в начале XIX в. представляет особый интерес.

Актуальность темы определяется и несомненной близостью конституционных проектов начала XIX в. к истории освободительного движения декабристов, когда сочетание эволюционного и революционного путей в борьбе за форму политического порядка в России приобретает особую остроту.

Объектом диссертации является комплекс важнейших, но малоизученных исторических источников, связанных с реформированием российского абсолютизма – прежде всего, конституционные проекты 2-ой половины XVIII - 1-ой четверти XIX вв., а также их зарубежные аналоги данного периода. В работе также прослеживается влияние принципов, заложенных в указанных выше документах на внутреннюю и внешнюю политику России в 1-ой четверти XIX в.

Предметом исследования является формирование и эволюция внутриполитического и внешнеполитического курса Российской империи рубежа 2-ой половины XVIII - 1-ой четверти XIX вв. в контексте использования достижений зарубежной и отечественной конституционной мысли указанного периода.

Хронологические рамки работы охватывают период со 2-ой половины XVIII в. по 1-ую четверть XIX в. Нижняя граница исследования обусловлена тем, что именно во 2-ой половине XVIII в. в России, как и в странах Европы, наметились кризисные явления, побудившие правящие круги приступить к поиску путей модернизации государственного строя и общественных отношений. При этом положение осложнялось тем, что к этому времени оказались исчерпаны возможности дальнейшего развития в рамках модели государственности, созданной Петром I, требовались новые подходы. Поиск вариантов преодоления кризиса абсолютизма проводился как на официальном уровне (политика «просвещенного абсолютизма» Екатерины II и «просвещенного деспотизма» Павла I), так и на неофициальном (разработка проектов государственных преобразований, в том числе конституционных). Причем в обоих случаях использовались элементы доктрины конституционализма.

Верхняя граница исследования обусловлена тем, что именно в 1-ой четверти XIX в. конституционализм был взят на вооружение правительством, конституционные проекты разрабатывались на самом высшем уровне по прямому указанию Александра I («Всемилостивейшей Жалованной Грамоты российскому народу» 1801 г., конституционного проекта 1809 г., «Уставной Грамоты Российской империи» 1818 – 1820 гг.). Конституционная альтернатива дальнейшего развития страны стала не только теоретически возможной, но и вполне реальной. Однако в силу ряда причин она так и не была осуществлена.

Цель данного исследования – анализ основных направлений эволюции российского абсолютизма во 2-ой половины XVIII - 1-ой четверти XIX вв. в контексте развития российского и западноевропейского конституционализма.

Задачи исследования:

1)  Определить сущность конституционализма как течения общественной мысли в общетеоретическим аспекте; выявить его соотношение с другими общественно-политическими течениями – идеологией Просвещения, либерализмом и масонством.

2)  Выявить причины кризиса традиционных абсолютных монархий в Европе во 2-й половине XVIII века и основные варианты преодоления этого кризиса.

3)  Проследить на примере конституций революционной Франции в 1790-е годы и конституций европейских государств эпохи Реставрации основные тенденции развития западноевропейской конституционной мысли и их влияние на развитие российского конституционализма.

4)  Выявить причины появления и основные тенденции развития конституционной мысли России во 2-й пол. XVIII - начале XIX вв., а также проследить возможные варианты эволюции российского абсолютизма во 2-й пол. XVIII – 1-ой четверти XIX вв. в сравнении с западноевропейским абсолютизмом.

5)  На основе текстологического анализа российских конституционных проектов 1-ой четверти XIX в. определить их отечественные и зарубежные источники, выявить степень влияния на них западноевропейского конституционного опыта, а также степень обратного влияния.

6)  Проследить связь конституционных проектов 1-ой четверти XIX в. с основными тенденциями внутриполитического и внешнеполитического курса Российской империи в правление Александра I.

7)  Проанализировать причины отказа от реализации конституционных проектов 1-й четверти XIX века.

Научная новизна исследования определяется оригинальной разработкой основной проблемы данной диссертации, состоящей в теоретическом и научно-практическом анализе развития конституционализма в России на рубеже XVIII-XIX вв. как одного из вариантов эволюции российского абсолютизма.

В ходе работы над диссертацией была проведена тщательная обработка большого по объему и разнообразного по содержанию материала, включающего неопубликованные источники из различных архивов (прежде всего, из Российского государственного архива древних актов), а также широкий спектр опубликованных источников и научной литературы на русском и иностранных языках, многие из которых только начинают входить в широкий научный оборот отечественных исследователей.

Впервые в историографии предпринимается попытка дать комплексный анализ развитию российской конституционной мысли с момента зарождения до конца первой четверти XIX века в сравнении с западноевропейской конституционной традицией этого периода. Исключительное внимание уделено исследованию российских конституционных проектов 1-ой четверти XIX в.: «Жалованной Грамоты российскому народу» 1801 г., конституционного проекта 1809 г., «Уставной Грамоты Российской империи» 1818 – 1820 гг. и их влиянию на внутреннюю и внешнюю политику России первой четверти XIX века. Впервые предпринимается текстологический анализ конституционных проектов, подготовленных во время правления Александра I (прежде всего, Уставной Грамоты Российской империи 1818-1820 гг.) и их зарубежных аналогов (прототипов) на предмет выяснения степени заимствования зарубежного конституционного опыта и обратного влияния российского конституционализма. При этом автором были составлены сравнительные таблицы российских и иностранных конституционных документов, в которых приводится процентное соотношение количества статей, посвященных разным ветвям власти, что позволило более наглядно продемонстрировать сходства и различия этих документов.

Кроме того, на основе изучения широкого круга источников в диссертации предлагается новая авторская типология развития западноевропейского и российского конституционализма и масонства, впервые исследуется соотношение конституционализма с идеологией Просвещения, либерализмом и масонством. Конечной целью исследования является выявление основных направлений эволюции российского абсолютизма в общеевропейском контексте во 2-й пол. XVIII – первой четверти XIX вв., а также причин нереализованности конституционной альтернативы в России в 1-й четверти XIX в. При этом правительственный конституционализм рассматривается как один из вариантов преодоления кризиса традиционных абсолютных монархий в европейских государствах и России, который был почти повсеместно взят на вооружение после того, как показали свою исчерпанность и неэффективность два других варианта эволюции абсолютизма – «просвещенный абсолютизм» и «просвещенный деспотизм». С помощью метода моделирования анализируются возможные последствия, которые могли наступить в случае реализации конституционных проектов в России в 1-ой четверти XIX в., исходя из чего, делается вывод о неприменимости в специфических условиях России того времени западной модели конституционного развития и закономерности отказа от реализации конституционной альтернативы.

Кроме того, впервые в историографии предпринимается комплексный анализ проявлений правительственного конституционализма Александра I во внешнеполитическом курсе России 1-ой четверти XIX в., в частности, подробно исследуется феномен политики «конституционной дипломатии», применявшейся в 1801 – 1820 гг. и приведшей к совершенно иным результатам, чем разработка конституционных проектов внутри России. Эти вопросы до настоящего времени не являлись предметом самостоятельного исследования в отечественной исторической науке.

Практическая значимость исследования заключается в проведении анализа широкого круга источников и обобщении научных данных, раскрывающих основные направления эволюции российского абсолютизма во 2-ой половине XVIII – 1-ой четверти XIX вв. в общеевропейском контексте; в концептуальном обосновании типологии и специфических особенностей развития российского конституционализма в указанный период; в проведении сравнительно-исторического исследования конституционных проектов России и конституций европейских государств 2-ой половины XVIII – 1-ой четверти XIX вв., выявлении степени их взаимовлияния; раскрытии причин нереализованности конституционной альтернативы в период правления Александра I.

Материалы и выводы могут быть использованы как в научной работе, так и в учебно-педагогическом процессе, общелекционных и специальных курсах по истории России XVIII - XIX вв. Особый интерес результаты данного исследования представляют и для представителей смежных гуманитарных дисциплин – истории государства и права России, истории государства и права зарубежных стран, политологии, истории политических и правовых учений.

Особенности изучения темы в научной литературе

В дореволюционной историографии проблема конституционных поисков Александра I и его окружения и их влияние на внутреннюю и внешнюю политику России первой четверти XIX в. стала предметом научного рассмотрения в 1860-е гг. и это не случайно, т. к. именно в это время на повестку дня был поставлен вопрос о проведении буржуазных реформ, и в поисках истоков этих реформ взоры историков обратились к началу XIX века. При этом характерной чертой дореволюционной историографии была отчетливая связь между предметом исследования и собственной политической позицией авторов. Исходя из этого, можно выделить два основных подхода к рассмотрению реформ начала XIX века – консервативный и либеральный.

Консервативная русская историография представлена трудами дворянских историков и [1]. Для них характерна ярко выраженная уверенность в незыблемости монархического принципа правления. Этим объясняется их негативное отношение к деятельности Негласного Комитета, которая, по их мнению, представляла собой попытку внедрения прозападных конституционных идей, якобы чуждых интересам страны. Именно это и стало главной причиной неудачи реформ начала XIX века. и разошлись лишь в вопросе об оценке либерализма Александра I. Если считал, его следствием юношеского максимализма императора и вредного влияния «молодых друзей» из Негласного Комитета, то считал, что Александр I с самого начала стоял на консервативных позициях, а либеральные идеи использовал, как средство укрепления личной власти, защиты ее от поползновений участников заговора 11 марта 1801 года.

В целом же, для консервативной историографии характерен довольно поверхностный подход к изучению причин реформ начала XIX века и явная апологетика абсолютной монархической власти, что вело к субъективизму и догматизму в оценке попыток преобразований начала XIX века.

Для либеральной историографии характерен более объективный подход к освещению событий, хотя работы некоторых либерально настроенных историков также не свободны от субъективизма и чрезмерной умозрительности, в частности, труды и -Запольского[2].

На гораздо более высоком научном уровне написаны работы и вел. кн. Николая Михайловича[3]. Они отличаются использованием большого массива архивных источников, многие из которых были введены в научный оборот впервые, как например, «Протоколы Негласного Комитета»[4]. Особо следует отметить работу «Общественное движение при Александре I», в которой впервые в историографии делается вывод о том, что конституционные идеи Александра I и «молодых друзей» были не случайным, а закономерным явлением, вытекавшим из всего исторического развития России XVIII века, особенно последних лет царствования Екатерины II и Павла I. Главной причиной неудачи реформ начала XIX в. считал отсутствие гласности при их разработке, отказ обратиться к общественному мнению за поддержкой[5].

В целом же, за исключением исследования , объяснения дореволюционными историками причин перехода верховной власти к преобразованиям в начале XIX века почти не выходили за рамки чисто умозрительного подхода. Реформы объяснялись исключительно личными взглядами Александра I или настроениями группировок высшей аристократии при императорском дворе, практически вне всякой связи с политическими и социально-экономическими процессами, объективно развивающимися во второй половине XVIII века.

Недостаток этот попытался устранить на основе марксистской методологии. Однако, критикуя своих предшественников за схематизм и умозрительность построений, сам Покровский не избежал того же самого. Так он почти проигнорировал особенности политической борьбы начала XIX века, дав ее самую общую схему, не подкрепленную конкретными фактами. Слишком упрощенной и пренебрежительной представляется и оценка личности Александра I[6].

Важным исследованием, отметившим переход от дореволюционной историографии к советской, стала вышедшая в 1924 г. книга «Александр I». По форме это было научно-популярное сочинение, почти без ссылок и сносок на документы, по сути же глубокое исследование, в основе которого лежало тщательное изучение уже введенных в оборот источников. Под влиянием марксистской методологии считал попытку реформ начала XIX в. продуктом социально-экономического развития страны. При этом автор выдвинул идею относительной самостоятельности самодержавия, которое I и «молодых друзей» играло в начале XIX в. прогрессивную роль, пытаясь провести назревшие преобразования во всех сферах жизни. Главную причину неудачи реформ начала XIX в. Пресняков видел в отсутствии объективных предпосылок[7].

Альтернативный подход к проблеме реформ начала XIX в. предложил , опиравшийся на труды основателей ленинградской исторической школы и , которые впервые в историографии попытались проанализировать разные редакции проекта «Жалованной Грамоты российскому народу»[8]. исходил из марксистской методологии и того, что определяющим фактором внутренней политики самодержавия того времени было наличие противоречий между развивающимся новым капиталистическим способом производства и господствующей крепостной системой. При этом Окунь постарался учесть все нюансы конкретной политической обстановки, вынудившей царизм встать на путь реформ. Особую роль в подготовке коронационных проектов Окунь отводил участникам антипавловского заговора. Александр I же в его представлении был хитрым и умным политиком, рядившимся в тогу показного либерализма, а на самом деле преследовавшим цель добиться всемерного укрепления своей абсолютной власти[9].

Концепция «заигрывания с либерализмом», отрицавшая способность абсолютистского режима в России сознательно пойти по пути конституционных реформ, была преобладающей в исторической науке на протяжении нескольких десятилетий и нашла отражение на страницах всех официальных изданий того времени. По своей сути эта концепция представляла собой возрождение, но на несравненно более высоком уровне, линии - , сомневавшихся в искренности реформаторских намерений Александра I.

Однако, отнюдь не все историки придерживались концепции «заигрывания с либерализмом». В 1957 г. выпустил в свет монографию «Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX в.», до сих пор остающуюся одним из самых обстоятельных исследований внутриполитических проблем указанного периода. В концепции Предтеченского Александр I предстает дальновидным реформатором, убежденным в необходимости пойти на частичные уступки, причем сознательные, новым буржуазным отношениям с целью предотвратить повторения событий Французской революции. По его мнению, Александр I и члены Негласного Комитета действовали как единомышленники и являлись инициаторами всех реформ. Однако автор рассматривал подготовку реформ вне всякой связи с мартовскими событиями 1801 г., что являлось существенным недостатком его концепции[10].

В 50е-60е гг. в советской историографии появляется и ряд других работ, в которых затрагивается конституционный аспект внутренней и внешней политики Александра I. В частности следует отметить статьи , и по поводу вопроса об участии в разработке проекта «Жалованной Грамоты российскому народу» 1801 г.[11]

Необходимо также отметить работы , в которых дается обстоятельный анализ конституционного проекта – [12], о проектах [13] и обстоятельную монографию , в которой впервые в историографии всесторонне анализируется конституционный аспект внешней политики России в начале XIX века, в частности на Ионических островах[14].

В 70е годы в отечественной историографии интерес к проблеме реформ начала XIX в. значительно ослабевает. За этот период можно отметить лишь монографию , посвященную формированию идеологических предпосылок декабристского движения[15].

В 80е годы, когда встал вопрос о необходимости реформирования самой советской системы, интерес к рассматриваемой проблематике вновь возрастает. В поисках аналогий взгляд исследователей обращался к событиям начала XIX века, причем события эти рассматривались в ракурсе возможности и реальности реализации реформаторской альтернативы в то время.

Из исследований, посвященных этой проблематике, можно отметить работы , и .

и , по сути, выступили продолжателями линии, намеченной в трудах , и , рассматривая попытки реформ начала XIX века как сознательный, хотя и вынужденный выбор правительства с целью приспособления устаревшей политической системы к новым общественным отношениям. Оба исследователя рассматривали проекты государственных реформ при Александре I (Жалованная Грамота российскому народу 1801 г., проект 1809 г., Уставную грамоту 1818-1820 гг.) как проекты конституционные, направленные на модернизацию государственного строя и политической системы России, предотвращение возможной революции. Все три проекта должны были привести к превращению России из абсолютной монархии в конституционную. Успеху этих реформ помешало сопротивление подавляющей части консервативно настроенного дворянства и недостаточная решимость довести начатое до конца у самого императора. Однако в трудах этих ученых конкретная борьба вокруг реформ начала столетия затрагивалась лишь отчасти, так как они ставили перед собой другие задачи. Исследование было посвящено более широкой теме истории общественно-политической мысли первой четверти XIX века[16], а в центре внимания находилась политическая борьба вокруг проекта и Уставной грамоты 1818-1820 годов[17].

Зато монография была посвящена периоду первых лет царствования Александра I[18]. Автор обработал огромный фактический материал, ввел в научный оборот неизвестные ранее источники[19]. Являясь учеником , использовал и ряд идей сторонников концепции «приспособления». В результате ему удалось создать оригинальную концепцию, объясняющую причины, характер и результаты реформ начала XIX века, хотя ряд положений этой концепции представляется достаточно спорным. Так вряд ли можно согласиться с оценкой проекта «Жалованная Грамота российскому народу» 1801 г. как феодальной хартии, так же как и с чрезмерным выпячиванием роли лидера «заговорщиков» . Не лишена противоречий и оценка деятельности Негласного Комитета. С одной стороны, постоянно указывает на желание «молодых друзей» всячески затормозить реформаторскую деятельность Александра I, с другой – признается приверженность «молодых друзей» идеям конституционализма, причем общесословного характера[20].

Следует также отметить монографию , в которой дается развернутый анализ развития политико-правовой мысли России второй половины XVIII века, в том числе подробно рассматривается так называемая «записка Безбородко», ставшая одним из источников проекта «Жалованной Грамоты российскому народу» 1801 г.[21]

Из работ, вышедших в начале 1990-х гг. и посвященных проблеме разработки проектов реформ начала XIX в., следует отметить статью , в которой сквозь призму биографии Александра I дается глубокий анализ причин, побудивших императора начать разработку проектов конституционных реформ, а также причин неудачи этих попыток. При этом автор поддерживает концепцию приспособления самодержавия к новым общественным условиям[22].

Также определенный интерес представляет статья и , посвященная анализу феномена дворцовых переворотов в политической истории России XVII-XX вв. Авторы высказывают оригинальную мысль о том, что большая часть удавшихся и неудавшихся дворцовых переворотов сопровождалась попытками аристократических кругов ограничить самодержавную власть, в том числе и при помощи разработки соответствующих конституционных проектов. При этом данная тенденция рассматривается как закономерность политического развития России XVIII-XX вв.[23]

Значительную научную ценность представляют монография , в которой дается авторская типология развития конституционализма в России[24], и монография А. Каменского, в которой исследуются основные тенденции развития России в XVIII веке в контексте борьбы традиционных и модернизаторских начал. Реформы Александра I в этой связи рассматриваются как очередная попытка модернизации страны, но на фоне резкого сужения реформаторского пространства по сравнению со второй половиной XVIII в.[25]

Следует отметить и монографию , посвященную проблеме становления концепции «просвещенного абсолютизма» в России при Екатерине II. Автор справедливо отмечает явные отличия этой концепции в интерпретации Екатерины от аналогов в странах Западной Европы, особенно в отношении крестьянского вопроса.[26]

В целом для отечественной историографии 1990-х годов характерно обращение многих исследователей к жанру психологического портрета. При этом в центре внимания исследователей оказались, прежде всего, сложные и неоднозначные фигуры Павла I и Александра I. Из монографий, посвященных Павлу I, следует отметить работы , , [27], продолжившие исследования . Для всех этих работ, разных по своему научному достоинству, характерно рассмотрение Павла I как сложной исторической личности, в которой совместились и реформаторские и консервативные устремления. Павел I рассматривается как неудавшийся реформатор, тем не менее, своей деятельностью заложивший основы развития России в первой половине XIX века.

Помимо Павла I особой популярностью пользовалась противоречивая фигура Александра I. Кроме уже упоминавшейся работы ему посвящены монографические исследования , и . рассматривает всю деятельность Александра I сквозь призму искупления греха отцеубийства. Он достаточно убедительно доказывает, что и переход к разработке конституционных реформ, и отказ от их осуществления можно объяснить психологическими факторами. Искренняя любовь к стране, стремление сделать лучше жизнь большинства населения, чтобы хоть как-то оправдать участие в заговоре против отца, являлись, по мнению , главными мотивами деятельности императора. Сомнения в правильности выбранного пути, опасения, что задуманные преобразования приведут к негативным результатам, стали главными причинами нереализованности конституционной альтернативы, искренним приверженцем которой был сам император.[28]

Монография «Александр I и Наполеон», написанная блестящим литературным языком, посвящена сравнительному жизнеописанию двух императоров. В оценке внутриполитического курса Александра I он близок к сторонникам «теории приспособления» («реформы 1801-1804 гг. были закономерным результатом распространения в России конституционных идей, включая собственные воззрения Александра I»), но одновременно считает обоснованными и ряд доводов сторонников теории «заигрывания с либерализмом» («Александр I не испугался «последнего шага» по пути реформ, а почувствовал, что уже сделанными, т. е. именно промежуточными и половинчатыми, шагами он достаточно упрочил свое положение, примирив старую знать с новой, и не нуждался в дальнейших реформах»). В целом, оценивая Александра I как личность и политика, замечает, что после Наполеона по уровню способностей и интеллекта Александр был самым умным и умелым политиком, приводя при этом схожие слова самого Наполеона, сказанные им в конце жизни на острове Святой Елены: «Это, несомненно, самый способный из всех царствующих монархов».[29]

Монография «Александр I» является, по сути, историко-беллетристическим произведением и, наверное, самым «психологическим» из написанных в жанре психологического портрета. Автор делает упор на выяснении мотивов деятельности императора, его поведения в частной и политической жизни. Главным из них Архангельский считает идею искупления вины за участие в заговоре против отца, а отсюда стремление «осчастливить» страну введением Конституции, правового кодекса, отменой крепостного права, чтобы оставить о себе добрую память и скрасить мрачные впечатления от обстоятельств прихода к власти. Однако с течением времени, реформаторский пыл Александра угас, расставаться с абсолютной властью ему все менее хотелось. В результате внутренний конфликт мотивов привел к тому, что император периодически возобновлял работу над проектами конституции, но в решающий момент отказывался сделать последний шаг. В целом концепция является по своей сути одной из разновидностей концепции «заигрывания с либерализмом».[30]

Из работ, посвященных внешней политике России рассматриваемого периода следует отметить статью о внешнеполитической концепции графа и статью о графе И. Каподистрии и его влиянии на проведение в жизнь политики «конституционной дипломатии» в 1814-20 гг., опубликованных в сборнике «Российская дипломатия в портретах»[31].

Кроме того, с темой диссертации несколько соприкасаются работы о русском просветительстве второй половины XVIII в., о либерализм в России на рубеже XVIII-XIX вв. и несколько работ о развитии университетского образования в первой половине XIX века[32].

Для историографии 2000-х г. г., как и для историографии предшествующего периода, характерен некоторый спад интереса к проблеме конституционных реформ второй половины XVIII – первой четверти XIX вв. С другой стороны, были предприняты первые попытки концептуального осмысления всего пути развития российского конституционализма с XVIII до начала XX века. Именно этой теме посвящены вступительные статьи и к сборнику конституционных проектов «Конституционные проекты в России XVIII - начала XX в. в.», подготовленного в Институте Российской истории РАН в 2000 г. В статье «Конституционные и цивилизационные судьбы России» рассуждает о возможности иных альтернатив в российской истории. По мнению , первые ростки конституционной альтернативы в России появляются еще в XVI веке в сочинениях князя , затем во время событий Смутного времени («крестоцеловальная запись» Василия Шуйского при вступлении на престол). Ее окончательное оформление происходит в XVIII веке в проектах «верховников» и . С приходом к власти Александра I реализация этой альтернативы становится как никогда реальной благодаря особенностям мировоззрения молодого императора. Однако в решающий момент он отказался от воплощения им же самим задуманного, и Конституция в России так и не была принята. Одну из главных причин видит в неуверенности Александра I по поводу последствий принятия Конституции. К тому же, получив в свои руки неограниченную власть, Александр I уже не очень-то хотел с ней расставаться. Несмотря на неудачу с реализацией конституционных проектов при Александре I, их значение, по мнению Сахарова, все равно было велико, так как свидетельствовало о переходе на иной, более прогрессивный уровень развития цивилизации.[33]

в статье «Конституционные проекты в России» попытался выявить специфические черты, присущие российскому конституционализму. К таковым автор относит заимствованный (с Запада) характер конституционных идей, немассовость сторонников конституционализма из-за отсутствия широкой социальной опоры , а отсюда его верхушечный характер. По мнению , в силу этих причин российский конституционализм так и не стал «реальной политической силой, способной трансформировать политическую систему абсолютистского государства», а остался «своеобразным интеллектуальным течением, отстаивавшим ограничение власти главным образом из чисто теоретических соображений, апеллируя при этом часто к самой власти». Представляется очень важной и правильной мысль ученого о том, что российский конституционализм отражает доминирующую тенденцию к рационализации, модернизации и европеизации российского политического строя и не может быть объяснен вне ее. Что касается оценки конституционных проектов 1-ой четверти XIX в., интересующих нас, прежде всего, то в отличие от , Медушевский относит их к типичным проявлениям «мнимого конституционализма» бонапартистского образца, в которых выборы сводятся к фарсу, а парламент не обладает реальными законодательными полномочиями. По мнению Медушевского, реализация проектов Негласного Комитета, проекта и Уставной Грамоты 1818-1820 гг. привела бы к созданию более рационализованной бюрократической администрации, возможно, ограничению произвола монархической власти, но отнюдь не к созданию конституционной монархии. При этом автор считает признаками конституционной монархии парламентский контроль над бюджетом, ответственность министров перед Парламентом, контрассигнация министром подписи монарха. Ни одного из этих признаков в вышеназванных проектах он не обнаруживает.[34] Подобное утверждение представляется спорным. Причины нереализованности конституционных проектов 1-ой четверти XIX в. Медушевский видит в невозможности в условиях конкретной политической ситуации того времени одновременно решить вопрос о политическом переустройстве государственной системы и вопрос о крепостном праве. По его мнению, «ослабление монархической власти как единственной надсословной силы, способной провести крестьянскую реформу сверху, становилось в этих условиях деструктивным фактором социального развития». Подобное объяснение представляется убедительным и объективным.

Из монографических исследований этого периода следует отметить работы , и .

Монография «Завещание Екатерины II» посвящена политической борьбе в придворных кругах в 70-90-е гг. XVIII в. вокруг вопроса о престолонаследии. На основе многочисленных документальных источников, в том числе архивных материалов, автор вскрывает реальную подоплеку сложных, а затем и откровенно враждебных взаимоотношений Екатерины II и Павла Петровича и пытается по-новому осветить многие, казалось бы, давно известные события екатерининского царствования, например, связанные с наступлением совершеннолетия Павла и борьбой «панинской партии» за соправительство.[35]

Книга «Век Пушкина» является своеобразным продолжением ее монографического исследования «Правительственный конституционализм и передовое общественное мнение России в начале XIX века» и повествует о событиях истории России 1-ой половины XIX века, связанных с попытками модернизации российского абсолютизма. Причем все эти события рассматриваются сквозь призму жизни и деятельности . В монографии нашел воплощение фактически весь круг научных интересов автора. При этом особое внимание уделяется анализу проектов конституционной и крестьянской реформ в период правления Александра I и, в меньшей степени, Николая I.[36]

Монография «Забытая конституция «Государственная Уставная Грамота Российской империи» посвящена, как видно из названия, анализу конституционного проекта, по сути, подводившего итоги всей реформаторской деятельности Александра I. В этой работе наиболее интересна ее источниковедческая часть, особенно многочисленные приложения, в которых автор публикует свой собственный перевод с французского языка на русский первой и третьей редакции Уставной Грамоты, развернутую схему будущей структуры органов государственной власти, а также сравнительную таблицу статей второй редакции Грамоты с зарубежными и отечественными источниками. Саму же Уставную Грамоту рассматривает не как проект Конституции, а всего лишь как проект административной реформы, цель которой – завершить процесс «институционализации российского абсолютизма».[37] Концепция автора явно страдает определенной заданностью, а в некоторых моментах и предвзятостью. , изначально являясь приверженцем концепции «заигрывания Александра I с либерализмом», уже в предисловии заявляет об отсутствии у него каких-либо серьезных реформаторских намерений, приверженности абсолютизму в чистом виде. Выдвинув этот тезис, автор пытается обосновать его фактами, а если они не подтверждают выдвинутое предложение, то начинается их интерпретация в нужном свете и подгонка под готовую концепцию. В результате вывод опережает обоснование, из-за чего страдают логика и объективность всей концепции.

В историографии 2000-х гг. не остался без внимания и жанр психологического портрета. Из наиболее интересных работ можно отметить статью о князе Адаме Чарторижском[38] и, особенно статью о , в которой содержится не только характеристика личности героя очерка, но и дается развернутый анализ его деятельности, включая разработанные им конституционные проекты.[39]

Зарубежная историография представлена в основном работами историков по проблемам внешней политики России рассматриваемого периода. Из них особо следует выделить монографические исследования Дж. Берти, П. Кеннеди-Гримстеда, Дж. Мак Найта, Н. Соула, Х. Рэгсдейла, М. Кукеля и Е. Сковронека, посвященных разным аспектам политики «конституционной дипломатии» России в первой четверти XIX века[40].

Заслуги зарубежных историков в разработке проблем реформирования политического режима в России второй половины XVIII – первой четверти XIX вв. гораздо скромнее. Можно отметить лишь монографии Р. Джонса об измерении социальной психологии русского дворянства в годы екатерининского правления[41], Б. Михана-Уотерса о политической борьбе вокруг «кондиций» верховников в 1730 г.[42], С. Бертолисси о развитии конституционализма в России[43], биографические работы о , Грю – о Павле I, А. Валлотона – об Александре I[44], а также великолепную монографию американского историка М. Раева, в которой делается попытка выявить тип развития конституционализма в России на основании изучения реализованных и нереализованных конституционных проектов на протяжении XVIII-XIX вв. При этом автор считает, что российский конституционализм значительно отличался от западного и имел свои специфические особенности[45].

В вышеприведенном историографическом обзоре были рассмотрены работы историков, связанные с изучением проблемы эволюции российского абсолютизма 2-ой половины XVIII – 1-ой четверти XIX, в которых были предприняты попытки ее общего концептуального осмысления. По более частным вопросам небольшие историографические обзоры даются в каждой главе данной работы.

В целом же, несмотря на наличие большого количества монографий и статей, в современной историографии отсутствуют специальные исследования, посвященные комплексному изучению российских конституционных проектов 2-ой половины XVIII - 1-ой четверти XIX вв. в сравнении с западноевропейской конституционной традицией и в контексте эволюции российского и западноевропейского абсолютизма. В связи с этим тема требует отдельной всесторонней разработки.

Источниковую базу диссертации составили архивные и опубликованные источники, принадлежащие к различным жанрам.

Первое место по степени важности занимают конституционные проекты 1-ой четверти XIX в., подготовленные по указанию Александра I, относящиеся к документам делопроизводства неофициального или полуофициального характера.

Одним из важнейших источников этого вида являются разные редакции «Жалованной Грамоты российскому народу» 1801 г.

1-я редакция - проект , представленный двумя рукописями: первая написана на русском языке и хранится среди бумаг Воронцова под названием "О внутреннем правлении России"[46]; вторая, более поздняя - на французском языке, хранится в архиве с. е.и. в. Канцелярии в деле "Записка графа о милостивом Манифесте на коронацию императора Александра I с материалами для сего Манифеста"[47]. Оба проекта за некоторыми незначительными исключениями почти идентичны и датированы июнем 1801года. Проект Воронцова обсуждался на заседаниях Негласного Комитета 15 и 23 июля 1801года[48]. подготовил свои "Замечания", два экземпляра которых на французском языке хранятся в его бумагах, относящихся к Комиссии составления законов, в одном деле с французским текстом воронцовского проекта[49].

2-я редакция "Грамоты" сохранилась в двух экземплярах: первый - среди бумаг , посвященных коронации под названием "Грамота Александра I при короновании его императорского величества Российскому народу пожалованная”. Сентября дня 1801года[50]; второй экземпляр хранится среди материалов с. е. и. в. Канцелярии[51]. Видимо, именно этот экземпляр сопровождала записка Воронцова, Кочубея и Новосильцева от 01.01.01года[52]. Наконец, среди бумаг Новосильцева сохранились тексты статей 7,12.16 и 24[53].

3-я редакция из 25 статей сохранилась среди бумаг , переданных Публичной библиотеке под заглавием "Проект всемилостивейшей Грамоты Российскому народу жалуемой" с карандашной пометой Репинского на полях: "Сочинение Трощинского бывшего министра юстиции, карандашные поправки [54]".

Журнал заседаний Непременного Совета, на котором обсуждались некоторые статьи "Грамоты", долгое время был неизвестен исследователям. Лишь в 1970 году обнаружил его в Архиве Государственного Совета. Оказалось, этот журнал был помещен под рубрикой "Наследство по закону" и опубликован более 100 лет назад[55].

4-я предполагаемая редакция из 26 статей, видимо, возникла в результате обсуждения ряда статей проекта в Непременном Совете и последовавших за этим двух вставок, выполненных главой его канцелярии Трощинским. После этого его помощник Сперанский стилистически обработал рукопись и поместил в ее конце надпись: «Дана в престольном граде Москве сентября дня 1801 года[56]». В таком же виде, но без стилистической правки и приписки Сперанского рукопись была опубликована в книге «Радищев: очерки и исследования»[57].

Помимо редакций «Жалованной Грамоты российскому народу» в диссертации были использованы следующие конституционные проекты полуофициального характера, написанные по прямому указанию Александра I: проект А. Чарторижского 1802 г.[58], проект 1809 г.[59], проект «Уставной Грамоты Российской империи» 1818-20 гг. и [60], а также «Протоколы Негласного Комитета», хотя их следует отнести скорее к источникам мемуарно-дневникового характера[61].

У конституционных проектов 1-ой четверти XIX в. были источники как отечественного, так и иностранного происхождения. К первым следует отнести, прежде всего, кондиции «верховников» 1730 г.[62], проект фундаментальных законов 1754 г.[63], Наказ Уложенной комиссии и проекты преобразования Сената 1760-х гг.[64] и особенно конституционный проект – [65], ограничительные проекты участников заговора 11 марта 1801 г.[66] и проект «О потребностях империи Российской» 1799 г.[67]

Ко вторым относятся конституционные документы иностранных государств периода Французской революции и эпохи Реставрации. Учитывая значительное влияние конституционного опыта революционной Франции на подготовку конституционных проектов в России, автор счел необходимым проанализировать тексты Конституций Франции 1791, 1793, 1795 и 1799 г. г.[68]. Кроме того, чтобы получить наиболее объективную картину взаимовлияния европейского и российского конституционализма в период Реставрации, было принято решение провести выборку европейских конституций этого периода по региональному принципу. В результате были использованы Конституционная Хартия Франции 1814 г., Конституции Бадена и Баварии 1818 г. (Западная Европа), Конституции Швеции 1809 г. и Норвегии 1818 г. (Северная Европа), Конституция Португалии 1826 г. (Южная Европа) и Конституция Царства Польского 1815 г. (Восточная Европа). Русскоязычные тексты всех вышеупомянутых конституций, за исключением Польской, были взяты из сборника «Современные конституции» под редакцией и , изданного в 1905 г.[69] Русскоязычный текст Конституции Царства Польского 1815 г. взят из книги «Конституционная Хартия 1815 г. и некоторые другие акты бывшего Царства Польского (1814-1881 г. г.)», изданной под редакцией Ш. Ашкенази в 1907 г.[70] Все тексты вышеупомянутых конституций приводятся в авторской редакции в Приложениях к настоящей работе.

Кроме того, в работе использованы неопубликованные архивные материалы, прежде всего, из фондов Российского государственного исторического архива и Российского государственного архива древних актов. В наибольшей степени были использованы документы из фонда 1261 (архив Воронцовых)[71], фонда 1274 (архив Паниных)[72] и фонда 1278 (архив Строгановых)[73] РГАДА, позволившие дать более полную картину той обстановки, в которой проходила разработка конституционных проектов 1-ой четверти XIX в.

В диссертации использованы и документы официального законодательства. Прежде всего, это Жалованные Грамоты дворянству и городам 1785 г.[74], послужившие прототипом для проекта «Жалованной Грамоты российскому народу» 1801 г.; указы 8 сентября 1802 г. о реформе Сената и манифест о создании Министерств[75]; коронационные указы 12 сентября 1801 года, в которых нашли отражение некоторые положения конституционных проектов 1-ой четверти XIX в.

Учитывая, что принципы конституционализма нашли отражение не только во внутренней, но и во внешней политике России первой четверти XIX в., в диссертации проанализированы основные документы политики «конституционной дипломатии»: помимо конституций ряда европейских государств, упомянутых выше, в создании которых российское правительство и лично Александр I приняли самое непосредственное участие, это конституционные проекты республики Ионических островов 1799, 1801, 1803, 1806 гг., а также Финляндии 1809 г.[76]

В диссертации также широко используются источники личного характера – мемуары, дневники, записные книжки, предоставляющие дополнительную информацию по подготовке конституционных проектов начала XIX в. Прежде всего, следует отметить мемуары князя Адама Чарторижского, дающие ценную информацию в некоторых аспектах деятельности Негласного Комитета, атмосфере при императорском Дворе, политической борьбе в придворных кругах[77].

Определенную информацию о политической борьбе в правительственных кругах конца ХVIII - начала XIX века в дополнение к вышеперечисленным источникам дают мемуары [78] и [79], при всей неоднозначности этих личностей и их роли в общественной жизни России. В этих воспоминаниях содержится богатый материал о быте, нравах, настроениях, духовной жизни столичного дворянства, даются интересные, хотя и субъективные, характеристики политических деятелей павловского и особенно александровского царствования.

Много ценных сведений о конституционном проекте можно почерпнуть из мемуаров декабриста [80].

Мемуары и дневники [81] и [82] ценны, прежде всего, приводимыми авторами оценками современников происходящих событий (например, переворота 11 марта 1801года).

Значительный интерес представляют воспоминания участников заговора 11 марта 1801 года и, прежде всего, [83]. Они дают основание полагать о существовании планов ограничения самодержавия путем предоставления Сенату законосовещательных функций.

Наконец, интересным источником является дневник Александра I за 1798 – 1800 года, из которого можно узнать о наличии у будущего императора определенной программы решения крестьянского вопроса[84].

4) Четвертым жанром источников является эпистолярий. С источниковедческой точки зрения эпистолярный жанр отличается субъективностью, отрывочностью, передачей иногда непроверенных слухов и фактов, обилием личных и бытовых подробностей, намеков и полунамеков, значительная часть которых понятна лишь автору и адресату. Все это крайне усложняет понимание и использование переписки как источника[85]. Но с другой стороны, переписка часто проливает свет на неясные стороны других источников.

Для темы настоящей работы определенный интерес представляет переписка Александра I, Кочубея, Новосильцева, Чарторижского, братьев Воронцовых и других влиятельных лиц при императорском Дворе в начале XIX века[86].

Теоретическая и методологическая основа диссертационного исследования. При разработке темы исследования автор руководствовался системой методов и теоретических принципов исторической науки. При этом был использован комплекс методов: общенаучные (к ним традиционно относят логические и эмпирические методы, историко-диалектический метод, метод моделирования и др.) и частнонаучные (историко-генетический, историко-сравнительный, историко-типологический и системный).

Методология представленного исследования основана на методологическом синтезе, который включает в себя вышеперечисленные методы, а также основополагающие принципы познания. Их применение обусловлено характером решаемых в диссертации проблем. В исследовании широко применялся диалектический метод, в основе которого лежит системный подход к анализу исторических явлений, рассмотренных не в статичном положении, а в динамике, взаимосвязи и взаимовлиянии с другими явлениями и процессами.

Важнейшее значение для автора имели принципы историзма и объективности, понимаемые как неразрывное диалектическое единство общего и частного, как отсутствие всякой предвзятости и субъективизма, как прочтение источника в широком социально-политическом и мировоззренческом контексте изучения эпохи.

При разработке настоящей темы исследования были использованы практически все специально-исторические методы. Из них в наибольшей степени применялся историко-генетический метод, к примеру, при анализе развития конституционных идей в России от аристократического конституционализма второй половины XVIII в. к дворянско-просветительской конституционной мысли первой четверти XIX в. Естественно, что при выделении типов конституционализма по ряду существенных признаков (носители конституционных идей, характер выдвигаемых требований, их объективная направленность и т. д.), использовался и историко-типологический метод. Рассматривая неизбежность и закономерность появления конституционных идей в России во второй половине XVIII в., их источники, нельзя было пройти мимо сложных процессов, происходивших в это время в странах Западной Европы. В этом случае применялся историко-сравнительный метод. Он же активно применялся и при проведении сравнительного анализа российских конституционных проектов 1-ой четверти XIX века с конституциями Франции 1790-х гг. и европейскими конституциями периода Реставрации.

Применение системного метода отразилось в рассмотрении изучаемых явлений не в отрыве друг от друга, а комплексно, а также в системе правового поля России и Западной Европы Нового времени. Например, один из главных источников нашего исследования «Жалованная Грамота российскому народу» 1801 г. был вначале подвергнут структурному анализу (содержательный анализ документа, анализ эволюции целей его авторов от первой редакции к последней, а также выявление взаимосвязи с предшествующими и последующими конституционными проектами, с одной стороны, и общей политической обстановкой в стране, с другой), а затем и функциональному анализу (рассмотрение проекта «Грамоты» в контексте общих тенденций развития конституционализма в России, исходя из особенностей политической ситуации в стране и в мире в это время, с учетом целей, скрытых и явных, которые преследовали политические группировки при Императорском Дворе в начале XIX в.).

Кроме того, на основе изученного материала была предпринята попытка моделирования, что произошло бы, будь приняты «Жалованная Грамота» 1801 г., проект 1809 г., Уставная грамота 1818-1820 гг. и созван Парламент, то есть была создана своего рода имитационно-альтернативная модель развития событий.

Таким образом, применение системного подхода и моделирования позволило углубить понимание исторической действительности и увидеть некоторые её стороны в несколько другом ракурсе, нежели представлялось до этого.

Апробация исследования. Основные положения и выводы диссертации изложены в 32 опубликованных работах автора, включая 4 монографии и 7 научных статей в рецензируемых изданиях, рекомендованных ВАК, общим объемом 62,6 п. л., а также отражены в докладах и научных сообщениях на международных, всероссийских и региональных научных и научно-практических конференциях, в том числе – «Политические институты и социальные страты в России (XVI-XVIII вв.)» (РГГУ, Москва, 1998), «Власть, общество, личность» (Пенза, 2006), «Общество вчера, сегодня, завтра» (МГУПИ, Москва, 2007), «Инновационные технологии в науке, технике и образовании» (Кемер - Москва, 2007).

Структура работы. Диссертация состоит из Основной части, включающей в себя Введение, семь глав, заключение, список использованных источников и литературы, и Приложений, в которых приводятся в авторской редакции тексты российских конституционных проектов 1-ой четверти XIX в. («Жалованная грамота российскому народу» 1801 г., проект 1809 г., «Уставная Грамота Российской империи» 1818-1820 гг.), французских конституций 1791, 1793, 1795, 1799, 1814 гг., конституций Баварии 1818 г., Бадена 1818 г., Швеции 1809 г., Норвегии 1814 г., Царства Польского 1815 г., Португалии 1826 г.

II.  Основное содержание диссертации.

Во Введении обосновывается актуальность, новизна и практическая значимость темы, определяются цели и задачи исследования, хронологические рамки, дается анализ исторических источников, проводится обзор историографии проблемы.

В Главе I «Конституционализм как течение общественной мысли» проводится исследование источников и содержательных аспектов конституционализма как течения общественной мысли, анализируются существующие типологии развития конституционализма, предлагается авторский вариант такой типологии, исследуется соотношение конституционализма с идеологией Просвещения и либерализмом.

В параграфе первом «Возникновение конституционализма, основные этапы его развития, типология» исследуется зарождение и развитие конституционализма как особого общественно-политического течения; предпринимается попытка дать собственный вариант типологии развития конституционализма в Европе на основе двух критериев: социального состава участников и характера выдвигаемых требований. Исходя из этого, выделяется три типа и основных этапа развития конституционализма[87].

1.  Аристократический или олигархический конституционализм, для которого характерна борьба феодальной верхушки общества за введение олигархической конституции, создание ограничительного органа из высшей аристократии, доступ в которой будет закрыт не только представителям третьего сословия, но и подавляющей части дворянства. Подобный тип конституционализма господствовал в Европе с XIII века и до середины XVIII и конституционализмом его можно назвать лишь условно, так как ни фундаментальных законов, ни предоставления избирательных прав гражданам он не предусматривал.

2.  Дворянско-просветительский конституционализм. В большинстве европейских стран он господствовал с середины XVIII века до середины XIX века. Для него характерно наличие всех компонентов классического конституционализма: фундаментальные законы, законодательная власть , основанный на имущественном цензе, права и обязанности всех граждан безотносительно к их сословной принадлежности. Ведущая роль в движении принадлежит дворянству как наиболее образованному и влиятельному сословию.

3.  Буржуазно-демократический конституционализм вытекает из предыдущего этапа. Изменения касаются перехода преобладающей роли в этом движении от дворянства к буржуазии, а так же демократизации избирательного закона и расширения прав и свобод личности. при этом центр тяжести переносится на борьбу за гарантии тщательного соблюдения конституционных норм.

В параграфе втором «Конституционализм и либерализм» рассматривается соотношение конституционализма с либеральной идеологией. На основе изучения работ ведущих специалистов по теории и истории либерализма[88] выделяются следующие признаки либеральной идеологии:

·  Ярко выраженный индивидуализм, провозглашение автономии и самоценности личности,;

·  Главная цель либерализма, исходя из первого принципа – достижение полной свободы личности – как политической, так экономической и духовной;

·  Принцип нейтральности или невмешательства государства в существующие взаимоотношения людей;

·  В экономическом отношении отстаивание принципов свободы экономической деятельности, неприкосновенности частной собственности, свободной конкуренции, невмешательства государства в экономику;

·  Принцип правового государства и максимального самоуправления гражданского общества, которое противопоставляется государству;

·  Принципиальный отказ от революционного способа преобразований, вывод в связи с этим о возможности перемен в общественном строе только мирным путем – путем реформ «сверху».

Исходя из этого, делается вывод, что «либерализм» - понятие более широкое, чем «конституционализм», оно включает в себя не только конституционно-правовые идеи и принципы, но и экономический аспект – требование свободы предпринимательства и т. д. При этом следует отметить, что если конституционализм может быть аристократическим, дворянским, буржуазным, исходя из состава участников и их конечных целей, то либерализм – это чисто буржуазное течение общественной мысли по своим целям и задачам именно благодаря своему экономическому аспекту. Конституционализм же – это политико-правовая часть либеральной идеологии, причем аристократический конституционализм к либерализму не относится.

В параграфе третьем «Конституционализм и идеология Просвещения» анализируется соотношение конституционализма с идеологией Просвещения. На основе анализа произведений английских и французских философов-просветителей[89] делается вывод, что конституционные идеи тесно связаны с идеологией Просвещения и являются одной из главных ее составляющих. При этом отмечается удивительный феномен идей Просвещения, заключавшийся в их чрезвычайной популярности не только среди простых подданных, но и среди коронованных особ почти всех европейских государств.

Анализ попыток проведения умеренных реформ в духе идеалов Просвещения в 1760-1780-х гг. в итальянских государствах, Дании, Швеции, Испании, Португалии, Польше, США, Пруссии и Австрии[90] дает основание предположить, что главной причиной «реформаторской лихорадки» в Европе того времени была строгая логичность и рационализм рекомендаций просветителей, а также то, что предполагаемый набор реформ (в основном в духе концепции «философа на троне» Вольтера) не посягал на саму монархию, ее политическое господство, а наоборот, укреплял ее основы.

Таким образом, идеология Просвещения является источником конституционализма в его классической форме. Просвещение явилось своеобразным философским обоснованием конституционных идей. Философия Просвещения имела ярко выраженную политико-правовую, практическую направленность. Она рациональным, логическим путем обосновывала необходимость изменения изживавшего себя феодального строя и его замены новыми государственными формами, основанными на разумных (рационалистических) принципах.

В Главе II «Масонство и конституционализм» предпринимается попытка выявить происхождение и источники масонства, этапы его развития за рубежом и в России, соотношение с конституционализмом.

В параграфе первом «Происхождение, содержание и основные этапы развития масонства» рассматриваются основные источники масонства, гипотезы о его происхождении, цели, содержание масонского учения в первоначальном варианте, основные этапы и особенности развития масонства в Англии в XVIII – начале XIX вв., где оно с момента организационного оформления носило аполитичный характер. Раскрываются причины феноменального роста популярности масонства и его быстрого распространения в европейских странах и колониях Англии в середине XVIII века.

В параграфе втором «Особенности развития масонства во Франции, Германии и Соединенных Штатах Америки» анализируются характерные особенности и основные этапы развития масонства во Франции, Германии и Соединенных Штатах Америки. При этом отмечается, что первоначально в этих странах масонские ложи создавались местными англичанами, но затем под воздействием специфической политической обстановки довольно быстро приобретали ярко выраженные национальные особенности. В США и Франции такой особенностью была политизированность и оппозиционность большинства масонских лож, которые играли роль своеобразного координирующего центра организации антиправительственных выступлений. На примере образования США и 1-ого этапа Великой Французской революции отмечается тесное взаимодействие масонства и конституционализма, их взаимопроникновение под воздействием уникальной политической обстановки

По-иному развивалось масонство в Германии. Характерными особенностями немецкого масонства были особый интерес к высшим мистическим знаниям, иерархичность, аристократизм, отсутствие единого организационного центра, популярность высших степеней посвящения с неизвестным руководством в сочетании с использованием масонских лож в политических целях, хотя последнее было выражено в меньшей степени, чем во Франции и США и было скорее исключением, чем правилом. Тем не менее политизация коснулась и немецкого масонства. В этой связи значительное внимание уделяется истории Общества иллюминатов (1781 – 1784 гг.), само название которого стало нарицательным. Автор приходит к выводу, что представления об иллюминатах как о тайных ниспровергателях тронов были сильно преувеличено, и вообще вряд ли соответствовали действительности. Иллюминаты стали удобным символом, на который можно было свалить все, что угодно. Иллюминатство превратилось в своеобразный политический миф, который использовался правителями многих европейских стран для борьбы с реальными политическими противниками. В какой-то степени, виноваты в этом и сами иллюминаты, в агитационных целях преувеличивавшие свои связи и реальное могущество. В общем, все это можно охарактеризовать как искусный блеф с обеих сторон: и иллюминатов, и их противников.

В параграфе третьем «Основные этапы развития масонства в России, его соотношение с конституционализмом» на основе изучения работ исследователей российского масонства[91] автором предлагается собственная оригинальная периодизация развития масонства в России (применительно к хронологическому отрезку с XVIII в до 1-ой четверти XIX в), позволяющая логично и объективно отразить смену основных векторов развития масонства в России от его возникновения до запрета в 1822 г.:

- 1698-1730 гг. – легендарный этап.

- 1731-1762 гг. – этап становления, бессистемная деятельность отдельных масонских лож;

- 1762-1778 гг. – преобладание в России английской (символической) системы (или елагинское масонство);

- 1778-1781 гг. – переходный этап (поездки в Швецию и в Берлин в поисках высшей масонской мудрости, истинного масонства);

- 1781-1792 гг. – преобладание «теоретического» (или научного) масонства («шведская система «Капитула Феникса» и розенкрейцерство Шварца-Новикова) вплоть до запрета масонских лож Екатериной II в 1792 г. как следствие «дела Новикова»;

- 1792-1801 гг. – этап негласного развития российского масонства, когда оно формально находилось под запретом (несмотря даже на вступление на престол Павла I);

- 1801-1810 гг. – этап Возрождения масонства в России, фактическое снятие запрета с деятельности масонских лож; многообразие конкурирующих масонских систем;

- 1811-1817 гг. – господство «шведской системы» Капитула Феникса под гласным надзором правительства вплоть до раскола в 1817г.;

- 1817-1821 гг. – сосуществование двух масонских систем: «шведской системы «Капитула Феникса» и «Великой ложи Астреи» (английская система);

- 1821-1822 гг. – объединение двух систем в одну на компромиссной основе вплоть до официального запрета тайных обществ 1 августа 1822г.

В конце главы содержатся выводы о соотношении масонства и конституционализма.

Оба общественных движений в значительной мере пересекаются. Во-первых, и масонство, и конституционализм целью ставили реформирование общества, по-разному расставлялись лишь акценты. В конституционализме упор делался на реформирование прежде всего политической системы с помощью правовых средств (разработка и введение Конституции и т. д.). Масонская доктрина основное внимание уделяла изменению нравственного облика людей. Идеологи масонов исходили из того, что какими бы разумными и прогрессивными не были законы и основанная на них общественно-политическая система, сами по себе они не могут даровать всемерного благополучия людям, большинству которых неведомы чувства любви и сострадания к ближнему (в этом масоны коренным образом расходились с идеологами Просвещения). Поэтому масоны ставили целью прежде всего изменить нравственный климат в обществе, перевоспитать постепенно большинство человечества путем нравственного, умственного и физического совершенствования каждой отдельной личности (масоны недаром уподобляли себя настоящим каменщикам, которые, прежде чем приступить к кладке здания, тщательно обрабатывают каждый камень и возводят из них фундамент). Мечтой масонов было создание в отдаленном будущем большинства, проникнутого возвышенными масонскими идеями. Тогда сами бы собой отпали уродливые формы взаимоотношений во всех сферах жизни, основанные на алчности, эгоизме и властолюбии.

Масонство первоначально мыслилось как аполитичное движение. Но таковым оно осталось (да и то с определенной долей условности) только на своей родине – в Англии, где к моменту возникновения масонства уже были проведены минимальные политические преобразования, удовлетворившие большинство общества (существовал Парламент, определенные права и свободы личности, действовала Конституция, пусть и не в виде единого документа). В странах же континентальной Европы, где продолжали существовать абсолютистские режимы, и в американских колониях Англии, где действовала системы колониального угнетения, масонство по мере своего распространения стало политизироваться и, более того, постепенно приобретало оппозиционную местным правящим режимом направленность. Особенно ярко это проявилось в североамериканских колониях и во Франции, где масонство превратилось в организационную оболочку антиправительственного движения (благо этому способствовал тайный характер деятельности масонских лож). Исключением является, разве что Германия, но и там подобные тенденции использования масонских лож в политической борьбе были, что называется, налицо (достаточно вспомнить «Общество иллюминатов» А. Вейсгаупта).

В России тенденция политизации масонства также проявилась в полной мере. Это и активные контакты, прежде всего, московских масонов с опальным Палом Петровичем и связанное с этим «дело Новикова», приведшее к первому запрету масонских лож; и распространение оппозиционных настроений, «вольномыслия» в масонских ложах союза Астреи в 1817-1821гг., активное участие в них будущих декабристов, что привело к вторичному запрещению масонства в 1822 г.

Во-вторых, с чисто формальной стороны, многие идейные принципы и даже терминологии конституционализма перекликаются с масонскими, а иногда и напрямую оттуда заимствованы. Так, например, само понятие Конституция в смысле учредительного документа впервые стало употребляться именно в масонских ложах (вспомним Конституции Андерсена). Многие лозунги Американской и Великой Французской революций безусловно имели масонское происхождение (Свобода, Равенство, Братство; борьба с любыми проявлениями деспотизма и несправедливости; стремление к счастью на Земле и т. д.)

Наконец, в-третьих, и на Западе и в России четко прослеживается значительное совпадение персонального состава приверженцев конституционализма и масонства. Достаточно привести такие имена, как Б. Франклин, Т. Джефферсон и Дж. Вашингтон в США; Бриссо, Демулен, Дантон, Мирабо и, вполне возможно, Робеспьер – во Франции. В России четко установлена принадлежность к масонству таких представителей конституционного движения как братьев Н. И. и , секретаря известного драматурга , декабристов Н. Муравьева, К. Рылеева, П. Пестеля. Судя по всему, членами масонских лож являлось и большинство участников Негласного Комитета.

Таким образом, можно сделать вывод, что у конституционализма и масонства больше точек соприкосновения, чем различий. Масонские ложи в странах с абсолютистскими режимами часто использовались в качестве организационной формы для оппозиционной деятельности, включая и борьбу за введение Конституции, Парламента прав и свобод человека.

В Главе III «Абсолютная монархия в Западной Европе и России: сходство и различия» исследуется проблема соотношения понятий «абсолютизм» и «самодержавие», особенности российского абсолютизма, его отличия от западноевропейской модели абсолютизма, анализируются причины кризиса традиционных абсолютных монархий и основные варианты преодоления этого кризиса.

В параграфе первом «Абсолютизм» и «самодержавие»: соотношение понятий. Специфические черты российского абсолютизма» основное внимание уделяется анализу понятий «абсолютная монархия» и «самодержавие». Вначале автором разбираются вопросы, связанные с терминологией, анализируется типология монархий как формы государственного устройства, применяемая в юридической науке, в том числе дается определение абсолютной монархии с позиций теории государства и права. Затем значительное внимание уделяется дискуссии о природе российского абсолютизма, которая велась на страницах ведущих исторических изданий на рубеже 1960-70-х гг.[92] Раскрываются основные точки зрения ученых по вопросу о соотношении понятий «абсолютизм» и «самодержавие», высказанные во время этой дискуссии, и на их основе формулируется собственная позиция автора. Суть ее заключается в том, что понятия «абсолютизм» и «самодержавие» рассматриваются как тождественные, означающие особую форму правления, при которой власть монарха юридически неограниченна.

Российский абсолютизм (самодержавие) начал формироваться во 2-ой половине XVII века (хотя отдельные элементы возникали еще в XVI веке во время правления Ивана Грозного и Бориса Годунова) и окончательно оформился при Петре I. При этом он существенно отличался от западноевропейского классического абсолютизма. Во-первых, у него была иная социальная опора (одно служилое дворянство, а не союз дворянства с городской буржуазией), что объясняется иными историческими условиями его формирования. В России XVII – 1-ой пол. XVIII в. в., буржуазия в силу ряда причин была крайне немногочисленной и не сформировалась в отдельный класс населения с четко очерченной социальной психологией, мировоззрением и т. д. Во-вторых, соотношение правовых и неправовых методов управления было явно смещено в сторону последних. Личный произвол, деспотизм монарха был в России более ярко выражен, чем в странах Запада. Во многом это объясняется общими особенностями российского исторического процесса (преобладание деспотических тенденций в период ига Золотой Орды; изменение в связи с этим ценностных ориентаций у основной массы населения, выразившееся в постепенном формировании подданнических отношений; установление крепостного права, приведшее к формированию рабской психологии у большинства населения; состояние постоянной внешней угрозы, серьезно повлиявшее на выбор методов управления и способствовавшее милитаризации всех сторон общественной жизни, превращению чрезвычайных методов военного времени в постоянные и т. д.). Эти две основные особенности российского абсолютизма (опора только на одно дворянство и использование в основном деспотических методов управления) оказали существеннейшее влияние на дальнейший ход исторического процесса в России и предопределили иные результаты попыток реализации на российской почве западноевропейских правовых, социальных и культурных норм и ценностей.

В параграфе втором «Просвещенный абсолютизм» и «просвещенный деспотизм» как два варианта эволюции традиционных монархий» анализируются причины нарастания кризисных явлений в западноевропейских абсолютных монархиях во 2-ой половине XVIII в. (резкое снижение эффективности управления из-за чрезмерного увеличения численности бюрократического аппарата и расходов на его содержание; сужение социальной опоры; рост паразитизма дворянства; усиление диспропорции между устаревшим, строго сословным феодальным законодательством и новыми, буржуазными, по существу, явлениями общественной жизни; недовольство своим положением усилившейся экономически буржуазии и ее стремление участвовать в принятии политических решений; снижение поступления налогов в казну из-за роста коррупции среди чиновников; неспособность большинства монархов лично управлять государством), а также основные варианты преодоления этого кризиса.

Первым вариантом был так называемый «просвещенный абсолютизм», базировавшийся на выборочном использовании рекомендаций философов-просветителей с целью модернизации государственного строя и предотвращения революционного взрыва. Основными мероприятиями политики «просвещенного абсолютизма» были попытки серьезной реорганизации судебной системы в духе рекомендаций итальянского юриста Ч. Беккариа, введение широкой веротерпимости, проведение мер по рационализации и упрощению системы управления, реформы в сфере образования (главным образом, по повышению грамотности населения), меры по увеличению доходов бюджета. В ходе проведения этой политики ликвидировались наиболее устаревшие и не соответствовавшие «духу времени» институты феодального прошлого. Реформы затрагивали, прежде всего, сферу управления и правовую систему, в меньшей степени – сферу экономики и социальные отношения. Улучшалось положение крепостных крестьян, началась постепенная отмена крепостного права, правда, пока еще на основе принципа добровольности со стороны помещиков. В тех государствах, где подобная политика проводилась наиболее последовательно (Пруссия, Австрия, Швеция) опасность революционных потрясений была почти ликвидирована. Там, где она проводилась менее последовательно (Испания, Португалия, итальянские государства), опасность революций сохранилась. Позднее в этих государствах революции все же произошли, но не столько из-за внутренних противоречий, сколько благодаря «экспорту революции» из Франции. «Просвещенный абсолютизм» в целом выполнил свою задачу – предотвратил или отсрочил наступление революционного взрыва. Кроме того, благодаря проведенным реформам власть абсолютного монарха не только не ослабевала, но и, наоборот, еще больше укреплялась.

Вторым вариантом преодоления кризиса традиционных абсолютных монархий был так называемый «просвещенный деспотизм», связанный с именем австрийского императора Иосифа II (1780 - 1790), который значительно отличался от «просвещенного абсолютизма». Основные отличия заключались в методах проведения преобразований, их направленности, глубине и степени радикальности.[93]

Реформы Иосифа II носили гораздо более радикальный и, одновременно, глубинный характер. Они затрагивали основы старой общественной структуры, изменяя ее кардинальным образом (отмена крепостного права, ликвидация привилегий дворян, курс на сверхцентрализацию управления и т. д.). По степени радикальности они носили характер «революции сверху» приведя примерно к тем же итогам, что и «революция снизу», но без свержения политического режима. Характерной особенностью такого вида реформ являлось то, что они проводились исключительно по инициативе монарха, опираясь на его волевые усилия и личные взгляды, часто не обращая внимание на сопротивление не только привилегированных слоев населения, но и большинства населения в целом.

Еще одним отличием от классического «просвещенного абсолютизма» являлись темпы преобразований. Они не растягивались на десятилетия, а проводились быстро, в предельно краткие сроки, иногда как бы наслаиваясь друг на друга.

Тем самым можно говорить не об одном, а о двух вариантах преодоления кризиса традиционных феодальных монархий во 2-ой половине XVIII века – «просвещенном абсолютизме» и «просвещенном деспотизме». Конечная цель в обоих вариантах была одна – предотвращение революции и сохранение абсолютизма в более или менее реформированном виде. Общим было и то, что преобразования осуществлялись (несмотря на все различия) по инициативе монархов, добровольно. Какие - либо внешние события их к этому не принуждали.

По нашему мнению, в России был вполне учтен опыт стран Западной Европы и апробированы оба варианта выхода из кризиса – «просвещенный абсолютизм» при Екатерине II и «просвещенный деспотизм» при Павле I.

Глава IV «Конституции Франции 90-х г. г. XVIII в. и их влияние на эволюцию европейских монархий» состоит из 4 параграфов и посвящена анализу конституций революционной Франции 1791, 1793, 1795 и 1799 гг.[94], оказавших огромное влияние на развитие доктрины конституционализма не только в Западной Европе, но и в России. Анализ конституций проводится по следующему плану: общая структура конституции, характеристика раздела о правах человека, структура законодательной, исполнительной и судебной власти (со схемами каждой из них), порядок пересмотра конституции. В конце главы приводится сравнительная таблица.

В результате были сделаны следующие выводы. Во-первых, в трех из четырех Конституций (1791, 1795, 1793 г. г.) четко прослеживается принцип верховенства прав и свобод человека и законодательной власти. Во всех трех Конституциях раздел о правах человека (Декларация прав и свобод) предшествует всем остальным разделам. Также обстоит дело и с ветвями власти. Раздел, регламентирующий деятельность законодательной власти, поставлен на 1-е место. К тому же он и количественно и качественно превосходит разделы об исполнительной и судебной власти. С точки зрения статистических показателей в процентном отношении это выглядит следующим образом. В Конституции 1791 г. законодательной власти посвящены 72 статьи из 207 (примерно 35% общего объема Конституции). В Конституции 1793 г. – 51 статья из 124 (примерно 41%), в Конституции 1795 г. – 115 статей из 377 (30,5%). Для сравнения исполнительной власти посвящено в Конституции 1791 г. 67 статей (32%), 1793 г. – 23 статьи (18%), 1795 г. – 70 статей (18,5%). Судебной власти посвящено в Конституции 1791 г. – 27 статей (13%), 1793 г. – 16 статей (13%), 1795 г. – 72 статьи (19%). Причем и качественное соотношение примерно такое же. В первых трех Конституциях у Парламента (не важно, под каким названием он фигурирует), имеются четкие контрольные функции над деятельностью исполнительных органов власти, полномочия которых сводятся лишь к исполнению законов, принятых Парламентом.

На этом фоне явным исключением выглядит Конституция 1799 г., отдающая приоритет (опять же и количественно и качественно) исполнительным органам власти. Процентное соотношение статей, посвященных законодательной, исполнительной и судебной власти, выглядит так: 14 статей из 95 (примерно 15%), 28 статей (29%) и 9 статей (9,5%) соответственно. С другой стороны, ничего удивительного в такой резкой смене ориентиров нет, так как Конституция 1799 г. была «неприкрытым» прикрытием режима военной диктатуры Первого консула (Наполеона Бонапарта).

Во-вторых, по форме государственного устройства во всех четырех Конституциях Франция остается унитарным государством с четким подчинением местных органов власти центральным. Причем контроль осуществляется, как со стороны исполнительных органов власти (в их структуру и входит местное управление), так и законодательных.

С формой правления дело обстоит значительно сложнее. По Конституции 1791 г. Франция является парламентской монархией английского типа (Англия явно была взята за образец), в которой полномочия короля были сведены к минимуму (фактически он был лишен даже права свободного передвижения по стране и выезда за границу). По Конституции 1793 г. Франция превращалась в парламентскую республику с полным преобладанием законодательной власти . Высший орган исполнительной власти (Исполнительный Совет) находился под полным контролем Парламента и был лишен всякой самостоятельности. По Конституции 1795 г. Франция по-прежнему оставалась парламентской республикой, но центр тяжести власти начал смещаться в сторону исполнительной власти в лице Директории, полномочия которой по сравнению с Исполнительным Советом по Конституции 1793 г. значительно расширились. Изменилась и структура Парламента – он стал двухпалатным, что по мысли авторов Конституции должно было создать систему сдержек и противовесов и воспрепятствовать установлению новой диктатуры законодательной власти, наподобие Якобинского Конвента. Тем не менее, несмотря на ослабление функций Законодательного Корпуса, контроль за деятельностью исполнительных органов власти у него сохранился. Тем самым соотношение законодательной и исполнительной власти по Конституции 1795 г. стало более сбалансированным.

Наконец, в Конституции 1799 г. тенденция усиления исполнительной власти реализовалась в максимальной степени. У нового французского Парламента осталась только функция принятия законов и формальной ратификации международных договоров. Всех других функций он лишился в т. ч. и права законодательной инициативы, не говоря уж о контроле за деятельностью исполнительной власти. Зато глава Правительства Первый консул приобрел полномочия, сопоставимые с полномочиями абсолютного монарха (только что Первый консул избирался, а абсолютный монарх получал власть по наследству, однако этот «недочет» вскоре был исправлен: в 1802 г. Наполеон был объявлен пожизненным консулом, а в 1804 г. – императором). Поэтому форму правления по Конституции 1799 г. довольно сложно определить: вроде бы ещё не монархия, но уже и не республика. Наиболее близкий современный аналог - это так называемая суперпрезидентская республика, в которой полномочия Президента на несколько порядков превышают полномочия других ветвей власти, а его действия фактически бесконтрольны.

В-третьих, в Конституциях 1790-х гг. очень интересно обстоит дело с избирательным правом. Здесь тоже обнаруживается своя тенденция. Причем развивается она как бы зигзагообразно по своеобразной синусоиде. По Конституции 1791 г. был установлен достаточно высокий имущественный ценз, отсекавший примерно 1/3 потенциальных избирателей. В следующей Конституции 1793 г. имущественный ценз был отменен и введено всеобщее избирательное право для мужчин (правда, Конституция так и не вступила в действие, но, тем не менее, Конвент был избран именно на этой основе). Конституция 1795 г. отменила всеобщее избирательное право и восстановила имущественный ценз, практически полностью, повторив соответствующие положения Конституции 1791 г. Наконец, согласно Конституции 1799 г., вновь восстанавливается всеобщее избирательное право (как в Конституции 1793 г.), но в весьма специфической форме (избрание не конкретных депутатов в Парламент, а поэтапное составление 10% списков граждан на 3-х уровнях: коммунальном, департамента и общенациональном).

В-четвертых, во всех четырех Конституциях законодатели уделяют сравнительно небольшое внимание судебной власти: соответственно 13% (1791 г.), 13% (1793 г.), 19% (1795 г.) и 9,5% (1799 г.) общего объема Конституции. Как видим, несколько особняком стоит Конституция 1795 г, уделившая вопросам организации судебной власти несколько большее внимание. Но это и понятно, так как слишком свежи были впечатления от якобинского террора, когда революционные трибуналы полностью подменили деятельность нормальных судов. Видимо, подобная регламентация всех видов судопроизводства должна была, по замыслу авторов Конституции, предотвратить повторение эксцессов внесудебных расправ в период правления якобинцев.

Наконец, в-пятых, следует отметить весьма специфическое соотношение тенденций коллегиальности и авторитаризма. По сути, вся история политического и конституционного развития Франции 1790-х гг. – это история колебаний между этими двумя началами.

Общий смысл Конституции 1791 года сводится к преобладанию коллегиального начала в управлении страной (смещение центра тяжести власти в сторону Законодательного собрания, принцип контрассигнатуры при принятии решений королем и т. д.). В следующей Конституции 1793 г. этот принцип, кажется, доведен до предела (ведь даже высший орган исполнительной власти, Исполнительный Совет, состоит из 24 человек). Но в то же время фактически возобладал принцип авторитаризма, во многом под влиянием чрезвычайных обстоятельств. Нормы Конституции 1793 г. так и остались на бумаге, а на практике установился режим якобинской диктатуры, опиравшийся на чрезвычайные органы управления (Комитет общественного спасения, Комитет общественной безопасности и др.).

В Конституции 1795 г. видимо на контрасте, был вновь реализован принцип коллегиальности, причем в отношении всех ветвей власти: двухпалатный Парламент сфере законодательной власти, Директория из 5 человек – в сфере исполнительной власти, местные директории в департаментах, обязательное наличие судов присяжных в уголовном судопроизводстве. Однако, буквально сразу же начался крен в сторону единоначалия и авторитаризма. К 1799 г. громоздкие Совет Старейшин и Совет пятисот фактически потеряли контроль за деятельностью Директории и центр тяжести власти, вопреки тексту Конституции, сместился в ее сторону. Конституция 1799 г. лишь завершила юридически оформление этого процесса, установив фактическую (и опять же юридическую) диктатуру главы исполнительной власти – Первого консула.

Исходя из этого, вывод можно сделать только один: новые государственные институты не прижились, монархическое, авторитарное начало вновь возобладало. По сути, это и есть главная тенденция развития французского конституционализма конца XVIII века. Тем не менее, сами попытки обуздать всевластие и произвол главы государства за счет внедрения принципа разделения властей были плодотворными и оказали огромное влияние на политическое и правовое развитие европейских стран, включая и Россию, в эпоху наполеоновских войн и, особенно, Реставрации.

В Главе V «Конституции европейских государств эпохи Реставрации: складывание системы дуалистических монархий как вариант выхода из государственно-правового кризиса», состоящей из 7 параграфов, проведен сравнительный анализ семи конституций эпохи Реставрации (обычно она датируется 1814-30гг.): Конституционной Хартии Франции 1814г., Конституции Швеции 1809г. (с изменениями 1814-1815), Конституции Норвегии 1814г., Конституции Бадена 1818г., Конституции Баварии 1818г., Конституции Португалии 1826г. и Конституции Царства Польского 1815г.[95] Страны эти представляют разные регионы Европы, и поэтому сравнение их конституционных документов позволило выявить как общие тенденции развития конституционно-правовой мысли этого периода, так и региональные особенности, связанные со спецификой местной общественно-политической ситуации.

Кроме того, анализ этих Конституций важен еще и потому, что на их составление (особенно французской Конституционной Хартии) оказал значительное влияние лично Александр I. А этот важный факт выводит нас на ключевую проблему соотношения и степени взаимовлияния западноевропейского и российского конституционализма.

Характеристика и сравнение этих конституций проводятся по такому же плану, что и конституций революционной Франции 1790-х гг. В конце главы приводится сравнительная таблица, иллюстрирующая их структуру и количественное соотношение статей, посвященных разным ветвям власти.

В результате проведенного сравнительного анализа были отмечены следующие закономерности:

Во-первых, большинство из рассмотренных выше Конституций являются октроированными, т. е. дарованными свыше волей монарха. Соответственно источником государственной власти и суверенитета провозглашается монарх, а не народ. Исключение составляют Конституции скандинавских стран – Швеции 1809 г. и, особенно, Норвегии 1814 г.

Во-вторых, во всех семи Конституциях реализуется принцип разделения властей, что свидетельствует об использовании в качестве правовых источников Конституций Франции 1790-х и Конституции США 1787 г. Однако соотношение ветвей власти в большинстве Конституций эпохи Реставрации иное. Приоритет принадлежит исполнительной власти (во всех конституциях, кроме конституций Бадена и Португалии, разделы, посвященные исполнительной власти, предшествуют разделам, посвященным законодательной и судебной властям, что напоминает структуру Конституции Франции 1799 г.) При этом примечателен факт, что в шести случаях из семи (кроме конституции Норвегии) наблюдается количественный приоритет статей о законодательной власти. С точки зрения статистических показателей это выглядит следующим образом. В Конституции Франции 1814 г. законодательной власти посвящены 30 статей из 79, т. е. 39% текста (исполнительной власти – 18,5%), в Конституции Баварии 1818 г. – 50 статей из 122, т. е. 41% (исполнительной власти – 18%), в Конституции Бадена 1818 г. – 57 статей из 83, т. е. 68% (исполнительная власть оказалась вне сферы действия Конституции), в Конституции Швеции 1809 г. – 33 статьи из 114, т. е. 29% (исполнительной власти – 18%), в Конституции Норвегии 1814 г. – 37 статей из 112, т. е. 33% (исполнительной власти – 41%), в Конституции Царства Польского 1815 г. – 53 статьи из 165, т. е. 32% (исполнительной власти – 30%) и, наконец, в Конституции Португалии 1826 г. – 58 статей из 145, т. е. 40% (исполнительной власти – 32%).

В любом случае форму правления определяет не формальное, а фактическое соотношение ветвей власти, прежде всего, законодательной и исполнительной.

В-третьих, как и в случае с Конституциями Франции 1790-х гг. обращает на себя внимание небольшой удельный вес статей, посвященных судебной власти: соответственно 16% (Конституция Франции 1814 г.), 6% (Бавария), 16% (Швеция), 5,5% (Норвегия), 9% (Царство Польское), 10% (Португалия) общего объема Конституции. Но в любом случае повсеместно вводилась всесословная судебная система.

В-четвертых, в отличие от Конституций Франции 1791, 1793 и 1795 гг. во всех рассмотренных выше Конституциях эпохи Реставрации отсутствует Декларация прав и свобод человека в виде специального документа, предшествующего основному тексту Конституции. Уже одно это свидетельствует о неприоритетности раздела о правах и свободах личности для разработчиков этих Конституций.

В-пятых, почти во всех рассматриваемых выше Конституциях крайне слабое внимание уделяется вопросу о внесении изменений и пересмотра Конституции.

В-шестых, что касается вопроса о форме правления (его можно считать ключевым при характеристике Конституций), то, на наш взгляд, рассмотренные выше Конституции можно разделить на три группы. В первую группу следует включить Конституции скандинавских государств – Швеции и Норвегии. Соотношение законодательной и исполнительной власти, полномочий монарха и народного представительства, процедура принятия законопроектов свидетельствуют о наличии в Конституциях этих государств признаков конституционной парламентской монархии английского типа, причем в Норвегии – в чистом виде, в Швеции – близком к этому. Ко второй группе можно отнести Конституции Франции 1814 г., Царства Польского 1815 г. и германских государств – Бадена и Баварии 1818 г. В них преобладают признаки конституционной дуалистической монархии классического типа: монарх обладает всей полнотой исполнительной власти, назначает министров и единолично контролирует их деятельность; законодательная власть делится между монархом и местным парламентом, но полномочия первого намного превосходят полномочия второго. У Парламента, по сути, только одно серьезное полномочие – право совместно с монархом участвовать в принятии законов, а также право инициировать привлечение к уголовной ответственности высших должностных лиц исполнительной власти.

Наконец, к третьей группе можно отнести Конституцию Португалии 1826 г. Форму правления по этой Конституции можно определить как дуалистическую конституционную монархию с элементом парламентской монархии. В отличие от классической дуалистической монархии португальский парламент (Кортесы) имел право законодательной инициативы, а также право привлекать к уголовной ответственности министров и членов Госсовета фактически без санкции Короля.

Анализ текстов семи Конституций эпохи Реставрации позволяет сделать вывод, что они составлялись по определенным образцам. Своего рода «модельными» Конституциями, на которые ориентировались авторы всех последующих Конституций, являлись, на наш взгляд, две – Конституция Швеции 1809 г., которая в свою очередь ориентировалась на английскую политико-правовую систему, и Конституционная Хартия Франции 1814 г. Первая послужила образцом для разработчиков Конституции Норвегии 1814 г., а в будущем – Конституций Дании, Голландии, Бельгии. На вторую ориентировались авторы Конституций германских государств, Царства Польского и Португалии.

Но при этом ни в коем случае нельзя считать, что все последующие Конституции европейских государств были всего лишь копией двух «модельных» Конституций. Наоборот, в каждой из них помимо общей конструкции системы государственной власти, присущей тому или иному «модельному» типу, присутствовали самобытные черты, исходившие из местной политической и правовой ситуации и позволяющие говорить о региональных и даже национальных особенностях конституционного развития.

Так для Конституций германских государств специфическими особенностями являются наличие пережитков феодально-сословных отношений в избирательном праве (особенно в Баварии), а также принцип равнозначности палат ландтага, который выражался в том, что монарх мог направить законопроекты (кроме финансовых) для рассмотрения в люб