РЕФЕРАТ
ПО ТЕМЕ: Своеобразие поэзии М. Волошина
СОДЕРЖАНИЕ.
1. Автобиография………………………………………………………… 4 стр.
2. Особенности поэзии …………………………………8 стр.
3.Список использоваемой литературы………………………………………………………………… 15стр.
Автобиография
Кириенко-Волошины – казаки из Запорожья. По материнской линии – немцы, обрусевшие с ХVIII века.
Родился в Киеве 16 мая 1877 года в Духов день.
С 4-х лет – Москва из фона «Боярыни Морозовой». Жили на Новой Слободе у Подвисков, там, где она в те годы как раз и писалась Суриковым в соседнем Первое впечатление русской истории, подслушанное из разговоров старших – «1-ое марта».
Любил декламировать, ещё не умея читать. Для этого всегда становился на стул: чувство эстрады.
С 5лет – самостоятельное чтение книг в пределах материнской библиотеки. Уже с этой поры постоянными спутниками становятся: Пушкин, Лермонтов и Некрасов, Гоголь и Достоевский, и немногим позже –Байрон и Эдгар По.
Обстановка: окраины Москвы - мастерские Брестской железной дороги, Ваганьково и Ходынка. Позже - Звенигородский уезд: от Воробьевых гор и Кунцева до Голицына и Саввинского монастыря.
Начало учения: кроме обычных грамматик, заучиванье латинских стихов, лекции по истории религии, сочинения на сложные не по возрасту литературные темы. Этой разнообразной культурной подготовкой я обязан своеобразному учителю - тогда студенту .
Общество: книги, взрослые домашние звери. Сверстников мало. Конец отрочества отравлен гимназией.1- й класс - Поливановская, потом, до V - го, - Казённая 1-ая.
Тоска и отвращение ко всему, что в гимназии и от гимназии. Мечта о юге и молюсь о том чтобы стать поэтом. То и другое кажется немыслимым. Но вскоре начинаю писать скверные стихи и судьба неожиданно приводит меня в Коктебель(1895).
Феодосийская гимназия. Провинциальный городок, жизнь вне родительского дома сильно облегчают гимназический кошмар. Стихи мои нравятся, и я получаю первую прививку литературной «славы», оказавшуюся в последствии полезной во всех отношениях: возникает требовательность к себе. Историческая насыщенность Киммерии и строгий пейзаж Коктебеля воспитывает дух и мысли.
В 1897 году я кончаю гимназию и поступаю на юридический факультет в Москве. Ни гимназии, ни университету я не обязан ни единым знаниям, ни единой мыслью. 10 драгоценнейших лет, начисто вычеркнутых из жизни.
Уже через год я был исключён из университета за студенческие беспорядки и выслан в Феодосию. Высылки и поездки за границу чередуются и завершаются ссылкой в Ташкент в 1900 году. Перед этим я уже успел побывать в Париже и Берлине, в Италии и Греции, путешествуя на гроши пешком, был годом моего духовного рождения. Я ходил с караванами по пустыне. Здесь меня настигли Ницше и «Три разговора» Владимира Соловьёва. Они дали мне возможность взглянуть на всю европейскую культуру ретроспективно – с высоты азиатских плоскогорий и произвести переоценку культурных ценностей.
Отсюда пути ведут меня на запад - в Париж, на много лет, - учиться: художественной форме – у Франции, чувству красок – у Парижа, логике – у готических соборов, средневековой латыни – у Гастона Париса, строю мысли – у Бергсона, скептицизму – у Анатоля Франса, прозе – у Флобера, стиху – у Готье и Эредиа… В эти годы – я только впитывающая губка, я весь – глаза, весь – уши. Странствую по странам, музеям, библиотекам: Рим, Испания, Балеары, Корсика, Сардиния, Андорра… Лувр, Прадо, Ватикан, Уффицы… Национальная библиотека. Кроме техники слога, овладеваю техникой кисти и карандаша.
В 1900 году первая моя критическая статья печатается в «Русском мысле». В 1903 году встречаюсь с русскими поэтами моего поколения: старшими – Бальмонтом, Вяч. Ивановым, Брюсовым, Балтрушайтисом и со сверстниками – А. Белым, Блоком.
Этапы блуждания духа: буддизм, католичество, магия, масонство, оккультизм, теософия, Р. Штейнер. Период больших личных переживаний романтического и мистического характера.
К 9-му января 1905 г. судьба привела меня в Петербург и дала почувствовать все грядущие перспективы русской революции. Но я не остался в России, и первая русская революция прошла мимо меня. За её событиями я прозревал смуту наших дней ( «Ангел мщения»).
Я пишу в эти годы статьи о живописи и литературе. Из Парижа в русские журналы и газеты ( «Весы», в «Золотое руно», в «Русь»). После 1907 г. литературная деятельность меня постепенно перетягивает сперва в Петербург, а с 1910 г. – в Москву.
В 1910 г. выходит моя первая книга стихов.
Более долгое пребывание в России подготавливает разрыв с журнальным миром, который был для меня выносим только пока я жил в Париже.
В 1913 г. моя публичная лекция о Репине вызывает против меня такую газетную травлю, что все редакции для моих статей закрываются, а книжные магазины объявляют моим книгам бойкот.
Годы перед войной я провожу в коктебельском затворе, и это даёт мне возможность сосредоточиться на живописи и заставить себя снова переучиться с самых азов, согласно более зрелому пониманию искусства.
Война застаёт меня в Базеле, куда приезжаю работать при постройке Гетеанума. Эта работа, высокая и дружная бок о бок с представителями всех враждующих наций, в нескольких километрах от поля первых битв Европейской войны, была прекрасной и трудной школой человеческого и внеполитического отношения к войне.
В 1915 г. я пишу в Париже свою книгу стихов о войне «ANNO MUNDI ARDENTIS». В 1916 г. я возвращаюсь в Россию через Англию и Норвегию.
Февраль 1917 года застаёт меня в Москве и большого энтузиазма во мне не порождает, т. к. я всё время чувствую интеллигентскую ложь, прикрывавшую подлинную реальность о революции.
Редакции периодических изданий, вновь приоткрывшиеся для меня во время войны, захлопываются снова перед моими статьями о революции, которые я имею наивность предполагать, забыв, что там, где начинается свобода печати – свобода мысли кончается.
Вернувшись весной 1917 года в Крым, я уже более не покидаю его: ни от кого не спасаюсь, никуда не эмигрирую – и все волны гражданской войны и смены правительств проходят над моей головой.
Стих остаётся для меня единственной возможностью выражения мыслей о совершающемся. Но в 17-ом году я не смог написать ни одного стихотворения: дар речи мне возвращается только после Октября, и в 1918 г. я заканчиваю книгу о революции «Демоны глухонемые» и поэму «Протопоп Аввакум».
Ни война, ни революция не испугали меня и ни в чём не разочаровали: я их ожидал давно и в формах, ещё более жестоких. Напротив: я чувствовал себя очень приспособленным к условиям революционного бытия и действия. Принципы коммунистической экономики как нельзя лучше отвечали моему отвращению к заработной плате и к купле-продаже.
19-й год толкнул меня к общественной деятельности в единственной форме, возможно при моём отрицательном отношении ко всякой политики и ко всякой государственности, утвердившемся и обосновавшемся за эти годы, - к борьбе с террором, независимо от его окраски. Это ставит меня в эти годы (1919 – 1923) лицом к лицу со всеми ликами и личинами русской усобицы и даёт мне обширный и драгоценнейший революционный опыт.
Из самых глубоких кругов преисподней Террора и Голода я вынес свою веру в человека ( стихотворение «Потомкам»). Эти же годы являются более плодотворными в моей поэзии, как в смысле качества, так и количества написанного.
Но так как темой моей является Россия во всём её историческом единстве, т. к. дух партийности мне ненавистен, т. к. всякую борьбу я не могу иначе рассматривать иначе, как момент духовного единства борющихся врагов и их сотрудничества в едином деле, - то отсюда вытекают следующие особенности литературной судьбы моих последних стихотворений: у меня есть стихи о революции, которые одинаково нравились и красным и белым. Я знаю, например, что моё стихотворение «Русская революция» было названо лучшей характеристикой революции двумя идейными вождями противоположных лагере (имена их умолчу).
В 1919 году белые и красные, беря по очереди Одессу, свои прокламации к населению начинали одними и теми же словами моего стихотворения «Брестский мир».Эти явления – моя литературная гордость так как они свидетельствуют, что моменты высшего разлада мне удалось, говоря о самом спорном и современном, находить такие слова и такую перспективу, что её принимали и те и другие. Поэтому же, собранные в книгу, эти стихи не пропускались ни правой, ни левой цензурой. Поэтому же они распространяются по России в тысячах списков – вне моей воли и моего ведения. Мне говорили, что в восточную Сибирь они проникают не из России, а из Америки, через Китай и Японию.
Сам же я остаюсь всё в том же положении писателя вне литературы, как это было и до войны.
В 1923 году я закончил книгу «Неопалимая купина». С 1922 года пишу книгу «Путями Каина» – переоценка материальной социальной культуры. В 1924 г. написана поэма «Россия» (петербургский период).
В эти же годы я много работал акварелью, принимая участие на выставках «Мира искусства» и «Жар-цвет». Акварели мои приобретались Третьяковской галереей и многими провинциальными музеями.
Согласно моему принципу, что корень всех социальных зол лежит в институте заработной платы, - всё, что я произвожу, я раздаю безвозмездно. Свой дом я превратил в приют для писателей и художников, а в литературе и в живописи это выходит само собой, потому, что всё равно никто не платит. Живу на «акобеспечение» ЦЕКУБУ – 60 рублей в месяц.
РАЗДЕЛ II
Особенности поэзии
Первым, по настоящему волошинским стихотворением о Крыме принято считать написанное в 1904 году стихотворение «Зелёный вал отпрянул – и пухливо…». И это справедливо, ведь только в 1907 году появится цикл «Киммерийские сумерки» – 15 стихотворений, - лучшее, что написано о природе восточного Крыма в мировой поэзии. Этот цикл создавался Волошиным во время больших личных переживаний поэта:
Я иду дорогой скорбной в мой безрадостный
Коктебель…
По нагорьям терн узорный и кустарники в серебре
По долинам тонким дымом розовеет внизу миндаль,
И лежит земля страстная в чёрных ризах и орарях…
В стихах этого цикла в первые перед читателем возникает скорбная и величественная Киммерия. Древняя страна, которую Максимилиан Волошин вывел из забвения и стал её певцом. В стихах Волошина Киммерия жива памятью о своём прошлом:
Здесь был священный лес. Божественный гонец
Ногой крылатою касался сих прогалин.
На месте городов ни камней, ни развалин.
По слонам бронзовым ползут стада овец.
Безлесны скаты гор. Зубчатый их венец
В зелёных сумерках таинственно печален.
Чьей древнею тоской мой вещий дух ужален?
Кто знает путь богов – начало и конец?..
В этих стихах чётко прослеживается осознанное Волошиным единство истории и природы осуществлённое в пейзажах древней Земли, существующее в её «снах» :
Над зыбкой рябью вод встаёт из глубины
Пустынных кряж земли: хребты скалистых гребней,
Обрывы чёрные, потоки красных щебней –
Пределы скорбные незнаемой страны.
Я вижу грустные, торжественные сны –
Заливы гулкие земли глухой и древней,
Где в поздних сумерках грустнее и напевней
Звучат пустынные гекзаметры волны.
И поэт становится на многие годы голосом этой «глухой и древней» Земли и заставляет всмотреться и вслушаться этот мир. Всмотреться в природу его и вслушаться в историю, говорящую пейзажами Киммерии.
В 1910 году выходит первый сборник стихов Волошина. В нём было много киммерийских стихов, но не было стихов нового цикла «Киммерийская весна». Стихи этого цикла заметно отличаются от «Киммерийских сумерок». Здесь меньше исторических образов Киммерии, а больше реальных пейзажных образов радостной природы.
Солнце! Твой родник
В недрах бьёт по тёмным жилам…
Воззывающий свой лик
Обрати к земным могилам!..
Солнце! Прикажи
Виться лозам винограда,
Завязь почек развяжи
Властью пристального взгляда!
Сборник Волошина 1910 года был иллюстрирован рисунками Константина Фёдоровича Богаевского – художника, чьё творчество тоже неразрывно связано с Киммерией. В 1912 году в статье « Константин Богаевский» Волошин писал: «Художник, пишущий портрет, только тогда сможет воссоздать лицо человека, когда разберёт и передаст всю совокупность внешних и внутренних знаков, оставленных на нём стилетом времени. Такой портрет становится историческим… Точно также исторический пейзаж стремится стать историческим портретом земли. Лицо земли складывается геологи чески, так же, как человеческое лицо – анатомически, и точно так же определяется морщинами, шрамами и ранами, оставленными на нём стихиями и людьми: знаками мгновений. В этом смысл Исторического Пейзажа … В современной русской живописи воссоздателем исторического пейзажа является Константин Фёдорович Богаевский, а земля им изображаемая - Киммерия».
В 1913 году Волошин пристраивает к дому мастерскую, а сверху дом завершает квадратная «вышка». Дом сразу становится центром коктебельского пейзажа, и отныне Коктебель немыслим без него…
Этот, уже окончательный вариант дома стал местом рождения Максимилиана Волошина - художника. Художника Киммерии.
О том, как начал рисовать Волошин, рассказано в воспоминаниях Елизаветы Кругликовой, и это было в 1901 году. Максимилиан Александрович много рисовал в своих первых заграничных путешествиях, работал темперой и карандашом. Но с 1914 года Волошин переходит на акварель. Именно с этого времени он начинает свою тему в живописи – тему киммерийского пейзажа.
Коктебель и его окрестности предстают в этих пейзажах пустынной, ещё не заселённой людьми землёй. Море, скалы, деревья, облака… Но все эти природные формы сочетаются бесконечно разнообразными и кажутся одушевлёнными. Деревья то сбегаются в кудрявые рощицы, то чёткими силуэтами замирают на фоне морских заливов. Волны бесшумно ластятся к песчаным берегам, либо вспененными рядами атакуют скалы. А Солнце… То победно горит среди бесцветного выжженного неба, то кровавит горизонт закатным огнём, то холодно меркнёт в облачных пеленах. И лишь одно остаётся в этих акварелях неизменным: прозрачность красок и безукоризненно чистый рисунок.
В методе творчества Максимилиан Волошин следовал Багаевскому, - работая не с натуры, а по «воображению», - и создавал, по его словам, музыкально-красочные композиции на тему киммерийского пейзажа. В своей живописи Волошин оставался поэтом: часто тему художественный композиции давала ему стихотворная строка или строфа, вдруг зазвучавшая в природе. Он писал художнице Юлии Оболенской: « представьте себе, что вы идёте с раннего утра и до позной ночи по тропинкам, погруженная в свои мысли и созерцания, и иногда в Вас возникает стих или строфа: она не вполне соответствует тому, на то что Вы смотрите, но она связана с общим настроением пейзажа».
Такие строчки обычно и подписывались на акварелях, в чём Волошин следовал «классическим» японским художникам, у которых вообще многому, как живописец, учился.
В годы революций и гражданской войны в творчестве Волошина происходит коренной сдвиг. Среди созерцательных лирических стихов, певучих и разнодумчивых, медным голосом набата зазвучали строки страстной гражданской поэзии. Но как она отличалась от «гражданской поэзии» многих и многих поэтов:
Ты соучастник судьбы, раскрывающий замысел драмы.
В дни революции быть Человеком, а не Гражданином.
Помнить, что знамёна, партии и программы
То же, что скорбный лист для врача сумасшедшего дома.
Быть изгоем при всех царях и народоустройствах.
Совесть народа – поэт. В государстве нет места поэту.
Все «волны гражданской войны» – в Крыму особенно жёсткой – проходят над головой поэта, но и с её огня он выносит более острую, почти мучительную любовь к своей Киммерии.
В эти годы Киммерия предстаёт перед поэтом совершенно иной: в крови, страданиях, беспощадной борьбе. И в торжественные видения древней земли врываются новые тревожные образы, сам ритм стиха становится из привычно плавного ломаным и напряжённым:
Войны, мятежей, свободы
Дул ураган;
В сражении гибли народы
Далёких стран;
Шатался и пал великий
Имперский столп;
Росли, приближаясь, клики
Взметённых толп.
Суда бороздили воды,
И, борт о борт,
Заржавленные пароходы
Врывались в порт
На берег сбегали люди,
Был слышен треск
Винтовок и гул орудий,
И крик, и плеск –
Выламывали ворота,
Вели сквозь строй,
Расстреливали кого-то
Перед зарёй…
В водовороте этих ошеломляющих, небывалых событий поэт чувствует себя летописцем. Он спешит закрепить в стихах образы этих годин, развёртывая целую вереницу их: «Буржуй», «Спекулянт», «Матрос», «Красногвардеец», «На вокзале», «Гражданская война».
В «исступлении усобиц» Волошин всеми силами борется против «бессмысленного уничтожения» художественных ценностей, мужественно вставая на защиту людей, памятников, книг. В1918 году он предотвращает разгром имения , где хранилось множество произведений искусства, редкая библиотека. В 1919-м с мандатом «комиссара по охране памятников древности и искусств» Волошин неутомимо колесит по Феодосийскому уезду, оберегая эго художественные и культурные ценности. Летом этого же 1919 года он спасает белогвардейского самосуда генерала , видного ученного-палеонтографа, составителя «Легенд Крыма», участвовавшего в революции на стороне народной власти. В мае 1920года, когда белой контрразведкой был настигнут подпольный съезд большевиков, собравшийся в Коктебеле, один из делегатов нашел приют в доме Волошина. В том же году Волошин помог освобождению поэта Осипа Мандельштама, арестованного белогвардейцами в Феодосии. А сколько жизней и судеб спас Волошин годы «красного» террора в Крыму!
В эти годы появился ряд новых киммерийских стихов Волошина. Обращаясь к неизменной, целительной красоте природы, поэт отдыхал от кипевшего вокруг него «круговорота битв». Тогда возникали и певучие классически-строгие строфы:
Сквозь облак тяжелые свитки,
Сквозь ливней косые столбы
Лучей золотистые слитки
На горные падают лбы.
Пройди по лесистым предгорьям,
К гудящим волной берегам,
Где в дикой и пенной порфире,
Ложась на песок голубой,
Всё шире, все шире, всё шире
Развёртывается прибой!
А летом 1917 года рождается стихотворение «Коктебель», в котором Волошин особенно проникновенно сказал о своей кровной связи с этим уголком земли:
С тех пор, как отроком у молчаливых,
Торжественно-пустынных берегов
Очнулся я – душа моя разъялась,
И мысль росла, лепилась и ваялась
По складкам гор, по выгибам холмов…
Моей мечтой с тех пор напоены
Предгорий героические сны
И Коктебеля каменная грива;
Его полынь хмельна моей тоской,
Мой стих поэт в волнах эго прилива,
И на скале, замкнувшей зыбь залива,
Судьбой и ветрами изваян профиль мой…
Кончились «расплавленные года» гражданской войны – началась мирная жизнь. С 1923 года Дом Поэта – уже несколько лет «слепой и запустелый» – постепенно оживает. Как и прежде, начинают приезжать в Коктебель москвичи, ленинградцы: каждый из них привозит своих друзей, знакомых – и все они становятся «подданными» Максимилиана Александровича. Снова в доме звучат смех, шутки, читаются стихи и доклады, отправляются в горы многолюдные экскурсии, как прежде, ведомые буйнокудрым «властителем» Киммерии. Затаив дыхание ловят каждое слово коктебельского мудреца юные поэты, художники, актрисы – те, кому суждено стать в последствии славой и гордостью молодой советской культуры…
Сколько их пребывало в Доме Поэта в эти послереволюционные годы! Иногда лишь на несколько дней заходя в Дом Поэта, чаще - живя здесь неделями месяцами, гостями Волошина в это время были поэты А. Белый и В. Брюсов, Г. Шенгели и Вс. Рождественский, писатели Е. Замятин, М. Булгаков, А. Грин, Л. Леонов, В. Лидин, К. Чуковский. В Доме отдыхали и работали художники К. Петров-Водкин, А. Остроумова-Лебедева, М. Шаронов, К. Костенко и многие - многие другие. Артисты, литературоведы, музыканты, археологи, летчики… «Из любой пятёрки московских и ленинградских художников кисти и слова один непременно связан с Коктебелем через дом Волошина»,- писал в 1933 году Андрей Белый.
Волошин и создавал свой Дом как «художественную колонию для поэтов, ученных и художников». И благодаря своему хозяину Дом были духовным центром Коктебеля, мощным магнитом, притягивавшим к себе всех творческих, мыслящих людей «попадавших в его силовое поле». Сочетание слов «Дом Поэта» наполнено особым, двойным, смыслом. Это не только оригинальной конструкции, своеобразно задуманное здание, но и творческое сообщество людей самых разных интересов и познаний, живших крайне насыщенной духовной жизнью. Возникнуть оно могло только благодаря человеческим качествам Максимилиана Александровича, главными из которых были редкая способность «выслушивать собеседника и удивительно мягкий подход к человеку». По словам того же А. Белого, Волошин как никто умел «соединять противоречивые устремления» и потому – «был вдохновитель мудрого отдыха, обогащающего и творчество и познание». Всем, приезжавшим к нему, он исподволь прививал любовь к Киммерии – и «деятели культуры, являвшиеся к нему москвичами, ленинградцами, харьковчанами, уезжали патриотами Коктебеля».
В декабре 1926 года возникло стихотворение «Дом поэта», в котором раздумья Волошина о собственном творческом пути слились воедино с многолетними размышлениями о судьбах Крыма. В чеканных, торжественных строках развертывается вся летопись древней Тавриды.
В декабре 1926 года возникло стихотворение «Дом поэта», в котором раздумья Волошина о собственном творческом пути слились воедино с многолетними размышлениями о судьбах Крыма. В чеканных, торжественных строках развертывается перед слушателем вся летопись древней Тавриды.
Строки, завершающие стихотворение, звучат итогом всех жизненных раздумий поэта, дарованных ему Киммерией, его завещание грядущим поколениям:
Будь прост, как ветер, неистощим, как море,
И памятью насыщен, как земля,
Люби далёкий парус корабля
И песню волн, шумящих на просторе.
Весь трепет жизни, всех веков и рас
Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.
Привлекательность Волошина-твоца состоит в его высокой духовности в широте культуры, в разнообразии его интересов. Тридцать с лишним лет – с конца 20-х по начало 60-х – имя Максимилиана Волошина находилось под фактическим запретом. Стихи не публиковались, о статьях даже не упоминалось, живопись томилась в запасниках. Только теперь наследие Волошина возвращается к нам.
Список использованной литературы:
1. : «Максимилиан Волошин. Коктебельские Берега». Издательство «Таврия» 1990 год.
2. «Русский язык и литература в средних учебных заведениях Украины». Издательство «Освіта». Киев 1992 год.
