Что в имени твоём для Ропшинской земли?

«Что в имени твоём для Ропшинской земли?»

(посвящается супруге императора Николая I, императрице Александре Фёдоровне)

Вместо предисловия

Всем известно, что роза – королева цветов. Одни любят розы таинственно-пурпурные, другие - женственно-розовые, третьи – жёлтые, так называемые чайные. А мне нравятся белые розы – символ чистоты и гордости. Почему? Благодаря этому цветку мне захотелось подробнее узнать о той, что волею судьбы была поставлена на вершину власти, вместе с тем, оставалась очень похожей на белую розу, которая стала её символом, талисманом на всю жизнь.

« С высоты уходящего ХХ века многое кажется нам в жизни высокопоставленных предшественников чуждым, показным, либо наивным, либо легковерным, и мы спешим со снисходительной иронией усмехнутся над «их» сентиментальными восторгами и печалями, над «их пустыми развлечениями», не имевшими, как настойчиво учат нас «прогрессивные» историки всех окрасок, иной цели, кроме пресловутых «укрепления трона и монархии» и «демонстрации могущества».

Однако, прежде чем осуждать (или идеализировать) людей другого столетия, волею судеб поставленных на вершину власти, подгоняя их облик в угоду тем или иным предвзятым теориям или принятым за аксиому штампам, не стоит ли прислушаться к их собственным голосам, всмотреться в мир, которым они, которым они жили и о котором мечтали, вдуматься в историю вещей, которые их окружали? И не откроется ли тогда, что мир дворцов был далеко не таким однозначным, каким он видится в чиновных отчётах Камер-фурьерского журнала, что за официальным фасадом придворных условностей, о которых до сих пор принято говорить если не с «классовым осуждением», то по крайней мере с пренебрежительной усмешкой, часто открывались и сложные человеческие чувства, и непростые человеческие судьбы…».

Из книги «Волшебство Белой Розы»

«Гений чистой красоты»

«И нам с своей улыбкой ясной,

В своей весёлости младой,

Она казалася прекрасной

Всеобновляющей весной…»

Эти строчки посвящены жене Николая I – императрице Александре Фёдоровне. В истории Ропши императрица оставила о себе глубокую память. Ведь благодаря её заботам в 1852 – 1853г. г. в Ропше происходят значительные события – открывается сельское училище, а также земская больница.

Изучая биографию Александры Федоровны, начинаешь задумываться над тем, что решения, принимаемые одним человеком, порой меняют жизнь очень многих людей, в данном случае целого поселения. Старшая дочь прусского кроля Фридриха – Вильгельма III, Фредерика – Луиза – Шарлотта – Вильгельмина, приняла имя Александра Фёдоровна, и в день своего девятнадцатилетия 1 июля 1817 года стала женой великого императора Николая Павловича, впоследствии русского императора Николая I.

"Я почувствовала себя очень счастливой, - говорит в своих воспоминаниях Александра Фёдоровна, - когда наши руки соединились; с полным доверием отдавала я свою жизнь в руки моего Николая, и он никогда не обманул этой надежды". Что не случайно, так как этот брак одним из немногих браков не только по династическому расчету, но и по любви. Продолжая, императрица с сожалением пишет о том, что слабо была подготовлена к таинству церковных обрядов. " Конфирмация моей невестки (принцессы Максимилианы – Вильгельмины – Августы – Софии – Марии Гессон – Дармгштадской, наречённой Марией Фёдоровной, супруги Александра II), - замечает она, - совершалась при иных условиях, чем моя. Она нашла здесь прекрасного священника, который объяснил ей слово в слово все догматы нашей церкви, к которым она к тому же успела привыкнуть в двухмесячное пребывание в России. Со мной же всё это произошло быстро, всё совершилось и окончилось в каких-нибудь шесть дней".

На родине императрицы, в Пруссии, образ Шарлотты сравнивали с образом героини романа барона Фридриха де ла Мот Фуке «Волшебное кольцо» нежной, чистой и благородной, как Белая роза, Бланш флур. Этот «ангельский девичий образ с ясным приветливым взором, с бесконечной грацией в каждом движении стройного стана» виделся в образе любимой в Пруссии принцессы Шарлоты. Её земляками не могло быть забыто и то, что первыми цветами, положенными ею, двенадцатилетней девочкой, на свежую могилу матери, были белые розы, свитые в венок её маленькими пальчиками.

Именно с тех пор «этот цветок – символ драгоценных воспоминаний далёкого не беззаботного детства, полного не по-королевски суровых испытаний и утрат, символ сокровенных юных мечтаний в кругу на редкость сплочённой семьи, где Жуковского поразило «нечто такое, с чем в другом месте можно встретиться так редко семейное счастье во всей его патриархальной чистоте» - неизменным талисманом всю жизнь сопровождало прусскую принцессу. Не случайно «впервые вступая в Павловске на землю своей новой родины не помня себя от робости и смятения в ожидании встречи с Петербургским двором, она ничего не различает вокруг себя кроме белых роз в садике Марии Фёдоровны. И не случайно среди обилия жемчугов и бриллиантов её подвенечного наряда, под тяжестью которых она, по собственному мнению, «была чуть жива», едва заметным для других, но самым драгоценным для неё самой украшением была живая белая роза из букета, подаренного её старой гувернанткой в утро перед свадьбой».

Таким предстаёт перед нами образ Александры Фёдоровны в те годы, когда она была прусской принцессой, а затем с 1826 года русской императрицей.

В памяти очевидцев того периода жизни Шарлотта представала перед ними «в сиянии миловидности и обаяния», виделась им «феей или окутанной благоуханием нимфой».

Великому русскому поэту представилось возможным открыть «красоту целомудренной души» Александры Фёдоровны, которую он называл «своей религией» и «милым хранителем поэзии».

«Став в 1817 году учителем русского языка юной принцессы, поэт, органически не умевший быть царедворцем, нашёл в ней не столько способную ученицу, сколько родственную душу «чистую, простую, исполненную глубокого чувства». Поэт нашёл в своей ученице «олицетворение высокого дарования с небесной добротой и кротостью». В ней всё прекрасное на своём месте. Её надобно «чувствовать, тогда и знать её, » - уверял Жуковский, как бы защищая свою подопечную от злых языков современников и домыслов поздних биографов. Ведь именно она была первой в русской поэзии удостоена благоговейного титула «гения чистой красоты», заимствованного затем у Жуковского Пушкиным для его прославленного «Я помню чудное мгновенье…»Вот как вспоминает о своём учителе Александра Фёдоровна. "В учителя мне был дан, - пишет она,- Василий Андреевич Жуковский, в то время известный поэт, но человек он был слишком поэтичный, чтобы оказаться хорошим учителем. Вместо того чтобы корпеть над изучением грамматики, какое-нибудь отдельное слово рождало в нём идею, идея заставляла искать поэму, поэма служила для беседы; таким образом проходили уроки. Поэтому русский язык я постигала плохо, и, несмотря на моё страстное желание изучить его, он оказывался трудным, что я в продолжение многих лет не имела духу произносить на нём цельных фраз". Приехав в Россию, принцесса Шарлотта покорила всех чистосердечием, обаянием, грациозностью. Красивое лицо великой княгини, впоследствии императрицы Александры Фёдоровны имело большое сходство с прелестными чертами прусской королевы Луизы, её матери. Графиня Шуазель-Гуфье, увидав в первый раз Александру Фёдоровну, "была поражена изяществом и красотой её стана. Окружённая придворными дамами, она была выше всех их головой, точно Калипсо посреди своих нимф". Немного позднее с восторгом описывал выходы государыни на придворных балах, когда она "колеблясь, подобно лилии крылатой, « входила в тесный круг придворных:

И над поникшею толпою

Сияет царственной главою…

Впрочем, как отмечают очевидцы, Александра Фёдоровна не любила повелевать, и не раз говорила, что слово "приказание" и глагол "приказывать" понятны ей только в устах императора.

Впервые посетив Петербург и его окрестности, Александра Фёдоровна пришла в искренний восторг: «Я поминутно вскрикивала от радости при виде моря, старых деревьев, растущих на берегу, фонтанов в парке!».

Императрице было свойственно романтическое восприятие мира. Её привлекала природа, она любила заниматься растениями. По её воле Александринский дворец был окружён клумбами с розами, георгинами, гвоздиками, флоксами и королевскими лилиями…Всего более ста видов цветов.

К числу достоинств Александры Фёдоровны можно также отнести способности к дизайну. «Неплохо владея карандашом и почти имея ясное представление о том, чего она хочет, Александра Фёдоровна не раз выступала «соавтором-дизайнером» своих ювелиров, портных и прочих мастеров художественного ремесла.

Перед вами эскиз и оригинал ордена «Белой розы». Эскиз сочинила и собственноручно нарисовала императрица. Вот как вспоминает ювелир : «Я смутился - описывает мастер в своём дневнике аудиенцию во дворце, - когда увидел за большим овальным карточным столом всех принцесс королевского дома за кофе и с рукоделием в руках». Взглянув на наброски ордена, которые он придумывал накануне до двух часов ночи, и, очевидно, не удовлетворившись ими, императрица тут же наскоро рисует в дневнике Хоссауэра – вероятно, за неимением под рукой чистой бумаги – собственный вариант, который и положили исполнить.

Праздник «Волшебство Белой розы».

«Смотрю и всё, что мило, на свиданье

С моей душой, к тебе родимый цвет,

Воздушною слетелося толпою,

И прошлое воскресло предо мною»

В воспоминаниях об Александре Фёдоровне, о её юных годах, мы постоянно упоминаем о Белой розе и связанным с её символом – праздником. Хочется рассказать о нём несколько подробнее.

Праздник, получивший название «Волшебство Белой розы» был приурочен ко дню рождения, 13 июля, императрицы и задуман как средневековый турнир с популярными в то время живыми картинками. Белая роза стала символом этого праздника. Инициаторами праздника являлись братья Шарлотты. Главным творческим воплотителем стал изобретательный, «неистощимый на выдумки» герцог Карл Мекленбург – Стрелецкий, бывший дядюшкой королевских детей и духовным отцом почти всех берлинских карнавалов этой эпохи.

Идеей праздника было желание организаторов «перенести его участников в окутанные романтическим туманом времена средневекового рыцарства». По задумке организаторов, праздник состоял из трех частей: рыцарского турнира – "карусели", театра и бала, на котором императрица награждала победителей турнира и артистов. Истоки пристрастия императорской семьи к средневековью уходят к далёкому к 1812 году, когда «шестнадцатилетний кронпринц Фридрих Вильгельм со своими младшими братьями и сёстрами с упоением зачитывался романом барона Фридриха де ла Мот Фуке «Волшебное кольцо». Далёкие времена короля Артура и «Рыцарей круглого стола» под пером писателя преображались в «грандиозные, полные чудесной таинственности картины мира развалин и неприступных замков, трубадуров и бесстрашных рыцарей, посвящающих себя служению Богу и сияющим неземной красотой и благочестием дамам своего сердца».

Эпоха наступающего романтизма ещё ностальгировала по средневековью, образы «царства возвышенного» обретали «магическую власть над новым поколением». Это настроение глубоко коснулось и королевских детей. Увлечение «Волшебным кольцом» «вышло далеко за рамки переходящего детского увлечения. Чары его, соединившись с не по-детски серьёзным опытом собственных немногих, но насыщенных исключительными событиями лет – с наполеоновскими войнами и национальным унижением французской оккупации, с лишениями трёхлетнего изгнания из родного гнезда и ранней утратой матери – стали отправной точкой многих нравственных постулатов, которым они «по-рыцарски» хранили верность всю жизнь».

Это краткая предыстория выбора темы для праздника, а цель его проведения – приезд императрицы Александры Фёдоровны вместе со своим супругом Николаем I на Родину, эта идея, выросшая в грандиозное трехчасовое действо с сотнями участников, с многочисленным антуражем, специально сочинёнными костюмами и декорациями, музыкой и стихотворными текстами была претворена в удивительно короткие сроки.

По воспоминаниям очевидцев, зрелище, которое являло собой праздник, было восхитительно. «Исполненная вкуса роскошь, ослепительное богатство костюмов, красивые, хорошо тренированные кони в богатой упряжи и нарядно вышитых чепраках, осанка рыцарей, стройная композиция кавалькады – всё это надобно было видеть, чтобы получить представление об истинном блеске зрелища, - уверяет летописец – Все действительно чувствовали себя перенесёнными во времена, столь поэтично воспевающие любовь и храбрость».

Как же чувствовала себя та, для которой был устроен этот грандиозный праздник?

«Перед Шарлоттой воскресли не столько времена рыцарей древности, сколько её собственное детство, та блаженная эпоха «Волшебного кольца», когда её юное воображение витало в мире высоких помыслов и красивых чувств, нарисованном Фуке. В дурманящем аромате цветущих лип, разлитом в вечернем воздухе парка, всё ей казалось волшебным сном: «И зримо ей минуту стало незримое с давнишних пор.» .

«Из её детских грёз перед ней гарцевали «настоящие рыцари», в их элегантных предводителях она узнавала родные лица своих братьев…

А что же Белая Роза; нежная Белая Роза? Тайну её суждено было постигнуть тем рыцарям, кто достигнет гостеприимного дворца, где хранится волшебное зеркало. Его магия заключена во взгляде императрицы, под которым оживают картины, несущие эту разгадку»

«Впрочем, значение праздника в полном его охвате в те времена вряд ли осознавалось кем – либо из присутствующих.

Значение праздника велико ещё и потому, что он был не только единственным, но и в своём роде последним в истории придворной праздничной культуры. Как отмечают историки «это был последний триумф старой романтики и аристократического общества эпохи реставрации».

Этот праздник знаменовал начало конца «прежнего, истинного» прусского альянса, ибо с 1830 года политические взгляды прусского короля, отца Шарлоты, и его зятя, русского императора, начнут расходиться и уже не будет внутреннего согласия»

Для самой Шарлотты этот праздник станет лебединой песней её юности, через день, после праздника, 15 июля, расставаясь с родными, она, сама того не сознавая, расставалась и с миром своего патриархального прошлого.

И по сей день реквизит и костюмы, посуда и милые безделушки, специально созданные к этому дню, периодически выставляются в экспозиции Государственного Эрмитажа и Государственного музея-заповедника "Петергоф".

«Ангел – хранитель»

«Мой друг, хранитель – ангел мой,

О ты, с которой нет сравненья»

.

«Впрочем, было одно место на земле, где отблески этого мира сохранялись до последних дней её жизни». Сельский домик – в готическом стиле – коттедж в петергофском парке Александрия был подарком любимой супруге от императора Николая I. «Это был рыцарский дар даме своего сердца».

«Не случайно с этой поры не было на свете уголка, который был бы Александре Федоровне милее этого. Возвращение сюда после сумятицы света воспринималось ею, по собственному признанию, как отрада. Только здесь можно было спрятаться от посторонних глаз и остаться наедине с самым дорогим в жизни: семьёй и воспоминаниями.

Ведь брак с великим императором был для обоих супругов счастливым, до конца жизни они сохранили нежную привязанность друг к другу. Об этом в литературе есть много воспоминаний очевидцев. Николай, по наблюдению зорких дам, «выглядел так благородно и прекрасно, выказывая такое достоинство и искреннее участие… В некоторых местах речей, где говорилось о супружеском счастье и верности, он доверчиво и уверенно переглядывался со своей женой… От наблюдательных взоров не ускользнуло и то, как в театре «государь заботливо поправляет и одёргивает платье супруги» … В памяти многих прочно отпечатались « воспоминания о сиянии славы, которое окутывало тогда благородного императора, о магической красоте его супруги, для которой казалось, никто не имеет такого открытого сердца, как он сам, ибо вновь и вновь его взгляд возвращался к ней и с наслаждением останавливался на её эфирно – чудном облике, что, пожалуй, не часто приходится наблюдать у мужчин десять лет спустя после женитьбы». В одном человеке слились воедино два совершенно разных характера.

Историки отмечают жёсткость и деспотичность Николая I, но все подтверждают его неуклонное исполнение долга пред Россией. В выполнении своей миссии он часто не щадил себя, проявляя волю, напористость, личную храбрость, презрение к опасности.

А в своём доме, у себя в семье он был отменным семьянином, строгим, но вместе с тем и ласковым отцом. В браке с Александрой Фёдоровной у них было семь детей. Их первенец – Александр – стал выдающимся государем России – "царем-освободителем", покончившим с позорным крепостным правом. Своих детей Александра Фёдоровна, помня о своём воспитании и огромной любви к братьям, старалась связать и соединить их и по вечерам проводила с ними время, принимала самое живое участие в их играх. Вот как один из таких эпизодов описывается в книге "Романовы. Триста лет служения России" " … зимой Николай Павлович участвовал в забавах сына (…ввиду Александра) и его товарищей, он любил руководить играми молодёжи и летом, заставляя брать приступом каскады "Золотой" или "Шахматной" гор в Петергофе. Первый прибежавший к коляске Александры Фёдоровны, стоявшей на верхней аллее, получает приз". Привычка участия в жизни детей вошла в обычай царской семьи, и дети императрицы Александры Фёдоровны не проводили дня, не повидав свою мать.

Шли годы. И вот уже по описаниям очевидцев мы видим императрицу в возрасте сорока лет. По описанию маркиза де Кюстина: «трудовой день императрицы начинается с раннего утра смотрами и парадами. Затем начинаются приёмы. Императрица уединяется на четверть часа, после чего отправляется на двухчасовую прогулку в экипаже. Даже перед поездкой верхом она принимает ванну. По возвращении – опять приёмы. Затем она посещает несколько состоящих в её ведении учреждений или кого-либо из своих приближённых. После этого сопровождает императора в один из лагерей, откуда спешит на бал. Так проходит день за днём, подтачивая её силы».

Такой образ жизни, конечно, сказался на здоровье императрицы. По воспоминаниям того же де Кюстина: « Императрица обладает изящной фигурой и, несмотря на её чрезмерною худобу, исполнена неописуемой грацией. Её манера держать себя далеко не высокомерна, а скорее обнаруживает в гордой душе привычку к покорности.

При торжественном выходе в церковь императрица была сильно взволнована и казалась почти умирающей. Нервные конвульсии безобразили черты её лица, заставляли даже иногда трясти головой. Её глубоко впавшие голубые и кроткие глаза выдавали сильные страдания, переносимые с ангельским спокойствием; её взгляд, полный нежного чувства, производил тем большее впечатление, что она менее всего об этом заботилась.

Императрица преждевременно одряхлела, и, увидев её, никто не может определить её возраста. Она так слаба, что кажется лишённой жизненных сил. Жизнь её гаснет с каждым днём; императрица не принадлежит больше земле; это лишь тень человека. Она никогда не могла оправиться от волнений, испытанных ею в день вступления на престол. Супружеский долг поглотил остаток её жизни; она дала слишком много идолов России, слишком много детей императору…»Это был 1839 год. « Все видят состояние императрицы, но никто не говорит о нём. Государь её любит; лихорадка ли у неё, лежит ли она, прикованная болезнью, - он сам ухаживает за ней, проводит ночи у постели, приготавливает, как сиделка, ей питьё. Но едва она слегка оправится, как он снова убивает её волнениями, празднествами, путешествиями и лишь когда вновь появляется опасность для жизни, он отказывается от своих намерений».

Об этом указывает и другой факт. " Зимой 1854 года император вместе с больной Александрой Фёдоровной на время переехали в Гатчину, где, не желая никого видеть, долгие часы проводили наедине. Тоска Николая усугублялась и тем, что снова, в который уже раз, императрица тяжело заболела, и врачи даже опасались за её жизнь. , бывшая вместе с царской четой в Гатчине, записала в дневнике 24 ноября: «Со времени болезни императрицы, при мысли о возможности её смерти, несчастный император совершенно утратил бодрость духа.

Он не спит и не ест. Он проводит ночи в комнате императрицы, и так как больную волнует мысль, что он тут и не отдыхает, он остаётся за ширмами, окружающими кровать, и ходит в одних носках, чтобы его шаги не были слышны. Нельзя не быть глубоко тронутыми при виде такой чисто человеческой нежности в этой душе, столь надменной по внешности. Господь да сжалится над ним и да сохранит ему самое дорогое для него существо в ту минуту, когда у него уже всё отнято". (Из книги Вольдемара Балязина "Тайны Дома Романовых").

Николай I, без сомнения, любил жену, прежде всего как мать своих детей, а, кроме того, почитал в ней императрицу России. «Он неизменно демонстрировал не только подчёркнутую заботливость, но и намеренно не жалел никаких расходов, особенно если речь шла о её заграничных вояжах. Этим преследовал он и политическую цель, когда роскошь и богатство императрицы должны были ассоциироваться в Европе с могуществом и неограниченными возможностями его империи.

Подкупали и человеческие качества этой женщины. В книге Владимира Соловьёва «История России для детей и взрослых», приводится история девочки, которую волею случая привозит в Зимний дворец Николай Павлович, зная, что супруга проявляет большую заботу о беспризорных детях. «Девочка была круглой сиротой. Благодаря заботе Александры Фёдоровны меленькую беспризорницу поместили в Дом трудолюбия, где она не только жила в тепле и довольстве, но и обучалась шитью, рукоделию и другим полезным ремёслам. А в качестве приданого Алёксандра Фёдоровна положила на имя девочки 600 рублей, чтобы, когда сиротка вырастет и выйдет замуж, она могла бы наилучшим образом устроить свою жизнь».

Все эти факты указывают на удивительные человеческие достоинства императрицы. А ещё Александра Фёдоровна любила читать и сама подбирала книги для своей библиотеки. « Ряд шкафов в её библиотеке напоминает хоры средневековых соборов. В них размещалось около тысячи томов на немецком, французском, английском, польском, русском языках. Были здесь сочинения В. Скотта, Дж. Г. Байрона, В. Гюго, Э. Сю, , Ф. Шиллера, , .

В царской семье в вечернее время было принято читать вслух. Детям дарили книги Пушкина и Жуковского.

Что в имени твоём для Ропшинской земли.

« О милых спутниках, которые наш свет

Своим сопутствием для нас животворили,

Не говори с тоской: их нет;

Но с благодарностию: были»

После смерти Марии Фёдоровны, супруги императора Александра I, все учреждения, кои она опекала, перешли к её невестке – императрице и были переданы новому – четвёртому отделению собственной её Величества канцелярии, во главе которого был поставлен секретарь Марии Фёдоровны тайный советник , а все эти заведения было велено впредь именовать "учреждения императрицы Марии".

Со временем в их делах первую роль стала играть императрица Александра Фёдоровна. Какое же наследство ей досталось?

Это были: Воспитательное общество благородных девиц, воспитанницы которого находились в Смольном монастыре, Воспитательные дома в Санкт-Петербурге и Москве, в каждом из которых содержалось до 500 мальчиков и девочек из простонародья – остальные отдавались на воспитание обеспеченным, благонадёжным крестьянам.

Под её опекой находилось Сиротское училище в Петербурге и Сиротское училище ордена Святой Екатерины в Москве, Павловский институт и Акушерский институт – учебно-медицинские заведения в Москве. Повивальное училище в Петербурге, Гатчинский воспитательный дом, Харьковский и Симбирский женские институты. Училище для солдатских детей (мальчиков) в Петербурге, училище для дочерей чинов Черноморского флота в Одессе.

Александре Фёдоровне было чуждо личное честолюбие. Далёкая от желания властвовать, императрица стремилась лишь делать добро и пользоваться своим влиянием для того, чтобы помогать ближним, чтобы облегчать их страдания.

Оказывая большое количество благодеяний, Александра Фёдоровна всегда тщательно старалась скрыть, что эти добрые дела сделаны ею; истина открывалась иногда только по прошествии нескольких лет…Чтобы дать понятие о размерах её благотворительности, достаточно будет сказать, что по кончине её по бумагам оказалось, что ею тратились ежегодно две трети её личных сумм на благотворительность.

Думаю, что именно такими благородными помыслами императрица руководствовалась при своих благодеяниях на Ропшинской земле. Более подробно о них вы узнаете в работах «Приглашаю в путешествие» об истории Ропшинской школы и «Из всех искусств медицина наиглавнейшее» об истории Ропшинской больницы.