РАССКАЗ
Александр КОВШАРОВ
БУБЕН ШАМАНА
Лето подходило к тому цветущему своему возрасту, когда почти все, что должно было отцвести - отцвело, уже обозначились плоды, дозревали семена, торопилась уйти в рост молодая поросль. Природа делала все, чтобы продолжалась жизнь.
В первой декаде августа мы соблазнились идеей побывать на своей малой родине в Куйтунском районе, побродить по тем таежным местам, где прошли детство и юность, забежать на минутку к родным и знакомым да прибраться на могилках, под крестами которых упокоились наши отцы и деды.
Сумасшедший ритм современной жизни и постоянная занятость десять лет не позволяли выбраться на свою малую родину. Хотя нет, два раза пытались прорваться: доезжали до Старых Бродов - оставалось до родной деревушки 18 верст. Дороги нет. Вернее, она была, но разбитая колесами лесовозов до такой степени, что видавший виды "Жигуленок" лишь покрутил "хвостом" от бессилия и с горем пополам развернулся в обратный путь.
Второй раз рванули на УАЗике. Начало лета. Сушь. Пробились от Старых Бродов еще на 14 километров и …успокоились. В тот раз брал с собою сынишку, который спустился в дорожную колею, благо, была без вонючей воды да грязи, и побежал по ней, дабы узнать, где она закончится. Через определенное время повернул назад: колея не кончалась, а наоборот, стала еще безобразней. Издали казалось, что по дороге катится одна Мишкина голова, только она возвышалась над полотном дороги, все туловище надежно укрыла колдобина.
- Нету дороги,- подавил в себе тяжелый вдох Мишка и по-взрослому спросил: - как тут люди живут?
- Живут, вот…раньше эту лесовозную дорогу грейдировали раз в месяц. Ходил автобус от Куйтуна до Таежного Мингатуя два раза в неделю: утром и вечером. Исправно работала почта, магазин, интернат при восьмилетней школе, куда съезжались ученики из соседних сел и леспромхозовских участков: из Хайрюзовки, Бузулука, Новых Бродов, Катагирова. Работал фельдшерский пункт, сельский Совет, библиотека, клуб.
В годы подъема целинных и залежных земель мощные гусеничные трактора корежили вековую тайгу, валы огромных полусгнивших лиственниц и сосен, перемешанные с землей, поросшие кипрейником, с далеких 50-х годов только-только успели прибрать к началу развала Союза. И, тем не менее, путем героических усилий, отвоевали у тайги две с половиной тысячи гектаров. Разодрали землю с целью вести полеводство, возделывать зерновые и кормовые культуры.
Рабочие руки в пору социализма здесь были нарасхват: часть мужиков трудилась в совхозе, часть предпочла леспромхоз, другие устроились в химлесхозе, рассчитывая на хорошие заработки. Землю обрабатывали из рук вон плохо, сеяли в июне, убирали в октябре.
- Ну, да ничего-о-о, - зубоскалили охотники, - медведю, козам, глухарю тоже чем-то питаться надо. С землей работали плохо, зато план по лесозаготовкам выполнялся исправно, потому и следили за дорогой, по которой везли древесину. И была она единственной артерией в море тайги, связывающей живущих здесь людей с районным центром. Отсюда все желающие ездили в тайгу за черемшой и ягодами. Легко добирались даже на легковушках, поскольку трасса была "хоть боком катись".
В тот раз нам тоже ну очень хотелось набрать ягод. В отдельные, наиболее урожайные годы, тайга с лихвой запасалась вкуснейшей черникой, голубицей, а по темным боровым участкам, среди красивейших вековых сосен доспевала брусника. Как правило, в такие годы был урожай и на кедровые орехи.
Уцепились за идею крепко. Перво-наперво уговорили на хороших условиях знакомого парня с аларской стороны. У него был УАЗик. Неразговорчивый, спокойный, рассудительный бурят с большим удовольствием согласился с одним условием не курить в салоне вездехода, за которым он ухаживал, как за малым дитем.
- Да ты что, Баир, - изумился друг Колька, который и минуты не мыслил себя без сигареты,- как с опухшими ушами ехать?
- Поедешь на запасном колесе,- не то в шутку, не то всерьез, отрезал Баир и отвернулся, показывая, что разговор окончен.
Решили ехать втроем: я, друг Колька и Баир, куда ж без водителя? Однако, за день до назначенного срока выезда из Кутулика, когда запаслись горючим, продовольствием, алюминиевыми флягами с горбовиками да совками, в гости нагрянули два знакомых офицера-отпускника и за хорошим угощением напросились взять их с собой.
- Мы - не буйные, - уговаривал подполковник, разрешивший называть себя Петровичем,- мы - тихие…
- Ми так тайгу любимо…- вторил Петровичу майор - украинец по национальности, который по возрасту давно должен быть генералом, но из-за чрезмерной любви к водке, по службе полз медленно. Да и сам сильно не стремился что-то менять. Семьи у него не было, после того как отработал в спасателях, разбирая завалы Чернобыльской атомной станции. Все родственники проживали на беспокойной Украине. Звали майора Эдуардом, сослуживцы - Эдькой. Острый на язык друг Колька окрестил того на жеребячий манер - Гнедька…
- Ми так тайгу любимо, - повторил Гнедька, - тильки не бачимо йее…
Посовещавшись, решили взять с собой и военных отпускников, благо, у тех отпуска по два месяца, а денег - полные карманы. Одного Гнедьку предупредили не путаться под ногами, вести себя прилично, как и положено российскому офицеру, а взамен обещали показать настоящую сибирскую тайгу.
- Добре,- согласился майор Гнедька, - ми тихие…побачимо…
***
Вспомнился случай, когда в Мингатуй - Таежный были направлены из Батаминской конторы химлесхоза в качестве простых рабочих настоящие украинцы с Ивано-Франковской области. Ехали не за туманом и за запахом тайги, а за хорошим заработком. Добравшись на перекладных, а это почти 150 верст от Зимы, цивильно одетые дядьки нашли в деревне мастера участка, который должен был их встретить. И не только принять, а определить объемы работ, показать, как правильно работать вздымщику и сборщику живицы - янтарной смолы, которую сбирают в сосновом бору. Не так просто освоиться с хаком - основным орудием труда вздымщика. Именно он нарезал им на очищенных от коры стволах оранжевых сосен своеобразные глубокие канавки, издали смахивающие на грудную клетку исторического животного. Труд адский.
По главному вертикальному желобу стекала "кровь" сосны - вязкая и тяжелая смола, которая набиралась в специально установленные железные воронки. Говорили, что живицу применяли в медицине, военной области, парфюмерии, из той же живицы изготавливали канифоль. Работа в химлесхозе - одна из самых трудоемких. Многие вздымщики к концу сезона так и оставались на какое-то время со скрюченными пальцами рук, которые весь сезон не выпускали хак. Сборщик день за днем обходил свои участки с ведрами, которые от тяжести смолы мало походили на ведра: вытянутая ручка, обвязанная тряпьем, чтобы не резало пальцы, сжатые смолой стенки, обляпанные листьями и живицей, которой наполняли деревянные бочки. Раз в неделю приходил ЗИЛ-157-й, только этот "крокодил" мог проползти по колее и таежному бездорожью, и шофер привозил продукты, почту, новые бочки.
Наполненные живицей бочки, по четыреста килограммов каждая, загружались на кузов и, шофер, объехав участки, с полным кузовом живицы потихоньку тащился в Зиму. Жили работяги в зимовейках, которые сами же и рубили вблизи родников или таежной речушки, где водилась рыба. Чистый воздух, раздолье, сосновый бор с брусникой были совсем не в радость подписавшим договор рабочим.
В тот раз мастер, дабы побыстрее отвязаться от необычного вида и говора рабочих, которые с одинаковым интересом и любопытством таращили глаза на ель, сосну, осину, лиственницу и белоствольную березу, "сплавил" их на отдаленный участок, подальше от деревенских соблазнов, да чтоб не сбежали и не мозолили глаза. Для успокоения совести выдал "хохлам" тушенку, макароны, соль, спички, курево, пожертвовал пять мешков картошки из своего подполья и, благославив на хорошую работу, покачиваясь от изрядно выпитого самогона, сказал:
- Счас зима…самое время подготовить сосну к работе…для этого надо отгрести от каждой лесины снег… снять кору до камбия и …с Богом! Чем больше подготовите, тем больше возьмете смолы летом, а значит, и денег…
Новоявленные химлесхозовцы возвратились в село дней через десять. Пришли к мастеру. Отогреваясь у железной печки, они, все как один начали молча высвобождать руки, обмотанные всевозможным тряпьем и, старший из них, скривив губы, раскрыв грязные руки, показывая в кровь избитые ладони, в черных мозолях, слившихся в одно кровавое месиво, выдал:
- Не можно робыть.
- Желтое дерево хорошо шкурится, - начали наперебой объяснять трудяги,- на черном дереве кора в четверть толщиной…такое огромное, но снять кору еще можно.
- А белое дерево совсем не шкурится,- упавшим голосом просипел щупленький хохол и …заплакал.
- Вы чо, с березы живицу гнать собрались,- вспылил мастер и минут на пять ушел в гомерический хохот.
***
Баир подъехал в пять утра. Быстренько загрузились, и, покурив перед посадкой, тронулись в далекий путь. Ухоженный УАЗик, идя по асфальтовой трассе, влетал на любой подъем как необъезженный мустанг. Перед Тыретью курящие спутники больше терпеть не стали. Приказали Баиру остановиться. Вышли на свежий воздух. Закурили. Минуты через три скрипнула задняя дверца вездехода и не совсем трезвая голова российского офицера, обещавшая не путаться под ногами, пытаясь вытянуть своё пьяное тело из машины, начала диалог с вопроса: - Вже тайга? Ответом ему послужили чисто русские выражения непечатного содержания, сдобренные смехом. Отдохнули. Угнездились по местам. Баир запустил двигатель и бросил привычный взгляд на зеркало заднего вида. Шел поток машин в попутном направлении, в какой - то миг в зеркале отразилось почти черное раскосое лицо старца, изрезанное глубокими, как раны, морщинами. Патлы черных, под смоль, волос, тронутые сединой и древностью, сливались с непонятного покроя мехом головного убора, на котором поблескивали серебряные монеты и фигурки животных с колокольчиками.
От увиденного, спокойный по жизни, Баир вздрогнул, казалось, остановилось сердце, и он от страха закрыл глаза. Через мгновение открыл их - видение исчезло. В зеркале отражались только мчавшиеся по тракту автомобили. Непонятно зачем, ошарашенный водитель обвел всех пассажиров взглядом, глубоко вздохнул, выбрал подходящий момент, выехал на шоссе и влился в общий транспортный поток.
Во время поездки вполне объяснимая радость от предстоящей встречи с родными и всем, что связывает с малой родиной, переполняли сердце. С Колькой стали вспоминать случаи, события, имена, жизнь и судьбы близких нам людей.
Господам офицерам было неинтересно. А чтобы скука совсем не изгрызла героических душ, они распечатали очередную бутылку водки и по - очереди прикладывались к ней, роняя с губ капли вонючей жидкости. Лишь только стук зубов о стеклянное горлышко со спиртным свидетельствовал о том, что грусть у офицеров всерьез и надолго.
Следующий привал устроили за Кимильтеем, есть такой большой поселок у московского тракта, сразу за Зимой. Отъехали в молодой соснячок, что растет по обе стороны московского тракта, перед самым спуском к мостику, по которому легко пересекаешь речку Кимильтейку. Бежит эта речушка, торопится, чтобы отдать свою красоту и прохладу полноводной Оке. На удивление соснячок оказался чистым от мусора и всевозможного хлама. Радовали глаз желтые шляпки маслят, кое-где раскрасневшись от скромности, грелись на солнышке коротконогие рыжики.
Решили развести небольшой костер, согреть в походном чайнике воды, обжарить колбаски да и позавтракать. Подкрепились. Закурили. Снова протяжным мягким скрипом отозвалась одна из задних дверей вездехода, и уже совсем не трезвая голова знакомого российского офицера - отпускника, Гнедька, вновь задал так хорошо знакомый вопрос:
- Вже тайга?
А от костра донеслось:
- Иди, покушай, - будет тебе тайга.
- Та не беспокойтесь, к вечеру нажрусь,- определил свои боевые возможности Гнедька,- я ж с курятиной. И он выудил из кармана пачку сигарет. Подполковник Петрович в разговоре не участвовал: героически спал. А мы отдохнули и тронулись дальше. Баир, с некоторой долей осторожности и опаски, по привычке, глянул в зеркало заднего вида и выехал на тракт. От старого московского тракта мало что осталось. Сейчас он, претерпевший ряд существенных изменений ремонта и строительства, радует глаза и сердце. И хотя наплыв всевозможной техники солидный, за день в одну сторону проносится, по словам знающих людей, более 30 тысяч авто, новая дорога тяжести нагрузок пока еще не испытывает.
С песнями, запевалами которых каждый раз становились господа офицеры, быстро докатились до Куйтуна. Гнедька, перед тем как дозаправить машину бензином, приказал сделать остановку у гастронома:
- Как я в тайгу голодным поеду? Нерешенный вопрос и стал причиной остановки. Из пищевых продуктов, закупленных офицерами, рабочие гастронома вынесли и загрузили в багажник только два ящика водки.
- И все? - Мы раскрыли рты. Мозговые извилины упрямо не хотели воспринимать невероятное за очевидное и…наоборот.
- Как я в тайгу голодным поеду? - стоял на своем Гнедька, - ничего…съедим…Под самую горловину бака заправили технику, и, бросив оживленную трассу, от Куйтуна повернули на север, оседлав дорогу на Барлук. До родного села оставалось 60 верст. Легко проехав 15 километров, резко свернули влево на объездную дорогу, по которой раньше ходили лесовозы. Она несколько сокращала расстояние.
Через три часа непрерывной "скачки", а главное, без перекуров, протряслись основную часть дороги. Расхристанная лесная дорога в последний раз вильнула затяжным поворотом и подбежала к крайней избе родной деревушки, которой свои убогие объятия пришлось распахнуть в сумерках. Нас не ждали. Деревня утонула в тишине и сонном покое. Решил заночевать у родного дядьки Николая Алексеевича, поскольку родители оставили бренный мир еще 20 лет назад, а в родительском гнезде проживали совсем чужие люди. Вежливый и гостеприимный по натуре, Николай Алексеевич, с торопливой поспешностью поставил на плитку сковороду с салом, нарезал лука, хлеба, картошки в мундирах, открыл банку консервов и выставил бутыль самогона.
Баир только вздохнул тяжело и вышел на улицу, дивясь, как могли поселиться здесь люди среди сплошного моря тайги. Офицеры же, не боясь застольных трудностей и умеющие приспосабливаться к любой ситуации, лишь улыбнулись. Набрав полной грудью чистый воздух, выдохнули застоявшийся запах перегара и, распрямив плечи, с удовольствием уселись за стол, удивляясь скудности деревенского быта и продуктов. Не в меру разговорчивый, Николай Алексеевич, поминутно объяснял, как он рад так нежданно объявившимся гостям.
А я подумал: "И возможности хорошо выпить". Поскольку хорошо знал, что жена его, Анна, держала своего суженого “насчет выпить” в ежовых рукавицах. Новость о нашем приезде вмиг разлетелась по селу, но еще большей неожиданностью для коренных его жителей стало сообщение, что за рулем автомобиля сидел бурят. Людей такой национальности здесь отродясь не видели, а потому к дому Николая Алексеевича стали подтягиваться местные жители и, засвидетельствовав свое почтение, старались пожать Баиру руку, а сами с нескрываемым любопытством рассматривали его лицо.
Это ж надо,- судачили они, - какие люди на свете бывают…чудны дела твои, Господи.
Баир, вначале, хохотал. Видя, что поток человеческого любопытства не уменьшается, нахмурился и присмирел. Затем ушел в избу, присоединяясь к приветливой компании. Наиболее любопытные мужики притащились за ним следом.
- Счас вы пьяного бурята увидите,- психанул Баир, беря в руки стакан с самогонкой,- устроили тут смотрины. В зверинце, что-ли?
Мало-помалу народ успокоился и, обсуждая новость, все разошлись по домам.
- Дядя Коля, а ведь мы за ягодой приехали,- объявил я родственнику.
- Хорошее дело. Собирайте. Места ты знаешь. Можно прямо за огородами голубицы набрать в Кучаковом ельнике.
- А поихалы, побачимо…не то попросил, не то приказал вездесущий Гнедька,- а то с вами, пропойцами, и тайги не увижу… От такой наглости у всех округлились глаза. Выехали за деревню. Проселочная дорога, углубившись в редкий березняк с одиноко стоящими огромными лиственницами, круто свернула вниз к ключу, оставив справа освещенный солнцем сосновый бор, и потянулась к стеной стоящему и ощетинившему копьями вершин ельнику. Потянуло болотной сыростью, ленивой прохладой, запахом дурманящего сознание багульника, гниющих деревьев и откровенно прелым воздухом.
Бросили на сухом месте УАЗик. Пошли по натоптанной тропинке, которая змеей вилась по удивительной красоте мху, когда нога утопала в нем по колено. Еще сильнее запахло багульником и потянуло в сон. Стали попадать невзрачного вида кусты голубицы, диву даешься, как на таких тонких веточках с бледно - желтыми листочками смогли вызреть рясно усыпанные ягоды небесного цвета.
К их сбору молча и дружно приступили всей компанией, но уже через пару минут поняли, что желтобрюхие таежные комары, мошка и оводы давно поджидали изнеженных цивилизацией людей. Те комары отличаются от городских не только размерами, городские вначале напищатся, будто спрашивая разрешения на каплю крови. Таежные втыкаются слету, без писка и предисловий к разрешению насытиться.
Через полчаса сбора ягод с такими помощниками стало ясно, что гнус нас, в буквальном смысле, жрет без стеснения, стыда и совести. Да и правильно: приехали неподготовленными, без накомарников, репеллентов, практичной одежды и обуви. У одних офицеров они не пробивали защитные гимнастерки, зато в полную силу накинулись на незащищенные руки, лицо, шею, заставляя тех больше размахивать конечностями, чем собирать ягоды. Я прямо загляделся на их не вполне ритмичный "танец с саблями", какой обычно исполняют папуасы из племени "ням - ням".
- Ой, мамочки мои,- потеряв терпение, взмолился Гнедька и бегом кинулся к оставленному в стороне УАЗику,- зачем мени такая тайга?
Еще через минут двадцать сбор ягод закончили все желающие полакомиться дарами тайги. С опухшими ушами и рожами, жадно посматривая через стекло автомобиля на плантацию голубичника и осыпая "благодарностями" ненасытных комаров, поехали назад в деревню.
- Они ж как "мессершмиты"- нашел сравнение Петрович.
- Какие вы нежные,- улыбка не сходила с губ Николая Алексеевича, - надо же: комаров испужались, а мы как здесь живем? Жаль, что вы не сообразили взять с собою несколько бутылок водки - и собирать ягоду не нужно было бы. Наши девки да бабы без работы сидят уже сколько лет. Летом набирают грибов, ягод, выходят с ведрами на дорогу и, если повезет, если будет какая подвода до райцентра, то продадут. Все никакая копейка в доме. А за водку - всегда, пожалуйста, почему нет?
Гнедька с Петровичем слушали дедовы рассуждения, раскрыв рот.
- Наберуть ягод за горилку? - переспросил Гнедька, надкусил ароматный огурец и быстро-быстро задвигал челюстями, будто пережевывал информацию.- Согласны! Новая весть о бартерной сделке обошла деревню с быстротой молнии. Часов через шесть, ближе к вечеру, подошла первая женщина с полным ведром ягод, аккуратно повязанным чистым платком - одна из привычек местных жителей, чтобы не дай бог, не рассыпать ненароком.
Сошлись на литре. Еще две женщины так же с полными ведрами пришли, примерно, через час. Три ведра почти наполнили первую флягу.
Переночевали на дедовом сеновале. К 11 часам утра у калитки в ограду Николая Алексеевича толпились пять моложавых женщин, желающих сбыть товар. Через полчаса офицеры наполнили и вторую флягу. Еще через час притащился непонятного возраста седой мужичонка и, не торгуясь, отдал ведро ягод за бутылку.
- Ну, сейчас не дадут вам покоя, - предупредил Николай Алексеевич, - лучше уезжайте куда - нибудь. Можно на речку, отдохнуть да порыбачить, а можно за Хайрюзовку, где наберете еще и черники, там и кедрачи рядом. Идея очень понравилась нам с Колькой, поскольку бывали там и знали, о чем речь. Баир тоже сидел с глазами, полными желанием углубиться еще дальше в лес. Одни господа офицеры на правах хозяев, выкупивших хороший товар, никак не хотели отходить от фляг с голубицей, кривили губы.
- Петрович, - тянул Гнедька,- наще нам тайга с комарами?
- Езжайте, езжайте,- настаивал Николай Алексеевич,- не пожалеете. А фляги здесь оставьте. Пока будете в тайге, мы ягоду переберем от листьев.
Дорога от Гривенского моста потянула резко вверх, изрядно разбитая лесовозами, она позволяла нам вдоволь насмотреться на красоту таежных просторов, неброская красота которых сжимала сердце. Как будто невидимый художник расписал эти красоты, где зелень нетронутой тайги сливалась с синью небосвода, и глубокие лесные распадки, сливаясь с далью, тоже имели белесо - синюю окраску. Цветы, разнотравье, дурманящий свежий воздух, насыщенный свежестью, ароматами и сосновой хвоей, пьянили сознание.
Однако вскоре картина художника сменилась совсем другим видом, какой оставил в погоне за прибылью человек разумный…с топором. Огромные площади сплошняком вываленной тайги, кучи безобразного хлама, изуродованная гусеницами тракторов земля и …жуткая кладбищенская тишина стояла на месте побоища. Другого слова и не подобрать. И в избиении вековых, некогда красивых сосновых боров, победителем вышел человек разумный, человек, любящий свою природу и Родину.
Настроение упало до самой Хайрюзовки - последней деревушки в море тайги по нашей стороне. Составляли ее два барака, десяток изб, в которых проживали семьи таежных жителей на берегу лесной речки. Берега эти утонули в жгучих и непроходимых зарослях дикой смородины, жимолости, разновозрастной поросли черемухи и бог весть каких еще растений, начиная от пихты с сосной и заканчивая стланниками. Все это великолепие было скреплено буреломом, когда переспелые стволы лиственниц, сосен, ели во время непогоды с грохотом летели через речку, образуя природные переходы на другую ее сторону. Так что по берегам речки сильно не походишь, потому охотничьи тропы до зимовьев были проложены выше, через сосновые боры, в подстилках мха которых грелись брусника и толокнянка, скрывая своими листьями от любопытных глаз желтые маслята и сухие грузди.
Хайрюзовка оказалась мертвой. Часть домов были разобраны и вывезены, с других сняли шифер и выдрали полы с потолками, и теперь они пустыми глазницами окон смотрели на белый свет. Кругом уныние, запустение, сорванные с петель двери домов, настежь раскрытые калитки усадеб, давно впустившие беду в свои ограды. Одна крапива в рост человека радовалась возможности почувствовать себя хозяйкой на долгие десятилетия.
Даже деревенская дорога успела зарасти подорожником, свинороем и луговым мотыльком. Навевая тоску, один лишь ветер до одури наигрывал разбитой форточкой, раскачивая ее на ржавых петлях на одном из уцелевших окон крайней избы.
- Тут даже комаров нет,- удивился Гнедька,- давай отсюда…
Отъехали еще на десять верст, свернули в красивейший и чистый сосновый бор, благополучно миновали довольно большой участок заболоченной местности и вырвались на следующий хребет уже другого бора. По молодости я был здесь один раз и знал, что на этом месте всегда хорошо росла черника. Встретила нас лесная избушка, давно обжитая, по одному виду можно было судить, что народу здесь побывало много, но гостили люди, а не свиньи, как это часто бывает. Об этом свидетельствовали порядок, ухоженность, большое количество пепла на месте костра, с любовью сооруженные, стол, лавки для сидения, хоть и сделанные из подручных материалов. А отсутствие окурков, стекла и пустых банок говорило о культуре этих людей, их желании еще раз побывать на этом месте, которое считали родным домом. Даже рядом стоящие деревья не были срублены на дрова.
Отаборились и мы. Развели костер, поставили на стол нехитрую снедь, майор в отпуске, Гнедька, сходил за своими продуктами. Любопытства ради я отошел немного от зимовья и сразу же угодил в нетронутые заросли глядевших на мир многочисленными черными глазами ягод. Черника! Расхотелось даже идти к столу, но компания - есть компания, традиция - есть традиция, а они живы сплоченностью. Вечер посвятили незабываемым впечатлениям, радости от общения с природой, и уже в совершенно новом качестве ушли в объятия теплой и ласковой августовской ночи.
С раннего утра, несмотря на обильную росу, бросились на сбор ягод. За день каждый набрал, без малого, по два ведра. Больше жадничать не стали. Вечером снова гостеприимный стол пригласил продолжить тему начатого вчера разговора. Майор в отпуске, Гнедька, сходил за своими продуктами. Беседа оказалась гораздо оживленней, ибо настроение от удачной поездки летало выше сосен. Прохлада родниковой воды, таинственный шепот листвы, потрескивание раскаленных углей костра и испеченная в золе картошка согревали душу, бодрили и наполняли весельем сердца.
Добротно сложенное зимовье, крепко сколоченные нары, устланные высохшим мхом, слепочек оконца и железная печь на земляном полу стоили большего, чем отдых на дорогущем курорте. Нам и этого хватило. Не зря же эта поездка так крепко сохранилась в памяти.
Аккуратный в разговоре и поступках, Баир, ранним утром набрав воды и достав из аптечки бритвенный прибор, пристроился у автомобильного зеркала побриться и привести себя в божеский вид. Напевая мотив простой песни, он уже заканчивал несложные и привычные манипуляции по удалению недельной растительности на лице. Вдруг исчезли все звуки, не стало слышно пенья птиц, вообще замерла жизнь со всеми красками и своим присутствием в этой жизни. Как будто холодной изморозью покрылась зеркальная поверхность стекла, могильным холодом повеяло от обычного зеркала и, через мгновение вместо своего Баир увидел лицо того старца, который сопровождал нас вначале поездки от степей Алари. Плотно сжатые губы, впалые щеки с редкими, чуть рыжеватыми жесткими волосами, седые брови, наехавшие на черную пропасть глаз, спрятанных в бездонную пустоту потустороннего мира, что веяли вечным покоем. Головной убор, какой одевали древние шаманы, грозно подчеркивал суровый вид старца.
Наконец губы его шевельнулись и, скорее всего внутренним чутьем, Баир уловил: - Домой…домой…скорее…
Через шесть часов наш УАЗик уже стоял у ворот Николая Алексеевича. Погрузив фляги с голубицей и наскоро попрощавшись, поблагодарив его и жителей родной деревни за гостеприимство, мы тронулись в обратный путь, обсуждая сбивчивый рассказ Баира, который еще в лесу отважился сказать правду. Выходило, что с давних времен в его роду были шаманы, имели родовые деревья и многое другое, что положено их умению и власти.
- Не зря он ходит за мной, - сделал вывод водитель, не забывая следить за дорогой.
Аларский район.
Ходко переваливаясь с пригорка на пригорок, измученный дальней дорогой, наш УАЗик упрямо убегал от закатных лучей солнца. За день небесное светило так нагрело широкую степь, что открытые форточки машины пропускали обжигающий жар, а не прохладу.
Чуть в стороне от проселочной дороги, в низине, ближе к одиноко стоящим столбам, по которым угадывались какие - то строения, высохшему руслу некогда бившего здесь родника, показались два человека, одетых в темную камуфляжную форму. Склонив головы, они, казалось, тщетно искали потерянное. - Здесь раньше, в древности, стояло бурятское селение,- обронил глухие слова Баир,- не иначе - родственники. Лихо крутанув баранку, Баир подкатил к камуфляжникам, обдав тех пылью, нагретым и потревоженным воздухом, смешанным с парами отработанных газов от двигателя.
Вышли из машины все, делая вид, будто отдохнуть и перекурить да размять ноги, хотя сами с нескрываемым любопытством рассматривали тех, кто заинтересовался землей и памятью живших здесь людей. Перед нами стояли обыкновенных два солдатика: ничего особенного ни в одежде, ни в лицах, если бы не современные металлоискатели в крепких юношеских руках.
- Шо, хлопцы, заминировано? - с ехидцей спросил Гнедька, - дай, побачу… и он склонился над прибором по обнаружению в земле всевозможного металла. Рослый солдатик в форме, но без знаков отличия, легко отстранил того в сторону.
- Нельзя. Казенная вещь. Нам за них головы открутят.
- А здесь чего ищете?
Ни слова не говоря, солдатик молча выудил из многочисленных карманов кожаный кисет, в каких раньше заядлые курильщики хранили самосад или махорку, и вынул из него горсть монет. Даже по первому взгляду было понятно, насколько древние эти древние знаки. Одни - позеленевшие, другие - с синим отливом, покрытые вековым налетом, потерянные в разное время и при разных ситуациях, явились на свет божий благодаря стараниям таких вот солдатиков.
- Это ж сколько им лет? - нашему удивлению не было конца. Бережно брали эти древние монеты и с нескрываемым, почти детским, любопытством рассматривали чеканку, выгравированные силуэты лиц, дат, вензелей, букв.
- Это все для себя? - задали вопрос.
- Если б для себя, - усмехнулся солдатик и вновь достал полпригоршни уже других монет,- мы даже цены им не знаем. На черном рынке тоже…
- А для кого?
- Для отцов - командиров части. Они и металлоискатели выдали. - А нам чего? Служба идет. Обещали не обидеть в званиях, и домой хорошие отзывы и благодарности отпишут.
- Шо, все паразитам отдаете?
- Да не-е, - замялся солдатик,- кое - что и себе оставляем… Видя наши вытянутые лица и желая произвести эффект, солдатик поднял штанину армейских брюк и из-за голенища бутцев выудил другой мешочек, но только совсем маленький. Дернул за капроновый шнурок, открыл его и на загоревшую ладонь высыпал содержимое.
- Косые лучи заходящего солнца ослепительным блеском заставили вспыхнуть червленое золото монет, сломанных сережек, чуть тронутых временем серебряных украшений с камнями.
- Убери, - попросил Баир, - глаза слепит от желания иметь их у себя, - убери, пожалуйста. Гнетущую тишину той минуты нарушил звонкий голос второго солдатика, который отрешенно стоял поодаль и постоянно пытался что-то сказать.
- А я вчера чего отыскал! И заторопился рассказывать, будто боялся, что его перебьют. С утра одни черепки битых чугунов да хлам попадались, прибор ведь свой голос имеет на разное железо,- захлебываясь говорил боец. А тут на разные голоса давай насвистывать. Начал обкапывать землю саперной лопатой и вырыл…чо думаете? Видя, что слушатели и не пытаются отгадать предмет находки, сдался.
- Хрень какую - то с колокольчиками…да вон она на пне лежит. Кому она нужна - то. Вмиг побледневший Баир, ни слова не говоря, бросился вниз к корявым и тощим березкам, среди которых действительно находился трухлявый пень, заросший травой, и дрожащими руками поднял с него шаманский бубен. На нем сохранились все орнаменты по бересте, резные символы, время пощадило и выделанную кожу, что была натянута на обруч.
Тряхнул бубном и несколько раз ударил по нему рукой. Шаманский атрибут издал непередаваемые звуки, которые вобрали в себя треск падающего от старости дерева, гул дальнего раската грома, стон разбивающихся об острые камни перекатов воды.
- С собой возьму,- прошептал Баир,- я знаю, чей это бубен. С этими словами он и взаправду пошел к машине и, открыв багажник, бережно уложил реликвию. Достал вещмешок с продуктами и походный чайник, влил в него из фляги родниковой таежной воды и со всем этим грузом вернулся назад.- Давайте, быстро огня, ужинать будем. Солдатики, будто получив команду, бросились один собирать хворост, второй принес свой солдатский вещмешок, а на плащпалатку высыпал все его содержимое: тушенку, сгущенное молоко, хлеб, рыбные консервы, колбасу, напитки, кофе, сахар.
Ничего себе, как вас отцы - командиры снаряжают,- улыбнулся Колька,- видать и вправду дело прибыльное копаться на старых стойбищах!
Походный чайник еще не совсем расплевался носком кипяченой воды, а молодые люди жадно принялись за еду. Разлили по кружкам чай, добавили молока и с новой силой налегли на продукты.
Вмиг налетевший порыв холодного ветра прочь отбросил пустой чайник, нарезанный хлеб с колбасой, разметал конфеты. И тут же раздался ужасающей силы раскат грома.
- А где тучи? - все с удивлением уставились на чистое небо. Бледный Баир молча отошел от потухшего костра, подобрал чайник и сказал:
- Снова разожгите….я воды принесу…Однако вернулся ни с чем.
А бубна нет, - объявил Баир.
- Кто взял?
- Да успокойтесь, чей бубен - тот и взял. И немного погодя добавил:
Он его так долго искал…
