Антропологический кризис (стр. 5 )

При том, что в той либо иной форме теории денег, очевидно, существуют ровно столько, сколько существуют и сами деньги, с наступлением эпохи капитализма начинается период, когда в изобилии начинают появляться как принципиально новые монетарные теории, так и кардинально переосмысливаются старые. Капитализм породил не менее двух десятков значимых денежных теорий — по сути, каждый этап его развития порождал и свое понимание природы денег, которое куда чаще отрицало, нежели дополняло предыдущие. При этом вплоть до середины XIX века положение дел было таково, что теория скорее догоняла практику, существенно на нее при этом не влияя — каждое очередное понимание денег, как правило, формировалось в качестве дескрипции уже примененных и апробированных монетарных практик, тем самым легитимизируя их на уровне теоретического дискурса.

Так, развитие капитализма в Европе предварилось первичным накоплением в итальянских городах государствах, но фактически началось с новацией генуэзских экспатриантов-банкиров, создавшими в 1407 году первый в истории Европы банк современного типа Casa di San Giorgio и начавшими использовать деньги в качестве товара. Это использование довольно быстро потребовало «хороших», т. е. неизменных во времени денег, которые бы задавали общую шкалу ценовых соотношений, что и было сделано уже в середине XV века введением генуэзцами lira di buona moneta или moneta di cambio, золотых монет фиксированного веса.[9] Эти практики были отрефлексированы в XVI веке металлической теорией денег У. Стэффорда и Т. Мэна, в рамках которой деньги понимались как богатство, а золото и серебро — как его квинтэссенция.

Появление в Европе вследствие испанских и португальских колониальных завоеваний в Америке в конце XV — начале XVI века потока серебра и золота вызвало повсеместный рост цен. В результате в середине XVI века появилась количественная теория денег Ж. Бодена, впоследствие в XVIII веке развитая Д. Юмом, Дж. Милем и Ш. Монтескье, в рамках которой деньги определялись как средство обращения, стоимость которых определяется их количеством.

Становление национальных государств в XVII-XVIII веках довольно быстро породило широкую практику выпуска бумажных денег (банковских расписок), резко увеличившую способность государств влиять на процесс ценообразования. Это сформировало понимание денег как производной от функции государственной власти в рамках номиналистической теории Дж. Беркли и Дж. Стюарта, закреплявшей за государством право создавать деньги и определять их стоимость. Мануфактурное производство и последовавший за ним промышленный переворот, вызвавшие появление рабочего класса, породили понимание денег как способа измерения затраченного на производство общественно полезного труда в рамках трудовых теорий денег П. Буагильбера, У. Петти и Д. Рикардо.

С середины же XIX века картина начинает заметно меняться. Начиная с марксизма, теория, в известной степени оставаясь дескрипцией возникающих помимо нее практик, все в большей мере начинает претендовать и на их нормативное формирование. Более того, эта нормативность отнюдь не ограничивается вопросами собственно денежного оборота: марксизм, предположив возможность довольно радикального переустройства всех сфер жизни общества путем внедрения определенной структуры экономических отношений, по сути, обосновал возможность исполнения деньгами функции всеобщего и универсального регулятора. Не заставившая себя ждать попытка его практического внедрения продемонстрировала принципиальную реализуемость такого подхода, и с этого момента такое понимание денег и стало утверждаться в качестве всеобщего.

На самом деле, все последующие денежные теории, возникнувшие после марксизма, в этом плане с безусловностью могут быть квалифицированы как производные от него: они не только не сгенерировали иного понимания природы денег, но и исходили из него как из единственно возможного. По сути, они представляют собой попытку отделения теоретизированного марксизмом монетарного инструментария от марксистской телеологии социального конструирования, и даже от какой бы то ни было телеологии вообще, более или менее удавшуюся, и только в этом плане могут полагаться некоей альтернативой марксизму. Именно такое направление мысли, впрочем, вполне понятно и объяснимо: в отличие от Маркса, перед постмарксистскими теоретиками стоял теоретический вызов отнюдь не трансформации общественного устройства, а напротив, сохранения статус-кво, вследствие чего марксистский инструментарий, обретая, таким образом, самостоятельное существование, попросту встраивался в существующие социально-экономические конструкции.

Тут важно отметить, что на теоретическое предложение такого рода в тот момент существовал и сильнейший прагматический политический запрос, в итоге крайне затруднивший дальнейшие теоретические поиски в реально альтернативных марксизму направлениях. Дело в том, что с появлением крупных промышленных производств и, соответственно, формированием нового класса промышленных рабочих, изначально представлявшего собой не что иное как взрывоопасную массу вырванных из лона традиционной культуры и тем самым десоциализированных крестьян, национальные правительства повсеместно и в полной мере столкнулись с тем, что Ортега-и-Гассет впоследствии назвал вызовом «восстания масс».[10] Революция в России 1917 года продемонстрировала как неминуемость проявления этого восстания в той либо иной форме, так и применимость марксистского инструментария к обеспечению контроля над ним. С этого момента широкое практическое внедрение марксистского монетарного метода стало по сути предопределенным: вопрос был отнюдь не в необходимости его практического использования, которая как раз представлялась очевидной, а в изыскании возможности, используя его, получать противоположные марксистской модели результаты, а именно — сохранять, вместо того чтобы разрушать, существующее статус-кво.

В этом плане под знаком обретшего монетаристскую форму марксистского подхода, по сути, прошел весь ХХ век: все главные его события являются в первую очередь историей практического конструирования общественной жизни путем регулирования денежной компоненты, имевшего целью либо получить в результате новую экономполитическую формацию, либо, наоборот, сохранить в меняющихся условиях существующую. Неуклонное нарастание его роли с легкостью можно проследить через все главные события века, начиная с заката экономполитической мощи Британии и становления США в качестве центра современной мировой экономики, продолжая двумя мировыми войнами и вызовами послевоенного восстановления экономик, и заканчивая обретением долларом функций мировой валюты и беспрецедентным расширением практики кредита.

На уровне теоретических моделей выделилось три главных направления этого конструирования. Первое, последовательно монетаристское, основанное австрийской неоклассической школой Л. Мизеса и Ф. Хайека и чикагской школой М. Фридмана, исходило из монетарного регулирования как единственно возможного и приемлемого. Функция денег как «естественного» регулятора любой социальной, государственной и межгосударственной активности не должна была осложняться сколь-нибудь значимым вмешательством в тонкий самонастраивающийся процесс грубых инструментов государственной политики, и государство должно было довольствоваться ролью «ночного сторожа» при храме экономики. Второе, кейнсианское, предполагало выстраивание вокруг самонастраивающейся стихии денег очерченных государством рамок, однако роль государства сводилась к стимулированию интенсивности денежного обращения путем наращивания государственных расходов. Третье, представленное в первую очередь Кембриджской школой А. Маршалла и А. Лигу, теорией «экономики ожиданий» А. Лаффера, теорией рациональных ожиданий Р. Лукаса и теорией общественного выбора Дж. Бьюкенена, сводилось к стимулированию интенсивности денежного обращения путем апелляции к социально-психологическим основаниям потребления.

Как легко заметить, домарксистские денежные теории в основном концентрировались на поиске сущностного ответа на вопрос, что такое деньги. В разные исторические периоды на него давались различные ответы — от фактического признания субъектности денег до ее категорического отрицания, однако убедительного ответа на вопрос так и не было найдено. Признание за деньгами собственного существования, автономного по отношению к социальному пространству, в котором они действовали, было очевидно абсурдно, ведь деньги обретают свойство денег именно в силу признания себя таковыми этим пространством. Поиск же той социальной опоры, которая обеспечивает это признание — от государства до фактора труда — оказывался ничуть не более убедительным: государство легко могло потерять кредит доверия, и довольно часто это делало, но это далеко не всегда выливалось в катастрофу для денежной системы, труд же всегда очень условно мог быть квантифицируем, и практически при любой методе его квантификации оказывалось невозможным адекватно учитывать качество труда, тогда как реальный денежный оборот всегда находил возможность для эффективной оценки и количества и качества. При этом крайне затруднительно говорить о некоей эволюции взглядов, скажем, от признания субъектности денег до ее отрицания, или наоборот: отнюдь, движение теоретической мысли колеблется как маятник между этими двумя полюсами в разные исторические периоды, что, очевидно, прямо коррелировало с таким же маятниковым изменением реальных денежных практик.

Впрочем, уже первые количественные теории пытаются оставить в стороне довольно туманный вопрос о сущности денег, и сконцентрироваться на вопросе, как деньги можно использовать. В полной мере и окончательно смена дискурса происходит с появлением марксизма и особенно — постмарксистских монетаристских теорий: вопрос «как» в результате становится единственным вопросом, на который они претендуют давать ответ. Однако, отметим, что по сути уход от вопроса, что такое деньги, есть не что иное, как молчаливое признание их субъектности: любое ноу-хау имеет смысл исключительно как ноу-хау управления причиной, а не следствием. Деньги, таким образом, фактически признаются стихией, содержащей свою причину в себе.

Рискнем предположить, что причина неудачности поисков ответа на вопрос о сущности денег кроется в том, что в фокусе исследовательского внимания с неизменностью оказывалась лишь какая-то одна сторона денег, в разные исторические периоды — разная: наличие взаимоисключающих, но релевантных своему времени теорий денег не может быть объяснено иначе, кроме как тем, что каждая из теорий оперировала не целым, а его частью, воспринимая при этом часть в качестве целого. Ситуация, таким образом, может напоминать известную притчу о попытке описания слепыми слона, когда каждый из них делал свои выводы о животном на основании той части его тела, за которую сумел ухватиться: так, ощупывающему ногу слон представлялся шершавой тумбой, схватившемуся за хобот — змеей, взявшемуся за хвост — веревкой, а дотянувшемуся до бивня — острой костью. Действительно, в фокусе исследовательского анализа в абсолютном большинстве теорий с неизменностью оказывалась лишь количественная сторона денег как сущности, при том что едва ли была раскрыта их качественная сторона, т. е. слон целиком: за редкими исключениями объектом анализа становились лишь практики их использования и закономерности обращения.