Подарок матери
В конце 1942 г., когда шли завершающие бои под Сталинградом, и исход битвы был уже практически ясен, советским правительством было разрешено посылать фронтовикам посылки из нашего тыла. Это были весточки от родных. Мы, фронтовики, писали, конечно, своим родным и близким, что нам ничего не нужно и пусть они не отрывают от себя последний рубль на приобретение подарков для нас. Мы были всем обеспечены: обуты, одеты, не голодали. И все же посылки присылали, они шли на фронт сотнями тысяч. Матери, отцы, братья, сестры, дети хотели как-то порадовать фронтовиков - своих родных и что-то прислать.
Мать прислала и мне посылку. В ней была полукопченая колбаса («котелка»), металлическая запаянная коробка со спиртом (приблизительно литр емкостью) и командирский ремень. Это был такой красивый кожаный ремень с латунной звездой-пряжкой. Звезда блестела. Ремень был очень красивый, и такой всегда хотели иметь командиры, особенно молодые.
Конечно, об это я никому никогда не говорил, тем более, не писал матери. Она была в это время в эвакуации в г. Тамбове и жила у дочери Юлии, моей сестры. А мой отец – Григорий Иванович был капитан, сестра Нина – капитан медицинской службы, брат Владимир – старшина, и все были на фронте.
Летом 1942 г. мне присвоили звание младшего военного юриста (это равно званию лейтенант). Я, вчерашний солдат, стал «лицом начальствующего состава»! Мне был всего 21 год и, конечно, я был рад посылке. Вернее, не посылке: в душе я ругал мать за то, что она покупала для меня спирт и колбасу, отнимая у себя последнее. А вот ремень мне, младшему офицеру (Правда, тогда так нас не называли. Такое название появилось только после введения в армии погон, т. е. с 23 февраля 1943 г.) был очень кстати. Два «кубаря» в петлицах да еще командирский ремень, да еще служба в штабе стрелковой дивизии – представляете, что это все значило для меня, мальчишки, по сути дела.
Спирт мы с товарищами-сослуживцами выпили моментально, закусили колбасой – на фронте все было общее, а вот ремень о звездой я надел на себя. (Я мог бы взять такой ремень в медсанбате дивизии от умерших от ран и погибших командиров, но это было не в моих правилах. Я никогда не брал чужого, тем более, из того, что принадлежало погибшим.)
И вот этот материнский ремень сыграл в моей жизни решающую роль…
Летом 1944 г. войска Красной Армии развернули мощное наступление. Задачи: выйти к реке Висла (это в Польше), захватить плацдармы на ее западном берегу, гнать фашистов дальше на запад к Одеру, а там уже, за Одером была Германия.
Наша 3-я гвардейская танковая армия (я тогда служил в штабе этой армии, был старшим лейтенантом) вышла к Висле, форсировала ее и захватила плацдарм в районе города Сандомир (Это родина Марины Мнишек, жены двух самозванцев времен Смуты, двух Лжедмитриев).
Штаб армии немедленно потянулся за передовыми частями, и мы – отделы штаба – должны были переправиться через Вислу на плацдарм, где кипели жестокие бои в районе местечка Баранув. Там была та переправа, которой должны были мы воспользоваться. Мы – это штаб 3-й гвардейской танковой армии.
У меня в отделе были три машины: одна легковая типа «Виллис» (это американская марка машины-вездехода, очень надежная и хорошая машина) и два «доджа». Это тоже очень хорошая грузовая машина грузоподъемностью 3 тонны, с тентом. На наших машинах мы грузили свое штабное имущество. Это ящики деревянные, обитые железом – наши фронтовые «сейфы», где хранились документы и наше личное, не бог весть какое, имущество – вещмешки с одеждой и обувью, пишущие машинки и всякий канцелярский скарб, без которого штаб не может работать.
Подъехали к месту переправы. Впереди стояло много, даже очень много машин – ведь переправлялись части и соединения не только нашей армии. Дело было днем. Светило солнце. Это было 9 августа 1944 года.
Стали в очередь. Машины ставили буквально буфер к буферу, чтобы никто из подъезжавших не смог стать впереди и проскочить через переправу раньше тебя.
Огляделись. Смотрю, никто не двигается с места к переправе. В чем дело? Где переправа? Смотрю, группы офицеров наших – кто идет к реке, а кто возвращается от Вислы. Разговоры не очень веселые – переправы еще нет. Пошел к Висле и я. Около берега, вернее, вдоль берега, насколько мог видеть глаз, была высокая дамба. Она защищала во время весенних разливов земли на низменном правом берегу от затопления.
Взобрался я на дамбу и не вижу ни моста, ни паромов – обычных признаков переправы. На Висле – ни одной лодки, ни одного плота. Пригляделся повнимательнее. Оказывается, переправа разведена, паромы подогнаны к берегу и замаскированы кустами, ветками. Все понятно – чтобы немцы не бомбили, не видели с воздуха переправу. Значит, переправляться начнем тогда, когда станет темно, из укрытий паромы выведут на воду и мы тронемся в путь.
Возвратился я к своей машине, а к ней в хвост уже пристроились еще сотни машин. На ровном поле перед Вислой скопились многие сотни машин.
Я говорю своему сослуживцу и другу Ивану Васильевичу Архипову: «Знаешь, Архипыч (так я его звал, он был старше меня), я тебя отведу вон в ту деревушку, недалеко от переправы, а то все может быть». (Дело в том, что за месяц до того мы взорвались на противотанковой мине, взорвалась наша машина, грузовой «додж», в котором мы сидели. Машина шла в горку, медленно и наехала передним колесом на мину, и мина сработала. Сидевший в кабине рядом с шофером майор Архипов был ранен: осколки мины, пробив днище машины, повредили ему ступню. С товарищем я донес Архипыча до медсанбата, там ему все, что надо, сделали, но, оправившись от шока, он просил меня не оставлять и забрать с собой. Когда я добрался до штаба и рассказал о том, что мы подорвались на мине, то получил другую машину, поехал к злополучному месту, перегрузил имущество, затем поехал в медсанбат и забрал Архипыча.)
И вот я Архипыча на костыле отвел в ту деревушку и сказал: «Как только подъедем к переправе, я мигом к тебе, ты будешь снова с нами, и будем переправляться». Чего я боялся? Я предполагал, что немцы не упустят такой идеальный случай: на чистом месте сотни машин ждут до вечера переправы. Дать по ним с воздуха, и успех обеспечен, да еще какой!
Часов в 6 вечера в небе показались самолеты. Летели высоко, их было девять. Не бомбили, пролетели, посмотрели и ушли. Из района переправы затакали орудия малокалиберной зенитной артиллерии, но это было «мертвому припарка». Высота у немцев была приличная, зенитные снаряды их не достигали, да и самих орудий был «кот наплакал» - наверное, одна или две батареи. А наши выстрелы из пистолетов и автоматов, да русский мат немецкие летчики вообще не слышали. Они сделали свое дело – засекли нас.
Когда начало смеркаться, стали выводить паромы из укрытий и готовиться к наведению переправы. И тут в небе мы увидели 67 немецких бомбардировщиков. Мы их точно посчитали. Все стало ясно – сейчас нас будут бомбить.
Зенитки постреляли, но быстро смолкли, т. к. первые бомбы достались им. Затем наступила наша очередь – немцы стали бросать бомбы на наши машины.
67 самолетов – это не шутка. Цель как на ладони. Никуда мы уехать не можем, т. к. машины стоят в несколько рядов буфер к буферу, и ты не можешь развернуться.
Бомбы летят градом, машины горят. Во многих машинах были бочки с горючим. Когда бомба попадала в ту или иную машину, начинался пожар, бочки разогревались, верхние их крышки от высокой температуры выбивались, и столб огня метров в 100-150 вылетал из бочки. Все вокруг обливалось горящим бензином. Я видел, как загорелась стоящая впереди нас «катюша». Расчет бросился ее тушить, накрывая огонь брезентом, но ничего не получилось, весь расчет сгорел. Рядом - боеприпасы, сложенные в ящики у дороги, стали рваться.
Я отбежал на несколько метров от машины, лег на землю, чтобы осколки от взрывающихся боеприпасов меня не прихватили. Отбежать дальше не мог, т. к. моя машина с секретными документами стоит на дороге. Я понимал, что вытолкнуть ее никак нельзя из этой массы автомашин и другой техники, что она обязательно сгорит. Но долг есть долг. Я не могу бросить свой пост, а пост – это моя штабная машина.
Вдруг, с очередным взрывом бочек с горючим пламя охватило и мою машину. И знаете, я обрадовался. Ведь вдруг машину кто-то подцепит и утащит (Такие случаи были, когда брали на буксир машины, стоявшие даже очень далеко от места бомбежки, и увозили их. Ведь никто не станет искать, чья это была машина, и на них надо было возить то, что положено. Никаких номеров на машинах не было. Иногда был только трафарет, по которому знающий человек мог догадаться, что это машина принадлежит такой-то армии или, скажем, корпусу, на худой конец.).
Я видел, как резиновые скаты и вся машина оказались в огне, и мой «додж» постепенно, по мере сгорания колес, опускался. Все было в огне. Я понял, что теперь мою машину никуда не утащат. Минут через тридцать стало ясно, что от машины ничего не осталось. Тогда я отбежал подальше от дороги и лег на скирду соломы, а сам все поглядываю на свою машину. Душа-то болит. А вдруг? Там же секретные документы!
Тем временем немецкие летчики стали сбрасывать на парашютах САБы – светящиеся авиабомбы. Стало светло, как днем. Истребителей наших нет, немцы делают что хотят. Они снижались и из пулеметов били по скирдам – считали, что в них стоят танки.
И вот очередной взрыв бомбы. Чую, что это недалеко от меня, и тут же – сильная боль в правой руке у локтя. Пробую руку, думаю, что ранен, но крови нет, рука сухая. Потом почувствовал боль в животе. Схватился за ремень, подаренный матерью, но открыть его не могу. Заклинило. (В ремне были дырочки, и они надевались на металлический штырек.) Сильной боли вроде нет, но оказалось, что гимнастерка выше ремня порвана. Еще раз рванул ремень – не поддается. Потом увидел, что толстая латунная пряжка смята, и ремень заело. Кое-как вырвал из-под пряжки ремень. Смотрю, звезда на пряжке и края пряжки помяты. Осколок разорвавшейся бомбы попал в пряжку, но не смог ее пробить, а только смял, прочертил по касательной кожу на животе и разорвал гимнастерку.
Когда стало рассветать, я подошел к дороге. Зрелище было ужасное – все машины были сожжены, моя лежала на раме, все внутри сгорело. Я нашел железный прут, открыл им крышки железных ящиков, где были документы, и увидел, что некоторые из них обгорели только с краев. Это потому, что воздух не проходил в плотно лежавшие папки или дела. Они просто прокалились от невероятно сильной температуры. Ордена и медали моих сослуживцев и моя первая награда – медаль «За боевые заслуги», находившиеся в маленьком несгораемом шкафчике, превратились в слитки.
Железным прутом я стал помешивать остававшиеся в ящиках бумаги, дожег их. Вскоре увидел сослуживцев по отделу, в том числе и шоферов, которые раньше других убежали от машин. У всех у них, да и у меня настроение было не праздничное. Переправа разбита, надо искать другие места.
Решили пойти на Тарнобжег – это 12 км от того места, где нас накрыли немецкие самолеты. Там переправились через Вислу, и к вечеру мы были в части, где нас уже не ждали, т. к. знали, что произошло на переправе. Все смотрели на мой ремень – теперь я уже не мог его застегнуть – и удивлялись: вот ведь как! Ремень спас от верной гибели. И только сослуживцам я сказал, что ремень этот мне на фронт прислала моя мать. Потом пряжку мне расправили, и я продолжал носить этот ремень до конца войны. Привез его после демобилизации домой, и мой брат Владимир, всегда любивший военную форму, носил его вместе с моей шинелью – ведь после войны было не до покупки новой одежды. Время было тяжелое...
Когда я уже работал в Тамбовском педагогическом институте, где-то в 1948 году меня вызвали в наградной отдел облисполкома и сказали, что мне вручат государственную награду – медаль «За боевые заслуги». Показали красную коробочку, в которой лежала медаль. Я сказал работнику наградного отдела: «Мне медаль вручать не надо. Ею я награжден в войну командующим 3-й гвардейской танковой армии генерал-полковником Рыбалко». Посмотрели на медаль. На ней был выбит номер 420025, а сверху тоненькими буковками надпись «Дубликат». Это была копия моей первой боевой награды, а прислана она была из Москвы, из Президиума Верховного Совета СССР, куда поступали из нашей армии акты о том, что во время боев были утрачены некоторыми участниками войны в боях награды. А в таких случаях (утрата в боях) наградные знаки восстанавливаются. Но если не сберег документы, то дело хуже – награды не восстановят. А документы я всегда хранил в кармане гимнастерки. Да и во время той бомбежки я сохранил и печать отдела – она у меня всегда находилась в брючном карманчике под ремнем. Также я никогда не расставался и с пистолетом, хотя знал случаи потери кое-кем личного оружия.
После бомбежки на переправе в течение многих часов никакого «синдрома» вроде «афганского» или «чеченского» у меня не было. Только недели две после, когда я ездил на машине, мне казалось, что надо мною летают, гудят бомбардировщики. Но это быстро и бесследно прошло. А вот те, с кем я служил вместе, остались в моей памяти навсегда.
