Галина Михайлова
Баклажан
Пьеса
Действующие лица:
ОНА. Дама лет 30 с хорошей фигурой, в красном платье и с красной помадой на губах. На ногах изящные туфли на шпильках. Длинные русые волосы распущены по плечам.
ОН. Молодой парень лет двадцати со взъерошенными кудрявыми волосами средней длины. Вокруг шеи намотан тонкий красный шарф.
КРИТИК. Мужчина лет 47, одетый в старенькие потертые джинсы и рубашку в крупную клетку. На макушке проглядывает лысина, на самом кончике носа висят очки.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Мужчина лет 55, невысокого роста, весь облаченный в черное: черные джинсы, черная водолазка, черные ботинки.
МАССОВКА. Пять мужчин средних лет, одетые в джинсы и майки.
Сцена первая
Тесная комната, в углу стоит Она и задумчиво смотрит в окно, курит. По полу разбросаны рукописи, на столе стоит недопитая бутылка дешевого вина, рядом со столом корзина с тыквами, кабачками и баклажанами.
Входит Критик, отмахиваясь от сигаретного дыма.
КРИТИК. Опять ты куришь?
ОНА. Да, я в окошко.
Критик подходит ближе и забирает у нее сигарету.
КРИТИК. Ты что, не понимаешь, что это убьет тебя?
ОНА. Ну и пусть! Мне, может, и так всего ничего осталось.
КРИТИК. Ну, это уж они решат там. (Делает упор на слово «Они»).
ОНА. Они… Вечно они все решают!
Она тянется к пачке сигарет, но Критик забирает ее и кладет в карман рубашки.
КРИТИК. Да, дорогуша. Селяви, как говорится.
Смотрит на пачку, потом переводит взгляд на Нее.
КРИТИК. Как говорится, такова жизнь.
Критик походит к столу и делает несколько крупных глотков вина из горла бутылки, воровато озираясь.
КРИТИК. Сказали, не пить.
ОНА. Так зачем же пьете?
КРИТИК. Не надо, не надо вот этих вот ваших вопросиков! Я, может, из чувства протеста. Сказали не пить, значит, обязательно надо выпить. Как иначе? Думаешь, тот, кто сказал, сам не выпил? Да он еще в автобусе, пока сюда ехали, первым приложился.
ОНА. Странные вы, мужчины!
КРИТИК. И не говори так со мной.
ОНА. Как?
КРИТИК. Кур-си-вом! Вот, почитай, на досуге.
Критик достает из-за пазухи брошюрку и отдает ее Ей. Она внимательно изучает обложку, нахмурив брови.
ОНА. «Справочник писателя»?
КРИТИК. Да, я там пометил для тебя. Про курсив и про БОЛЬШИЕ БУКВЫ.
Критик смотрит на часы.
КРИТИК. Мне пора, однако. Я еще зайду в перерыве. И сотри ты уже свою красную помаду.
ОНА. Я не понимаю. Объясните мне. Почему молодая красивая девушка не может накрасить губы красной помадой?
КРИТИК. Молодая красивая девушка – может.
ОНА. А я?
КРИТИК. А ты – штамп.
Критик уходит, а Она садится на пол и медленно размазывает по щекам помаду.
Сцена вторая
Комната, в которой по кругу расставлены стулья, на них сидят немолодые мужчины. Один стул пуст. Входит критик и занимает место рядом с ним.
КРИТИК. Здравствуйте, я Анатолий. И я критик.
ВСЕ. Здравствуй, Анатолий!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Присаживайтесь, Анатолий. Здесь собрались все критики. И всем есть, что рассказать. Хотите поделиться своей историей? Что привело Вас сюда?
КРИТИК. (Чешет переносицу, расправляет складки на джинсах, озирается по сторонам, медлит) Понимаете, я потерял вкус к литературе.
Все обреченно вздыхают.
КРИТИК. Да… Раньше я наслаждался обществом книг, я улыбался, едва брал в руки книгу. Я предвосхищал эйфорию, я ликовал.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Продолжайте, Анатолий.
КРИТИК. Да, что продолжать? (Вздыхает и машет рукой). Нет! Нет уже тех чувств. Беру я книгу, сразу смотрю, ну, что за дизайн обложки? Руки бы оторвать этому дизайнеру. Ладно, открываю. Начинаю читать. Сразу в глаза бросаются ошибки. Я начинаю злиться на писателя, зачем он столько деепричастных оборотов вставил, зачем столько метафор нагромоздил? Вы понимаете? Я даже суть произведения не могу уловить! А ведь идея-то, может, и хорошая там была. А я все ищу неточности, недоработки.
Все молча кивают.
ПРЕДСЕДАТЛЬ КОМИССИИ. (Качает головой, сочувственно смотрит на Критика). Очень хорошо, что Вы сейчас с нами. Вам, без сомнений, нужно лечиться.
КРИТИК. Как?
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Классикой.
КРИТИК. Спасибо. Я уже пью, давно.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Я не об этом. Пить, как раз-таки, не рекомендую. От алкоголя обостряются негативные чувства. Я о классике русской литературы. Почитайте, например, Тургенева, Лескова.
КРИТИК. Ах, вон, о чем Вы? Я уже пробовал. Не помогает. Я даже у Толстова нашел, к чему придраться. И так, знаете, взбесил меня этот Лев, что я книжку от злобы выкинул. Посмотрел перед этим еще так внимательно на его фотографию на обложке и: «Ну, что же ты, Левушка! Зачем ты так со мной? Я же тебе верил, всегда верил, а ты!.. Эх!» И все.
И мне, главное, не было жалко! Никаких подобных эмоций! А я ведь свою библиотеку, знаете, как собирал? Мы даже с Леночкой, это жена моя, бывшая, то есть, один раз чуть не до драки разругались, когда я пошел диван покупать, а вернулся с книгами. Коллекционное издание. Вот словно вчера это было, все помню отчетливо. Да как она понять не смогла, что не было у меня выбора, что должен я был купить эти книги! Ну, ничего, на полу кое-какое время спали. А книги мои на полочке стояли и, кажется, улыбались даже, что ко мне в руки попали. Красивые такие, жуть!
И чтобы я книгу выкинул? И в страшном сне такого представить не мог. Думал, самоедством буду заниматься, корить себя. Но нет. Ничего подобного. Сам себе удивился.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Согласен. Случай непростой, тяжелый, я бы даже сказал. Но мы Вам поможем. Вместе мы справимся с проблемой, мы вернем Вам радость общения с литературой.
КРИТИК. Это хорошо. Это очень хорошо! Потому что, кроме книг, в сущности, и не осталось у меня ничего. (Задумчиво) Леночка ушла, Наташка с Сереженькой и не звонят совсем. Что у меня в жизни хорошего было-то? Книги одни только, а теперь и от них радости никакой.
А и к черту! Все к черту!
И знаете, что? Пошел-ка я тоже. К черту.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. (Вскакивает, кричит вслед). Стойте! Остановитесь!
(Садится). Главное, чтобы глупостей не наделал. (Бегло смотрит на часы). Ну, что ж, на сегодня встреча окончена.
Все достают кошельки и выкладывают деньги на стул Председателя комиссии.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. (Пересчитывая деньги). Вместе – мы сила! Залог нашего с вами успеха – работа над собой, взаимопомощь и вера! Жду вас в четверг.
Сцена третья
Она снова стоит у окна и водит пальцами по замерзшему стеклу. Входит Он, растеряно озирается, порывисто бросается то в одну сторону, то в другую.
ОН. Где я?
ОНА. В чистилище, можно сказать.
ОН. И ты такая спокойная?
ОНА. Да.
ОН. Да, и все?
ОНА. Да. И все.
ОН. То есть тебя не волнует твое будущее? Ты вот так запросто можешь отдать себя на суд… На суд каких-то там…
ОНА. Они не какие-то там. У них ученые степени, публикации. Они понимают больше нашего с тобой.
ОН. И могут росчерком пера убить нас?
ОНА. Могут (Смеется). Особенно, если ты еще раз повторишь «росчерком пера». Или скажешь, например, «оставлю след в сердцах…», или «я выражаю гневный протест».
ОН. (Обиженно). Все! Ничего больше не скажу.
Садится на табурет. Пару раз пытается что-то сказать, даже привстает с места, но снова садится. Берет в руки бутылку вина, ищет глазами стакан, но не найдя его, ставит бутылку на место.
ОН. Тебя как зовут-то?
ОНА. Она.
ОН. А меня? Я ведь даже не помню, как меня зовут. (Запускает пальцы в шевелюру).
ОНА. А ты – Он.
ОН. Глупость какая! Имен что ли нормальных не нашлось?
ОНА. Например?
ОН. Глеб. Максим. Володя. Да мало ли красивых имен! А можно и посолиднее: Борис Олегович, например.
ОНА. (Задумчиво) Красиво! А я бы была Маргаритой. Да, точно.
Она кружится по комнате в ритме вальса с воображаемым партнером.
ОНА. Ах, как хорошо! Сто лет не танцевала! Маргарита, Маргарита, Маргарита! Мне идет это имя?
ОН. Да. Красивое имя. И ты красивая.
ОНА. Ой, спасибо.
Он берет ее ладонь в руку, и они продолжают танцевать вместе.
ОН. Борис Олегович и Маргарита. Как тебе парочка?
ОНА. Могли бы пожениться, родить детей, развестись и снова влюбиться друг в друга, встречаясь тайно.
ОН. Это было уже.
ОНА. Или ездить по городам, грабить банки и жить одним днем.
ОН. Тоже было.
ОНА. Ну, давай я покончу жизнь самоубийством, а ты сойдешь с ума от горя?
ОН. И это было.
Он и Она останавливаются.
ОНА. Вот поэтому мы без имен. Мы – это Они. Все это уже было. И нас таких слишком много!
Он садится на табурет и закуривает. Она ходит из стороны в сторону рядом с ним, ловя табачный дым. Он протягивает ей пачку.
ОН. Будешь?
ОНА. Это мне нельзя. Мне запретили.
ОН. Понятно. Последней радости лишают. А я бы выпил, да не буду.
ОНА. То, что не пьешь, это твой плюс. Молодец!
ОН. Это не плюс, это брезгливость.
ОНА. За это могли бы и помиловать.
ОН. Ну, помилуют. Ну, разрешат пожить на нижней полке последнего ряда библиотеки, куда даже уборщица не всегда заходит. Ленится, а жаль. Так хочется иногда живого человека увидеть, потрогать его пальцы, улыбнуться ему со страниц.
ОНА. А я только женщин и видела! Таких, знаешь, пухлых теток лет за сорок, с огуречной маской на лице.
Он смеется.
ОНА. Не смейся, говорю тебе!
ОН. Брр! Представил этих теток.
ОНА. Нет, это сложно представить. Даже мне временами становилось страшно. Вообрази, ты спишь, а потом тебя вдруг будит такое «чудо»! Это как кошмар наоборот.
ОН. Как это? Кошмар наоборот?
ОНА. Представь, ты видишь страшный сон, а потом просыпаешься и понимаешь, что наяву все хорошо. А здесь наоборот. Видишь прекрасный сон, только глаза откроешь, и сразу хочется зажмуриться. В жизни страшнее, чем во сне.
ОН. А еще они удивляются, почему от них мужья к молодым уходят. Стараться как-то надо, следить за собой.
ОНА. Вот и я о том же. Вообрази, читает дама обо мне, думает, какая фигура, волосы, манеры, стиль какой! А сама – прыг к холодильнику и уже бутерброд с колбасой жует. А на меня крошки, крошки…
ОН. А на меня все больше плевались. Это я когда еще в книжном стоял. Бывало, возьмет кто книгу, полистает, полистает, да и плюнет мне в лицо! Захлопнет и обратно на полку вернет. А мне обидно.
ОНА. Ха! Плюнет, говоришь? Мне иной раз и купаться приходилось.
ОН. Как это?
ОНА. Понимаешь, эти дамы очень уж любят читать в ванной. Это они так после бутербродов расслабляются. Наполнят ванну до краев, ложатся туда и меня за компанию с собой берут. Пар стоит, аж глаза слезятся. Терпишь, конечно. Такая у нас доля.
А один раз лежим мы с дамой-бухгалтером в воде, дама такая пышная, раскормленная. Слава богу, ее прелести пена прикрывала. А у нее вдруг раз и телефон зазвонил. Ну, она меня от неожиданности в воду и плюхнула. Я даже зажмуриться не успела. Мне теперь кошмары снятся. Регулярно.
ОН. (Мечтательно). А я люблю полненьких женщин, только чтобы они ухоженные были обязательно! Я и поплавать с ними не прочь!
ОНА. Тебя к нам не возьмут.
ОН. Почему?
Она обходит вокруг него, тщательно разглядывая.
ОНА. Ты субтильный. Лицо гладко выбрито. Молодой еще. А у нас все больше бруталы, альфа-самцы. Такие, знаешь, накачанные, чтобы мышцы при движении играли. И двухдневная щетина. Да, щетина. Это обязательно. Можно недалекого, можно агрессивного. И даже грубого. Чтобы так схватил, что дух перехватило. И в глаза так посмотрел, что понимаешь сразу, все, пропала.
ОН. Щетина и мышцы, значит? Примитивный вы народ, бабы!
ОНА. Ничего не примитивный! Помечтать-то всем хочется. Особенно если по дому расхаживает эдакий диванный экспонат в кальсонах и почесывает, хм… неважно. Или еще лучше: пришел домой и сразу же за компьютерную игру садится. «Все, ушел на войну, не жди, родная!» И так каждый день до полуночи пялится в экран, а жена ждет его в холодной постели. Вот уж не о таком она мечтала, когда замуж выходила!
ОН. Мда… Невесело, конечно. А меня все чаще мужчины берут. Тоже на жизнь жалуются. Пролетела, говорят, как фанера над Парижем…
ОНА. Опять клише.
ОН. Это не я, это мужики так говорят, а я повторил только. (Поднимает голову и громко добавляет). Прошу учесть это при вынесении приговора!
ОНА. И как же мужчины читают?
ОН. О, они изобретательны! Иногда берут книгу в руки, только чтобы произвести приятное впечатление, в метро рядом с хорошенькой девушкой или перед собеседованием. Откроют и смотрят на буквы, а сами думают о своем. Я же вижу! Вот потеха.
ОНА. Что же, не читают совсем?
ОН. Читают, но редко. Бывает, под бокальчик вина или под хорошую музыку возьмет какой-нибудь парень томик в руки и читает весь вечер под уютным пледом.
Хорошо хоть, мужчины в одежде всегда читают, и не тащат нас в ванную, и к холодильнику не бегают. (Он ненадолго задумывается). И все же больше они уважают колонку «Спорт» в газетах и новости «ВКонтакте».
ОНА. Ох уж этот Интернет! Взяла бы, да и отключила его совсем. Из-за него про нас почти забыли.
ОН. Теперь люди не книги читают, а всего два-три предложения из них в паблике под названием «Цитаты Великих Людей».
ОНА. Сами испортились, а в топку – нас. Дай закурить!
Он протягивает ей сигарету, Она прикуривает и отходит к окну. Входит Критик и забирает у нее сигарету.
КРИТИК. Опять ты за свое! Красное платье, шпильки, сигарета, - все это так очевидно!
КРИТИК. Ближе надо быть к народу! Возьми вот хоть (оглядывается по сторонам, замечает корзину с овощами) кабачок, что ли! Нет, он слишком большой. Вот! На баклажан.
Она берет в руки баклажан и снова отходит к окну. Внимательно осматривает овощ со всех сторон и начинает задумчиво водить баклажаном по стеклу.
ОНА. Кое-как удалось разлучиться
И постылый огонь потушить.
Враг мой вечный, пора научиться
Вам кого-нибудь вправду любить.
КРИТИК. Глагольная рифма!
ОНА. Ах, оставьте. Это Ахматова.
КРИТИК. Дай сюда баклажан. Пошлость какая!
Критик забирает у Нее баклажан и возвращает его в корзину.
КРИТИК. Ну, почему нельзя как-то измениться, что ли? Ради спасения, ради прогресса, наконец! Ты знаешь, что они сказали? Они назвали твою прозу стопроцентно женской?
ОНА. Может быть, потому что ее написала стопроцентная женщина?
ОН. И что в этом плохого? Давайте у нас все станут лесбиянками и заднеприводными? Ради прогресса! А что?
КРИТИК. А Вы, молодой человек, слишком уж прогрессивны. Вас читать невозможно. Метафоры идут через запятую с такой плотностью, что я поймал себя на мысли, что думаю не о поэзии, а о своем порванном башмаке, простите.
ОН. Да, согласен. Аллегории, метафоры, сокрытый смысл. Такие стихи, не «любовь-морковь»; в них надо вслушиваться, в них надо вдумываться. Ими нужно жить, проживать каждую строчку!
КРИТИК. А люди сейчас не хотят думать. Им некогда, у них ипотека, кредит, ребенок в садике.
Он вздыхает и садится на табурет.
ОН. У них ипотека, а мы виноваты, так, что ли?
КРИТИК. Такая у вас доля. В четверг все решится, не паникуй пока.
ОНА. Что они (Она указывает глазами наверх) на этот раз еще приготовили?
КРИТИК. Толком не знаю. Я видел только, как несли шредер. Ну, камин, это классика жанра.
ОНА. Уж пусть лучше огонь! Здесь так зябко и холодно.
КРИТИК. Осень на дворе, а ты в тоненьком платьице и в туфлях. Немного хоть думать надо!
ОНА. Я красивой быть хотела.
КРИТИК. Вот и сожгут тебя, такую красивую. Кому лучше будет?
ОНА. Не знаю. Может, им?
КРИТИК. Много ты понимаешь!
Пауза.
КРИТИК. Пора мне. Я все что мог, уже сделал. Вы это… (Обреченно машет рукой). Пошел я, короче…
Критик уходит.
Сцена четвертая
Комната, в которой по кругу расставлены стулья, посреди комнаты стоит шредер. На стульях сидят немолодые мужчины. Один стул пуст. Входит критик и занимает место рядом с ним.
КРИТИК. Здравствуйте, я Анатолий. И я критик.
ВСЕ. Здравствуй, Анатолий!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Рассказывайте, Анатолий, как прошла Ваша неделя.
КРИТИК. Я бы охарактеризовал ее нелитературными лексемами. Слонялся по квартире, чай пил, в окно смотрел. А там – осень. Яркая, багряная, душистая. Я дома просидел всю красоту. Думаю, если выйду, опять писать потянет. А из этого ничего хорошего не выйдет. Тогда не вышло, не выйдет и теперь. Это уж мне поверьте. Я знаю. Проходили мы это! Были времена, я и сам упражнялся в сложении слов. И недурно, вроде, пописывал. А они… «Графоман, графоман…» Вот и стал литературным критиком. Конечно, чужие ошибки гораздо легче усмотреть, сами в глаза лезут.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. И как сложилась Ваша карьера критиком?
КРИТИК. Добился определенных высот, прислушиваются ко мне юнцы, в рот смотрят, ловят каждое слово. Ну, и коллеги тоже хвалят. Говорят: «Ай, как точно подметил! Как тонко уловил!» А я страдаю, не работа теперь, а мука натуральная!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Вы пробовали лечение классикой?
КРИТИК. Пробовал. Достоевский – 4 страницы, Булгаков – 9, Тургенев – 16.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Мда, немного.
КРИТИК. Не то слово! Раньше я мог за день толстый томик прочитать, а теперь 16 страниц – мой предел.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Главное, не терять оптимизм. И веру! Кстати, о вере. Вы православный?
КРИТИК. Да.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. В церковь ходите?
КРИТИК. Нечасто, редко совсем.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. И напрасно. Молитесь, ставьте свечи, воду святую пейте.
КРИТИК. А, знаете, какая там гулкая тишина, в церкви? Такая, что собственные мысли звучат с оглушительной силой. Обычно включишь телевизор, и их не слышно почти. А в храме они гремят, сдавливают мозг, уничтожают. Они хотят на бумагу, рвутся из моей головы, а я их хвать! У, курвы, я на эту удочку не попадусь.
Возомню себя опять не весть кем, начну таскать свои рукописи в Союз Писателей. И ждать. Ждать одобрения, похвалы, признания. И жечь вечерами свои жалкие листочки, и плакать. И проклинать себя за то, что снова поддался, не удержался, взялся за ручку!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Успокойтесь, Анатолий.
КРИТИК. (Осматривает комнату маниакальным взглядом). Думаете, я просто так сюда пришел? А я ведь вижу Их. Они ко мне являются, ага. Разговаривают со мной. Сначала не слушал их, а потом втянулся как-то. Я думал, они безликие существа, штампы литературные. А нет. В них жизни больше, чем в ином человечишке. Жалкие, жалкие людишки! Прозябают в своих обставленных квартирах, и все чего-то суетятся, суетятся. Как крысы в колесе, тьфу.
О, как Она на меня посмотрела тогда. Все в этом взгляде было: и теплота, и сожаление, и боль. Разве могут так люди смотреть, так чувствовать?
Смотрит то на одного мужчину, то на другого.
КРИТИК. Могут? Разве могут? Ответьте мне!
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Ну, полно! Это уже похоже на галлюцинации.
КРИТИК. Положим, Вы правы, галлюцинации. И что?
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. В таком случае, я рекомендовал бы Вам «Галоперидол», или еще средство есть…
КРИТИК. Да идите Вы к черту с Вашим «перидолом»! Сами его пейте, если хотите. А я Вам вот что скажу, я, может, люблю их. Свои галлюцинации, как Вы их называете. Они меня от одиночества лечат, беседуют со мной, учат даже. И вовсе они не штампы. Это жизнь наша вся насквозь штампованная! Мы ведь не замечаем ничего вокруг. День прошел, и ладно. А Вы на небо когда последний раз смотрели?
Все молча переводят взгляд друг на друга.
КРИТИК. А, молчите? Так вот, сами вы штампы. В штампованных рубашках, джинсах, на штампованных машинах, ездите в штампованные магазины за штампованными продуктами. Да разве жизнь это?
Обращается к одному мужчине.
Вот у Вас есть мечта?.. Молчите? А у Вас? Опять тишина. (Обращается к Председателю). И Вы хотите лечить меня от галлюцинаций? Увольте! Мне с ними интереснее, чем с этими… роботами.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Это уже переходит всякие границы. Анатолий, займите свое место. (Обращается к мужчинам). Друзья, вы принесли книги? Давайте, ребята, по очереди.
Все поочередно кладут книги рядом со шредером. Слышен запуск трещащего механизма.
КРИТИК. Нет! Не надо! Да как же это? Что же вы за люди такие?
Критик пытается помешать Председателю, но другие мужчины держат его.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Общим голосованием было принято решение уничтожить эти книги, недостойные к прочтению.
Председатель опускает первую книгу в шредер.
КРИТИК. Стойте! Так нельзя! Там же они, живые. Живые! (Плачет)
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ. Уведите его.
КРИТИК. Они же живые, настоящие. Как же это?
Сцена пятая
Она стоит у окна, а Он раскладывает на столе кабачки, пытаясь соорудить из них вигвам.
ОНА. Иди, посмотри, как красиво на улице. Первый снег!
ОН. (Подходит). Да. Осень катится ко всем чертям! Скоро ребятня начнет катать снежных баб…
ОНА. А у поэтов закончится осеннее обострение, и они снова начнут рассылать свои творения во все издательства, неизменно получая отказ.
ОН. Проза жизни. (Виновато). Прости, опять клише.
ОНА. Да чего уж теперь! Говори все, что вздумается.
ОН. Мы могли бы убежать. Смотри, вон форточка! Видишь? Маленькая, конечно, но и мы с тобой не толстые.
Он встает на табурет, тянет руки кверху.
ОН. Если я тебя подсажу, ты можешь зацепиться за раму и пролезть, а я потом на локтях подтянусь и за тобой следом…
Она скептически смотрит на Него.
ОНА. У тебя прямо талант все усложнять. Смотри, дверь открыта. Хочешь, иди. Тебя никто не держит.
ОН. А ты?
ОНА. А я останусь, пожалуй. Какой смысл уходить, если ты никому там не нужен? Какой толк пылиться на темной полке склада и знать, что тебя скорее сгрызут крысы, чем ты попадешь в руки человека.
ОН. Ты права! Мы с тобой никому не нужны. Может, нужны были когда-то, а, может, и вовсе нет.
ОНА. Самая большая трагедия, когда твою книгу никто не читает.
ОН. Да.
ОНА. (Усмехаясь). Им нужны другие, реалистичные. Они хотят, чтобы я стояла у плиты в линялом халатике и готовила рагу из этих чертовых овощей, проклиная мужа-алкоголика и сына-оболтуса. Но пусть они лучше меня сожгут! Дай мне сигарету.
Она нервно ходит из угла в угол, потирая замерзшие плечи.
ОН. Успокойся.
ОНА. Мне холодно. Я чувствую, что это конец. Мне страшно.
ОН. Иди ко мне, присядь.
Она садится на стул, а Он кладет ей руки на плечи, стоя позади нее.
ОН. Хочешь, я расскажу тебя самое приятное, что было в моей жизни?
Она молча кивает головой.
ОН. Слезы.
ОНА. Слезы?
ОН. Да. Это было несколько лет тому назад. Я скучал, - вот уже несколько месяцев меня никто в руки не брал. И вдруг книга открывается. Напротив – немолодой уже мужчина с сединой на висках. От него так спиртным пахнуло, что я невольно поморщился. Думаю, как он вообще до библиотеки дошел? А он так серьезно мне в глаза посмотрел. Я не шучу, правда, прямо мне в глаза посмотрел! И говорит: «Думаешь, я какая-нибудь заблудшая душа, да? Зря ты так. Я, - говорит, - семью в автокатастрофе потерял. Всех: жену, дочь и сына…»
ОНА. А дальше что?
ОН. И начал читать. А слезы по его щекам катятся и на меня капают. А они такие горячие, что, кажется, страницы прожигают. Я вместе с ним плакать начал. Так его жалко стало. А он все читал и читал. И плакал. За окном стемнело уже. Он закрыл книгу и говорит: «Спасибо». Ушел.
ОНА. И вы больше не встречались?
ОН. Он приходил потом каждый день, еще, наверное, неделю. И все время плакал. Рассказывал мне про свою семью, уж больно дочку он любил. И всех, конечно, тоже. Жену, сына. Говорил про то, как они в Ялту летом ездили, как на каток ходили, в цирк… Семья такая дружная у него была.
ОНА. А потом что было?
ОН. А потом он исчез. Я привык к нему, ждал его. А он перестал ко мне ходить.
ОНА. Печально расставаться с хорошими людьми.
ОН. Я скучал по нему, думал, как сложилась его судьба. А потом он пришел еще раз, такой, знаешь, солидный, в костюме, в галстуке. И трезвый. Говорит, я по тебе скучал. Я ему: «Я тоже». Ну, он, конечно, меня не слышал. Еще раз говорит «спасибо». Я по его улыбке понял, что жизнь у него наладилась.
ОНА. Значит, кому-то мы все же нужны?
ОН. Из-за одного человека нас спасать не будут.
ОНА. А у меня тоже случай был. Девчонка одна, совсем еще молоденькая все из-за безответной любви страдала. Мучилась, мучилась, да и горсть таблеток проглотила. Дуреха, жуть! Записку написала и легла в кровать, а пока прихода смерти ждала, решила почитать. И такая там красивая жизнь описана, драгоценности, богатые мужчины, крутые автомобили… Жалко ей стало умирать, и она «Скорую» вызвала. Правда, потом оказалось, что она упаковку слабительного выпила, так что санитарам было невесело.
ОН. Дуреха в квадрате!
ОНА. Зато, видишь, мы с тобой уже двум людям помогли.
ОН. Да что такое два человека? У нас на первом стеллаже стоял один, важный такой. На нем написано было, что он изменил жизнь миллионам людей.
ОНА. Ну, не всем же быть бестселлерами!
ОН. И все же, это миллион, а это два, причем дели их на два. Один твой, другой мой.
Она поспешно достает помаду, красит губы в красный цвет, набрасывает парку.
ОНА. Да пойми ты, что это неважно. Я только сейчас это поняла. Мы всегда ждем, что кто-то нас оценит, скажет, хороши мы или плохи; заключение на семи страницах выведет и печать поставит. Но это же вздор! В нас самих живут главные критики, и только им решать, жить нам или нет; правильно мы поступаем или нет. Мы сами творим свою судьбу. Только слабые оглядываются на общественное мнение, ища одобрения или порицания. Если ты чувствуешь, что в твоей жизни есть смысл, что ты кому-то полезен, живи.
Она подходит к двери, Он медлит.
ОНА. Ты идешь?
ОН. Да. Мы уйдем отсюда вместе, но каждый из нас пойдет своим путем.
ОНА. Это правильно. Так и было задумано автором, я думаю.
Она смотрит на баклажан, берет его в руки, осматривает с разных сторон.
ОНА. Прощай, баклажан. Я не возьму тебя с собой. И я точно не смогу сделать из тебя холодную закуску под чесночным соусом. Все-таки у каждого свое место в жизни.
Она кладет баклажан к кабачкам. Он берет ее за руку.
ОН. Пойдем скорее, нас уже, возможно, ждут. Те, кому мы нужны.
Они уходят, и сразу же врывается Критик. Критик осматривает комнату, видит разбросанные по полу овощи.
КРИТИК. Где вы? Ау, выходите! Ушли… А я ведь хотел вам сказать, что… Да, неважно уже! Чего уж теперь, когда нет вас. Хех, даже баклажан не взяли. Ну и ладно!
Критик опускается на табуретку, делает внушительный глоток вина из бутылки и берет в руки книжечку «Справочник писателя», листает ее и горько усмехается.
КРИТИК. Ну и правильно, что ушли. Правильно! Я ведь все-все сейчас понял. Да, видно, поздно.
Подходит к окну, запрокидывает голову.
Эх, небо, небо, куда ты все бежишь? Бежишь-торопишься. А мы? Мы – катимся.
Тьфу, дурак я старый. Баклажан я эдакий!
Критик озирается по сторонам и делает еще несколько глотков из бутылки.
КРИТИК. (Задумчиво, словно вспомнил что-то, произносит в пустоту). А Мишка правильно сделал, что тогда уехал.
ЗАНАВЕС.
*Баклажан – человек, не знающий обсуждаемой темы (Словарь Молодежного Сленга)
