Ходырева Юлия,
16 лет, Россия, Пермский край, Город Пермь, ученица 10 класса МАОУ «СОШ №27» города Перми
Урок человечности
Эту историю я когда-то вечером давным-давно слышал от старого деревенского деда, который в прежние годы частенько сидел на завалинке перед трухлявой, уходившей под землю избушкой. Крышу домика обвивал хмель, в узенькое окошко дышал свежей сладостью шиповник.
Устроив меня, четырех лет отроду недоразумение, на суховатом колене, дед обнял коричневатой, загорелой на солнце натруженной рукой и начал одну из своих чудаковатых сказок.
- Одни говорят, что люди взялись от обезьян: дескать, была одна такая обезьяна, которая вдруг взяла, встала сначала на две ноги, камнями и палкою научилась пользоваться, да и потом покликала соседа, чтобы и того огреть палкою-то по хребту! – он усмехнулся по-мальчишески, будто был едва старше. – Я в это не верю. Другие говорят, будто прилетели инопланетяны, поселили своих и улетели, но кто своих-то, родную кровь, родных земляков бросит?! Я и в это поверить не могу. А некоторые говорят, будто Бог все сотворил по подобию своему, только вот думают отчего, будто он и Отец, и Сын, и Дух Святой? Так и не объяснили. Он фыркнул.
- Бог – он Бог и есть, да я по разумению решил, что не в того веруем. Вернее, не так. Если уж во что и верить, так в Землю, в Природу. И звать ее – Матерью. Вот не было ничего: солнца не было, не было моря, была Темнота. Страшная. Зашуршала однажды темнота, загудела, и явила одно единственное семечко. Упало оно, да и лежало ничком. Темнота, заскучав, под семечком почесала себя – поцарапалась, а семечко в ранку попало, глубоко село. Тьма и хнычет, и воет – не выходит семечко. И зарыдала Темнота, попали на ранку слезы. Семечко слезу впитало и шевельнулось, корешок беленький высунуло, а стороною-то не той – Темнота еще горше плачет, а коснуться – больно. А семечко слезы впитывает, да знай себе растет. Воет мрак, стонет, а семечко уж и не семечко – стебелек, а у стебелька листики развернулись, бутончик поднялся и раскрылся, широкий стал – подсолнухом поднялся, светят, греют желтые лепестки. Возопила Темень в последний раз и упокоилась. Опала земелькою, разровнялась черненькою.
А кругом – окиян из слез, а от окияна по земельке побежали ручеёчки, расширились, родимые, реченьками стали. Где темно было, теперь свет, да пух белый подсолнуховый – облака. Долго ли, коротко ли, да вызрел подсолнух, а не весь: упали семена на землю. Одни под землю ушли – стали потом деревьями, травой, да и подсолнухами стали, только ростиком малыми. Вторые уплыли в окиян, по рекам разнеслись, а другие – боком на землю легли, обратились рыбами, зверьем, птицами. Третьи падали, об землю раскололись, из беленьких сердцевинок их получилися люди.
Было среди всех семян особенное, легло в землю, да и поклялося человеческим голосом защищать род людской – звали его Природою.
Только вот люди ни в чем ей не клялись. Дерева рубят, зверье убивают, друг друга убивают, а еще энту, как ее, бомбу, ой! Бомбою-то ранят, снарядами земельку ровняют! Да не вырастет там уже ничего – умерла земелька, второй и последний раз. Ей веточку поломай – пальчик отруби! Деревцо – ножиком ее, живую! А зверя-то как нещадно… А человека!
А бомба-то! Это же язва кровоточащая, страшенная напасть, там, где взорвалося, как язва сибирская: кругом красно, серединка – черная… Не ценят, слепцы!
Дед не выдержал, расчувствовался. По щекам его текли слезы…
- Вот пальчик-то! – грозно прикрикнул он, да и сунул мне под нос руку с ампутированным, рассказывали, давно еще пальцем.
У меня, маленького, самого слезы навернулись: как так – пальца нет!
- Не ломай цветущую ветку! Не убий зверя, кроме как в лютый голод! Ужика, ежика угощай! А с человеком – приветлив будь, со всяким, иначе на что ты человек! Природа – и мать наша, и дом. А дома ли сорят?
- Не сорят, - взвыл я.
- Матери пальцы ли ломают?
- Не лома-а-а-ют! – здесь на крик мой обернулась соседка-бабушка.
- Ну-ну, полно, копеечка, славный будешь рубль, ежели запомнишь, - ласково трепал меня тогда по голове старичок.
Я вырос. Много лет прошло, но знаете до сих пор, видя, как кто-то ломает ветку дерева, я вспоминаю пустое, ровное место, где должен быть палец, которого нет, и пытаюсь ему растолковать простую и сложную вещь, которой ни в одной школе не научат: человек из природы вышел и жить в ней будет, а дом свой, мать свою беречь надо не менее, чем себя.
